Это было непривычно и требовало тренировки. Враг мог появиться в любую минуту, поэтому Мэттью требовалось как можно скорее решить, как вести себя в маленьком теле и как пользоваться его инстинктами.

Марион отступила, укрываясь в нише недалеко от калитки. Мэттью прижался к ней и почувствовал, что ее сердцебиение участилось. Он закудахтал ей в ухо.

— Тсс.

Было бы хорошо, если бы кокатрис появился как можно скорее. Если чары развеются, он может оказаться в весьма неловкой ситуации. Но все компоненты были представлены — алкоголь, талант, невинность — и, образно говоря, поднесены твари на ее собственном дворе. Где бы сейчас не гнездился кокатрис, он обязан был прийти посмотреть.

Не успел Мэттью подумать об этом, как услышал пение.

Девушки вели слежку уже очень долгое время, когда доктор Ш с женщиной заговорщицки переглянулись и вошли через ржавую калитку в какую-то подворотню. Джина осторожно, чтобы ее не заметили, перешла дорогу и укрылась в дверном проеме ближайшего подъезда. Спустя мгновение Кэти услышала звон бьющегося стекла и глухой стук.

Кэти пристроилась к Джине, нервно потирая руки. Этот район пользовался дурной славой.

— Тупик, — сказала Джина, когда к ним присоединилась Мелисса. — Либо они войдут внутрь, либо останутся здесь.

— Прямо здесь?

Джина подмигнула.

— Хочешь заглянуть?

Кэти с Мелиссой обменялись взглядами, и Мелисса решилась:

— Давай.

Друг за дружкой они вышли на тротуар, стараясь не наступить на жвачку и непонятные маслянистые пятна. Вышло так, что Кэти оказалась впереди, а Джина с Мелиссой — на шаг сзади. Кэти приходилось то и дело оборачиваться, проверяя, не отстали ли подруги.

Остановившись в паре футов от сломанной калитки, она постаралась успокоиться. Не вышло, и Кэти, собрав волю в кулак, двинулась дальше.

Стоя у стены и вытянув шею, она могла видеть сквозь решетку все происходящее в подворотне. Доктор Ш и полицейская начертили на асфальте пентаграмму, достали из коробки черного петуха и что-то сделали с его головой и лапами. Кэти вздрогнула, ожидая, что за этим последует кровавое обезглавливание, но вместо того доктор Ш отправился в центр пентаграммы и надел на себя наручники. Кэти стало немного смешно. Затем профессор надел на голову клобук, женщина еще что-то начертила и обошла круг, поливая асфальт из фляжки.

Вскоре петух принялся брыкаться, а вот доктор Ш стоял смирно. Женщина освободила петуха и он тут же вскочил ей на плечо.

— Бред какой-то, — прошептала Мелисса, прижимаясь к Кэти, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Ничего себе, — довольно громко сказала Джина. — Вы только послушайте!

Кэти обернулась, чтобы попросить Джину вести себя тише, но в этот момент тоже услышала. Она сделала глубокий вдох, словно вдыхая саму мелодию. Ее футболка натянулась на груди. Музыка распирала легкие, живот, буквально надувая ее. Мелисса заскрежетала зубами и схватила Кэти за плечо.

— Черт, что происходит? — спросила она.

— Какая красота, — Кэти шагнула вперед, освобождаясь от хватки Мелиссы.

Она направилась к женщине, петуху и профессору. Подняв руки, она закружилась, чувствуя в ногах удивительную легкость. Кэти будто шла по цветочной поляне. Не глядя под ноги, она прошла прямо по куче мусора, которую волшебники собрали, расчищая двор, и наступила на стекло.

Наполовину разбитая бутылка окончательно раскололась под ее ногой. Стекло впилось в мягкую подошву теннисной туфли, но Кэти не обратила на это внимания и сделала еще шаг. Снова раздался хруст стекла.

Из-за музыки Кэти его даже не услышала. Хор звонких голосов становился все громче.

— Звучит так, будто крысу сунули в мешок с молотками и потрясли, — простонала Мелисса и едва не взвизгнула. — Черт, Кэти, что с твоей ногой?!..

В туфле было что-то влажное и липкое. Кэти решила, что наступила в грязную лужу. Она опустила голову, чтобы взглянуть. Или в лужу крови.

Что ж, ноги она уже промочила, а невидимые певцы были где-то рядом. Она шагнула дальше. Мелисса попыталась схватить Кэти за руку, но пальцы лишь скользнули по запястью. Кэти услышала, как подруга забавно всхлипывает, будто только что пробежала длинную дистанцию и никак не может перевести дух.

Каким-то образом Джина обогнала ее и шла впереди, пиная мусор сандалиями. Под ногами Джины хрустело стекло, за ней оставались кровавые следы. Такой грязной подворотни Кэти никогда прежде не видела. Здания вокруг были чахлыми, насквозь изъеденными плесенью. Некогда красный кирпич был покрыт копотью и цементной крошкой. У стены что-то пошевелилось. Вспыхнул свет, будто солнечный луч пробился сквозь занавеску, и тут же глазам Кэти предстало прекрасное, яркое, переливающееся нефритовым, фиолетовым и лазурным, пышное оперение, какому позавидовали бы павлины и райские птицы. Увенчанная гребнем голова чудесной птицы была запрокинута, из горла лилась прекрасная песня. Крылья укутывали птицу, словно мантия, а на перьях скакали солнечные зайчики.

Джина по-прежнему была впереди, заслоняя ее от птицы. Кэти потянулась, чтобы оттолкнуть Джину, но та внезапно упала навзничь, и Кэти просто переступила через нее. Она в жизни не видела ничего более прекрасного. Не слышала ничего более прекрасного.

Ах, она же слепая, бедная птичка слепая! Кто-то выбил ей глазки! Старые раны затянулись серыми шрамами. Птица ничего не видела, но все равно пела.

Кэти протянула руку, чтобы прикоснуться к птице, не понимая, почему кричит Мелисса.

Мэттью заметил, как две девушки бегут по камням и стеклу, но он не успел бы до них добраться, даже если бы сильно постарался. Даже если бы заметил их раньше и мог летать быстрее, чем это делает петух. Он увидел, что его тело также отреагировало — бросилось к границе пентаграммы, принялось кружиться, но тщательно выставленные защитные глифы сдержали его, и тело, ударившись о невидимый барьер, соскользнуло на асфальт. Наблюдать за собой со стороны было необычно.

Марион и рыжеволосая девушка рухнули на землю. Марион пыталась ползти к бегущим девушкам, зажимая руками уши, а Мелисса Мартинчек свернулась клубком и закричала.

Тут Мэттью наконец увидел кокатриса.

Сперва, краем глаза — движение. Легкое колебание чего-то кирпично-красного и цементно-серого. Шкура кокатриса была окрашена неровными пятнами, сливавшимися с темной стеной. Тварь была крупнее петуха, но не намного. Петушиное сердце Мэттью закипело гневом при виде красного гребня и ниспадающего водопадом хвостового оперения кокатриса. Забив крыльями, он ринулся на него, будто самец куропатки, выскакивающий из укрытия.

Кокатрис тут же сбросил маскировку, окрасившись яркими красками. По его оперению, как по бензиновой пленке, потекли радужные разводы. Девушки потянулись к нему; их ноги кровоточили, пронзенные множеством острых осколков, руки дрожали.

Мэттью увидел, как они упали. Яд уже глубоко проник в их организм; тела девушек забились в конвульсиях, на губах выступила пена.

Он издал воинственный, исполненный гнева клич. Его охватила кровавая ярость. Шпоры висели на ногах тяжким грузом, но крылья были сильнее, мощно разрезая воздух. Мэттью ударил со всех сил, метя твари в горло.

Радужные и черные перья сплелись воедино; уворот, удар, стремительный косой выпад. Шпора Мэттью зацепила лишь оперение, и кокатрис нанес ответный удар, по-змеиному вытянув шею. Жемчужно-желтые капли брызнули с чудовищных, не сочетающихся с острым клювом, клыков; петушиный хвост кокатриса сложился, открыв серое, свитое кольцами змеиное тело.

Мэттью прижал крылья, но яд все равно прожег в них несколько дыр. Отпрянув, он контратаковал, целясь кокатрису в глаз, и лишь теперь заметил, что в этом не было смысла — на месте глаза была старая, давно зарубцевавшаяся рана. Черный петух был устойчив к яду и смертоносному взгляду кокатриса, и все, что нужно было Мэттью — это ранить тварь.

Вот только это был не кокатрис, точнее, не совсем кокатрис. Кокатрисы не умели выводить соловьиные трели и маскироваться. Мэттью решил, что его, должно быть, высидел хамелеон, а не змея, как обычно. Он взлетел, понимая, что сейчас не лучшее время для долгих раздумий.

Перед ним был какой-то странный гибрид.

Везет как утопленнику.

Тварь взлетела за ним, и Мэттью ринулся вниз, спасаясь от преследования. Тело петуха особой аэродинамичностью не отличалось. Он наносил удар за ударом — в спину твари, в крыло, в грудь. Грудные кости кокатриса-гибрида были крепкими, словно бронированными, пробить их шпорами было невозможно. А вот ударить между ребер сверху…

Чудовище сместилось в сторону, и Мэттью промахнулся. Слепая тварь ухватила его зубами за крыло. Боль, горячая и тягучая, растеклась по плечу до самых костей. Увлекаемый монстром, Мэттью устремился вниз, громогласно кудахтая. Сплетясь в клубок, они покатились по асфальту. Кокатрис ослабил хватку, и Мэттью заверещал — одновременно от боли и гнева. Поврежденное крыло волочилось за ним; брызгала кровь, рана дымилась от яда, но Мэттью заставил себя взмахнуть им и подняться, чиркнув шпорами по камню. Это не осталось незамеченным, и кокатрис грозно зашипел.

Они вновь схлестнулись, грудь к груди. У Мэттью были шпоры, на стороне кокатриса было преимущество в массе, а также когти и витой, словно кнут, хвост. Крылья с шумом сталкивались и переплетались. Кокатрис прекратил петь, и Мэттью услышал плач — человеческий плач.

Когти кокатриса поспевали за каждым его выпадом. Влево, вправо. Крылья колотили Мэттью по голове, клюв то и дело норовил ударить в лоб. Что-то лопнуло, и кровь залила клюв и лицо Мэттью. Он перестал видеть правым глазом. Освободив левую лапу, он нанес несколько отчаянных ударов. Шпора легко пронзила плоть; прохладная, не теплее воздуха, кровь кокатриса брызнула на Мэттью. Высиженные змеями, кокатрисы были хладнокровными.

Кокатрис выл и отбивался; Мэттью едва не потерял второй глаз. Его заливало кровью кокатриса. Перья слиплись, приклеились к коже. Кровь тоже была ядовитой, и не только она — дыхание, взгляд, пение. Чудовище буквально сочилось ядом.

Наконец кокатрис упал, прижав Мэттью своим телом. Повернув голову, Мэттью единственным глазом увидел, как Марион тащит Мелиссу, подхватив под мышки. Мелисса сопротивлялась, рвалась к отравленным телам подруг. Прикасаться к ним было нельзя — зараженные кокатрисом, они теперь тоже были ядовиты. Даже камень, на который попала капля крови чудовища, мог убить.

Яд был смертелен, и спасения от него не было. Даже его самопожертвование, даже неосознанное самопожертвование черного петушка, не имело значения.

Со сломанным крылом, с единственным глазом, Мэттью повалился на спину, даже не выдернув из брюха врага шпору, и зарыдал.

Квартал оцепили, близлежащие здания закрыли, гибель людей списали на разлив химикатов. Обеззараживание территории взяли на себя другие члены прометеанского клуба. Вернувшийся в привычное тело Мэттью отнес израненного петушка к знакомому ветеринару. По настоянию Мэттью (процедуры в любом случае оплачивала Джейн) птице ампутировали одно крыло и прочистили глазницу. Спасенный от эвтаназии, петушок был отправлен на ферму, где ему предстояло провести остаток дней в облике кривого, хромого пирата. При должной удаче у него впереди была еще долгая жизнь и много, много отпрысков.

Не самая плохая участь для петуха, решил Мэттью.

Всю бумажную волокиту взяла на себя Марион. В благодарность Мэттью сводил ее в ресторан. Она больше не пыталась к нему приставать, и они расстались друзьями. Это наверняка была не последняя их встреча.

Самым тяжелым испытанием стала церемония прощания со студентками. Они были первокурсницами, и Мэттью не успел близко с ними познакомиться. Он чувствовал ответственность за их гибель, но выступать с речью казалось ему лицемерным, поэтому он лишь подписался в гостевой книге и всю церемонию молча просидел на заднем ряду, одетый в свой лучший черный костюм.

Кэтрин Берквист похоронили в ее родном Эпплтоне, штат Висконсин, и Мэттью не смог там присутствовать. А вот похороны Реджины Гомес проходили на католическом кладбище во Флашинге. Гроб был украшен белыми искусственными цветами. Собралась вся семья Джины — женщины в черных вуалях, мужчины в черных шерстяных костюмах. Друзья — в черных или темно-синих. На Мелиссе Мартинчек были надеты приталенное платье и кардиган. У могилы она робко и едва заметно улыбнулась Мэттью.

На кладбище стоял столь терпкий запах лилий, что на обратном пути Мэттью дважды вырвало.

На следующий день Мелисса зашла к нему в перерыве между занятиями. Мэттью сидел за столом, задумчиво обхватив голову руками. Услышав стук в дверь, он приподнялся, но, подумав, уселся обратно. Спустя полминуты запертая дверь открылась. Петли скрипнули, и на пороге появилась Мелисса со студенческим удостоверением в руке.

— Замок отодвигается, — сказала она. — Джина меня научила. Я услышала, как скрипнул стул, и поняла, что вы на месте.

Произнося имя Джины, она запнулась.

— Входите, — сказал Мэттью, приглашая Мелиссу присесть в пыльное оранжевое кресло. Та заперла за собой дверь и села. — Хотите кофе?

Мэттью заварил себе кофе в кофеварке, но так и не налил. Мелисса покачала головой. Мэттью хотелось накричать на нее — «Как вы там оказались?!», «Зачем вы туда потащились?!», — но вместо этого он лишь поник головой. Взяв в руку нож для бумаги, он провел по тупому краю пальцем и произнес:

— Я сожалею.

Его голос дрожал. Слова не сразу сорвались с языка.

Мелисса сделала пару глубоких вдохов. У нее вырвался смешок — истерический, не веселый.

— Вы ни в чем не виноваты, — сказала она. — Я до сих пор не могу понять, что случилось, — она подняла руку, не давая ему вставить слова. — Я не… я не хочу знать. Просто помните, что я вас не виню.

Мэттью поднялся. Взял кружку, налил кофе себе и Мелиссе, не спрашивая добавил сливок и сахара. Кофе пойдет ей на пользу. Белки глаз девушки были красными, веки опухли так, что было отчетливо видно слизистую оболочку. Мелисса машинально взяла кружку.