Стоит мне выйти, как я слышу собачий лай. Громкий лай множества собак, доносящийся из переулка. И шипение. Так, словно самая большая и злая кошка, может шипеть только гарпия.

Кругом валяется мусор и хлам, но нет ничего, что можно использовать в драке. Я хватаю несколько кусков льда. Мои школьные ботинки скользят на заледеневшем асфальте, и я падаю. Леггинсы рвутся.

В переулке темно, но мрак не кромешный, а городской. Мне хорошо видно собак. Их три, они подпрыгивают на задних ногах, стремясь забраться в мусорный контейнер. Одна псина светлая, на ее шкуре отчетливо видны следы былых драк. Две другие — темные.

Гарпия склоняется с края контейнера, расправив крылья, будто мультяшная орлица, и пытается клевать собак.

Глупое создание не понимает, что без клюва это вряд ли получится. Я швыряю ледяной осколок в светлую собаку, самую крупную из трех. Она скулит. И тут гарпия изливает на собак поток рвоты. На всех трех сразу.

Боже, какая вонь!

Полагаю, что в конечном итоге клюв гарпии не нужен. Собаки мгновенно перестают рычать и скалиться, и убегают, скуля и поджав хвосты. Я скидываю с плеча рюкзак и хватаю за одну лямку рукой, в которой нет льда.

Рюкзак тяжелый, им можно больно ударить, но я не успеваю стукнуть собаку прежде, чем та на полном ходу врезается в меня. Рвота гарпии попадает мне на ногу, и жжется как кипяток даже сквозь леггинсы. Я едва удерживаюсь, чтобы не схватиться за место ожога. Измазать в рвоте еще и рукавицу, а заодно обжечь руку — просто отличная идея. Вместо этого я принимаюсь тереть обожженное место грязным куском льда, одновременно ковыляя к гарпии.

Услышав мои шаги, гарпия шипит, таращась на меня горящими, будто зеленые факелы, глазами. Узнав меня, она успокаивается. Складывает крылья — аккуратно, словно монашка, поправляющая юбки прежде чем сесть на скамейку — и обращает на меня уже привычный тусклый взгляд.

— Потри ногу снегом, — говорит гарпия. — Или хорошенько промой водой. Жжение должно ослабнуть.

— Это же кислота!

— Учитывая, что мы едим, — отвечает гарпия, — чем еще, по-твоему, это могло быть?

Мне не хватает находчивости, чтобы придумать умный ответ, и вместо этого я спрашиваю:

— Ты можешь летать?

Вместо ответа гарпия вновь расправляет бронзовые крылья. Их размах — от одного края контейнера до другого, и даже чуть больше.

— По-твоему, с такими крыльями летать невозможно? — спрашивает гарпия.

И почему она всегда отвечает вопросами на вопросы? Так обычно делают маленькие дети, и меня это бесит.

— Вовсе нет, — говорю я. — Но я ни разу не видела тебя в полете. Ни разу.

Гарпия осторожно складывает крылья.

— В моем царстве нет ветра. Но сейчас я легка, я пуста. Если бы ветер поднялся, если бы я могла забраться выше…

Я опускаю рюкзак у мусорного контейнера. На него тоже попала рвота гарпии, и надевать его я не собираюсь.

— А если я тебя подниму?

Крылья гарпии едва заметно вздрагивают, словно она опять хочет их расправить. Но она отступает и щурится, подозрительно улыбаясь мне кривозубым ртом.

— А что тебе с этого?

— Мы же подруги, — отвечаю я.

Гарпия смотрит на меня прямо, по-человечески, а не по-птичьи. Она долго молчит, и мне начинает казаться, что она хочет, чтобы я ушла, но за мгновение до того, как я уже готова развернуться и зашагать прочь, она кивает.

— Отнеси меня на пожарную лестницу, — говорит гарпия.

Я забираюсь на мусорный контейнер и взваливаю гарпию на плечи, чтобы отнести на пожарную лестницу. Гарпия тяжелая, спору нет, особенно когда я поднимаю ее над головой, чтобы перебраться через перила. Чтобы ухватиться за лестницу, мне приходится подпрыгнуть и раскачаться, как на трапеции на уроке физкультуры.

Леггинсам конец. Нужно будет придумать разумное оправдание для мамы Элис. Что-нибудь, что не будет откровенной ложью.

Наконец мы добираемся до платформы. Я приседаю, и тяжелая, вонючая гарпия выпрямляется, цепляясь за мои плечи поломанными, грязными когтями. Даже думать не хочу, чем она может меня заразить, если поцарапает. Здравствуй больница, капельница, антибиотики и прочие приятные вещи. Но гарпии удается балансировать на мне так, словно она всю жизнь этим занималась, и ее большие чешуйчатые пальцы проминают жировую прослойку, не пронзая кожу.

Я хватаюсь обеими руками и подтягиваюсь к пожарному выходу. Это тяжело, даже несмотря на то, что мой рюкзак остался внизу. Гарпия весит значительно больше рюкзака и, кажется, с каждым шагом становится все тяжелее. Моя задача усложняется тем, что мне приходится балансировать на цыпочках, чтобы не перебудить весь дом.

После каждого пролета я останавливаюсь перевести дух, но, когда мы добираемся до верха, мои лодыжки трясутся, как выхлопные трубы у «харлей-дэвидсона». Я представляю, что и шума от меня столько же, и смеюсь. То есть, тихо хихикаю — смеяться в полный голос нет сил. Я переваливаюсь через последние перила, и гарпия спрыгивает.

— Достаточно высоко?

Гарпия даже не смотрит на меня. Она глядит на темную, пустынную улицу, и расправляет крылья. Гарпия права: я одинока. Всегда была и всегда буду одинока.

Теперь и она меня покинет.

— Я умираю! — кричу я, когда гарпия срывается с площадки.

Я никогда никому этого не говорила. Мама Элис рассказала мне, когда мне было пять, но с тех пор я никому этого не говорила.

Гарпия устремляется вперед, сильно хлопает крыльями, и возвращается на площадку, усаживаясь на перила. Она вытягивает кривую шею и склоняет голову, уставившись на меня.

— У меня ВИЧ, — говорю я, прикладывая руку к тому месту на теле, где остался шрам от гастростомической трубки. Этот шрам у меня с раннего детства.

Гарпия кивает и снова отворачивается.

— Я знаю, — говорит она.

Наверное, мне стоило бы удивиться тому, что гарпия это знает, но я не удивляюсь. Гарпии много чего знают. Я задумываюсь, не любит ли меня гарпия лишь за то, что я, по сути, тоже мусор. Вдруг я нужна ей только потому, что моя кровь ядовита?

Мой шарф разматывается, и я замечаю, что на новом зимнем пальто оторвалась пуговица.

Мои слова кажутся мне странными, и я повторяю их. Пытаюсь осмыслить их и почувствовать, как они звучат на языке.

— Гарпия, я умираю. Я умру не сегодня и не завтра, но, вероятно, раньше срока.

— Немудрено, ты ведь не бессмертна, — отвечает гарпия.

Я широко развожу руки. Они замерзли даже в рукавицах. Была не была.

— Возьми меня с собой.

— Тебе не хватит сил, чтобы стать гарпией, — отвечает гарпия.

— Хватит, — я скидываю свое новое зимнее пальто, подаренное пожарной охраной, и бросаю на лестницу. — Я устала быть одна.

— Если хочешь отправиться со мной, тебе придется перестать умирать. И перестать жить. Менее одинокой ты не станешь. Ты человек, и, если останешься, твое людское одиночество рано или поздно пройдет. А если полетишь со мной, оно останется с тобой навеки, — говорит гарпия.

У меня кружится голова, и не только от недостатка воздуха.

— Меня приняли в колледж, — говорю я.

— Хороший старт для будущей карьеры, — отвечает гарпия.

— Ты ведь тоже одинока. Но я, в отличие от тебя, сама решила быть одна. Так будет лучше.

— Я же, в конце концов, гарпия, — говорит гарпия.

— Мама Элис говорит, что Бог никогда не посылает нам испытаний, с которыми мы не сможем справиться.

— А когда она это говорит, то смотрит тебе в глаза? — спрашивает гарпия.

— Забери меня с собой, — прошу я.

Гарпия улыбается. Улыбка гарпии выглядит жутко, даже когда смотришь на нее вполоборота.

— Дезири, не в твоей власти лишить меня одиночества, — говорит гарпия.

Она впервые называет меня по имени. Я и не подозревала, что она его знает.

— Келено, у тебя есть сыновья, сестры и возлюбленный. Далеко, во дворце Западного ветра. Разве ты можешь быть одинокой?

Гарпия оборачивается и смотрит зелеными-презелеными глазами.

— Я не называла тебе своего имени, — произносит она.

— Твое имя — Тьма. Ты назвала мне его. Ты сказала, что я нужна тебе, Келено.

От холода мне больно, я с трудом могу говорить. Я отступаю и поеживаюсь. Без пальто я замерзаю, мои зубы стучат друг о друга, словно несмазанные шестеренки какого-то механизма. Я обхватываю себя руками, но толку мало.

Я не хочу быть как гарпия. Она мерзкая. Это ужасно.

— Под покровом грязи я сияю. Я спасаюсь. Решила всегда быть одна? Так докажи, что готова на это.

Я не хочу быть как гарпия, но быть собой мне тоже не хочется. Мне никуда от себя не деться.

Если я отправлюсь с гарпией, то уже никогда не сбегу от себя.

Небо светлеет. Когда солнечный свет упадет на гарпию, ее грязные перья засияют металлическим блеском. Я уже могу различить отдельные облака на горизонте, будто чернильные пятна на бледном листе зари. Зарю, конечно, среди высотных зданий не увидишь. Прогноз не обещал ни снега, ни дождя, но буря все равно надвигается.

— Я нужна тебе лишь из-за своей гнилой крови. Лишь потому, что от меня все отказались.

— Я способна превращать мусор в бронзу, — отвечает гарпия. — Гниль я превращаю в силу. Если хочешь отправиться со мной, тебе придется стать такой, как я.

— А это всегда настолько трудно?

— Дитя, я не лгу. Чего тебе хочется на самом деле?

Я открываю рот, еще не зная ответа, но, когда он слетает с губ, я понимаю, что этого мне не может дать ни мама Элис, ни учебный грант.

— Волшебства.

Гарпия переминается с ноги на ногу.

— Я не могу тебе этого дать. Тебе придется научиться самой.

Внизу, под подушкой, лежит письмо. На другом конце города, в доме с кирпичными стенами, живет доктор, который тоже пишет мне письма.

Дальше по улице — школа и церковь, где мне обещают рай после смерти, если я буду хорошо себя вести.

Вдали — рассвет и буря.

Мама Элис будет переживать. Мне ее жалко. Она такого не заслуживает. Когда я стану гарпией, буду ли я переживать за других? Если буду, то всегда или нет?

Я представляю, как из-под жирового горба прорастают перья.

Цепляюсь пальцами за перила и взбираюсь на них. Они покрыты ржавчиной и льдом, и мои школьные ботинки скользят. Я на высоте шестого этажа, подо мной — уличные фонари. Я раскидываю руки.

Упаду — ну и пусть.

История любви, возможная только в Нью-Йорке.