Мэлоун постоянно чувствовал, что за окружающей реальностью скрываются неведомые тайны. В юные годы он ощущал незримую красоту и упоительный восторг всего мироздания, был поэтом, но бедность, горе и бегство из родной страны вынудили его обратить свой взгляд к более темным сторонам сущего, и теперь его волновали лишь тени зла вокруг. Его повседневная жизнь превратилась в фантасмагорию наблюдений за призрачным злом, то сверкающим зловещей ухмылкой гнилостного нутра на манер Бирдсли[2], то прячущим ужасы за самыми обыденными образами и предметами, как в неброских, менее известных работах Гюстава Доре. Зачастую он считал благом насмешки большинства интеллектуально одаренных людей над сокровенными тайнами, полагая, что, если блестящие умы когда-либо соприкоснутся с таинствами, хранимыми древними, низменными культами, результат будет настолько поражающим, что не только погубит наш мир, но и пошатнет столпы самой вселенной. Без сомнений, все эти размышления были весьма мрачными, но его острый ум и крепкое чувство юмора успешно сводили их на нет. Мэлоун довольствовался тем, что его убеждения воспринимались так однобоко, а запретные видения – так легкомысленно; нервный недуг, до поры скрытый, внезапно одолел его, лишь когда чувство долга швырнуло его в адскую бездну откровений.

Он уже какое-то время числился на участке Батлер-стрит, когда его внимание привлекло происходящее в Ред Хуке. Ред Хук представлял собой лабиринт, где обитала разнородная нищета, находившийся близ старинного портового района напротив Говернорс-Айленд, с грязными улицами, что взбирались от набережной в гору, где длинные, обветшалые Клинтон-стрит и Корт-стрит вели к зданию Бруклинского муниципалитета. Дома здесь были большей частью кирпичными, строились с первой четверти до середины девятнадцатого века, а некоторые глухие улочки и закоулки несли оттенок притягательной старины, в классической литературе именуемый «диккенсовским». Не стоило и пытаться распутать загадочный клубок корней местного населения; сирийцы, испанцы, итальянцы и негры оставили здесь свой грязный след, здесь же встречались и потомки скандинавов и коренных американцев. В этом бедламе на сотнях языков говорил порок, и чужеземные крики вторили плеску маслянистых волн, бившихся в заросшие грязью сваи, и чудовищной органной литании свистков из гавани. Когда-то давно здесь можно было наблюдать куда более радостную картину: светлоглазые моряки жили на нижних улицах, а верхние на холме украшали добротные, большие здания. Пережитки славного прошлого можно было увидеть в постройках, сохранивших следы изящества, изредка встречавшихся благородных церквях, местами мелькали оригинальные детали предшествующей культуры – лестница с истертыми ступенями, обветшалый подъезд, изъеденные червями декоративные колонны или пилястры, фрагменты садов с покосившейся, проржавевшей оградой. Дома в основном возводились из цельных каменных блоков, и периодически попадавшиеся башенки со множеством окон напоминали о днях, когда здесь жили капитаны и судовладельцы, наблюдая за морем.

Из этого переплетения плотской и духовной гнили в небо возносятся богохульства на сотне наречий. Толпы галдящих и распевающих бродяг шатаются вдоль дорог и улиц, изредка чья-то рука незаметно гасит свет и опускает занавески, и чернявые, погрязшие во грехе лица исчезают из окон, стоит появиться кому-то из случайных посетителей. Полицейские потеряли всякую надежду навести здесь порядок и вместо этого пытаются оградить внешний мир от этой скверны. При звуках приближающегося патруля воцаряется призрачная тишина, и никто из задержанных здесь не сотрудничает с полицией. Преступления, что совершаются здесь, своей разнородностью не уступают количеству местных диалектов, в диапазоне от контрабанды рома и нелегальной иммиграции, различной степени беззаконного и аморального поведения до убийств и тяжких увечий в самых гнусных проявлениях. В том, что уровень преступности здесь остается на определенном уровне, нет заслуги местного населения, если только не вменять ему в заслугу искусство заметать следы. В Ред Хук прибывают многие, но немногие покидают его, во всяком случае, посуху – и у тех, кто держит язык за зубами, шансов куда больше.

В текущем положении дел Мэлоуну чудился еле уловимый дух тайн куда более ужасных, чем любой из грехов, порицаемых горожанами и оплакиваемых священниками и филантропами. Как тот, в ком сила воображения сочеталась с научным подходом, он понимал, что в условиях беззакония современным людям свойственна жуткая склонность следовать порочным, инстинктивным моделям полупримативного, дикого поведения в повседневной жизни и религиозных обрядах, и подобно антропологу он, содрогаясь, наблюдал за песнопениями и богохульством процессий, состоявших из мутноглазых, покрытых оспинами молодых людей, шествовавших по улицам в темный предрассветный час. То и дело можно было видеть кучки этих юношей; иногда они зловеще скалились на перекрестках, иногда на дешевых инструментах играли пугающую музыку у подъездов, иногда, одурманенные, клевали носом или нецензурно бранились за столиками закусочных у муниципалитета, иногда шептались у обшарпанных таксомоторов, припаркованных у высокого крыльца разваливающихся домов с плотно занавешенными окнами. Он смотрел на них с дрожью и великим интересом, в чем не мог признаться своим сослуживцам, так как видел за ними чудовищную связующую нить тайной преемственности, некий дьявольский, сокровенный древний образец, всецело лежавший за пределами и куда глубже омерзительной массы их преступлений, образа жизни и притонов, учет которых столь добросовестно и тщательно вела полиция. В душе он был уверен, что они являются наследниками какой-то безобразной первобытной традиции, носителями вульгаризированных, извращенных обрывков знаний культов и обрядов старше, чем само человечество. На это указывали согласованность и неслучайность их действий, и это проявлялось в слабом подобии порядка, таившегося под их внешней неряшливостью и запущенностью. Он не напрасно читал труды, подобные «Ведовским культам Западной Европы» мисс Мюррей[3], и точно знал, что вплоть до наших дней среди крестьян и в тайных обществах систематически практикуются внушающие страх негласные собрания и оргии, корнями уходящие в темные верования, предшествующие индоевропейскому миру, в расхожих преданиях именуемые черными мессами и ведьмиными шабашами. Он ни на мгновение не сомневался в том, что эти адские пережитки древнего туранско-азиатского колдовства и культов плодородия не вымерли полностью, и часто задавался вопросом, насколько они старше и мрачнее, чем самые зловещие из связанных с ними легенд.