Перевод А. Сухочева

Когда я приехал в деревню работать фельдшером, провалившись перед этим на вступительных экзаменах в колледже, мне больше всех приглянулась там Решиман. О ее красоте и изяществе я наслышался еще задолго до своего появления в деревне. Полицейский сержант, узнав о моем намерении ехать работать в Пандор, рассказал мне, что в изумительной по красоте долине Пандора немало мест, которые непременно стоит посмотреть, особенно пруд Лакшманы-джи[20], глубину которого до сих пор не сумели измерить даже англичане, и старый замок джагирдара-сахиба, четырехугольные башни которого золотом сияют на солнце. Правда, сейчас замок в полном запустении и пользуются им лишь, когда джагирдар-сахиб с гостями или его сыновья изволят охотиться в долине Пандора. А взять, к примеру, рощу дикорастущих кислых гранатов, раскинувшуюся в горах к западу от Пандора. В этих же краях — заросли батанга, дикие яблони, алыча, айва и миробалан. Побеги диких роз, словно руки возлюбленной, цепко держат в объятиях эти деревья. Из-под них, будто стыдливо улыбаясь, выглядывают нежные лепестки фиалок. Да, в долине Пандора есть много такого, на что стоит посмотреть.

— И тем не менее, если ты не встретишь там Решиман, — заключил полицейский, — считай, что ты ничего не увидел.

— Неужели? — недоверчиво спросил я.

— Клянусь! — тяжело вздохнув, ответил сержант, вскочил на коня и ускакал.

Я не сомневался в том, что полицейский, как всегда, сильно преувеличивал, и все же мне захотелось поскорее увидеть Решиман. Может, и вправду она такая красивая — настоящая пери? Конечно, не стоит придавать значения россказням полицейских. Для них любая женщина — красавица, будь она хоть из глины слеплена.

Сейчас-то я похож на старого общипанного петуха, который все еще хорохорится. А в те дни я был красив, и статен, и многие даже завидовали мне. Я слыл едва ли не первым красавцем на деревне. У меня было среднее образование, я получал жалованье — целых одиннадцать рупий в месяц, носил белые полотняные брюки, на голове — тюрбан с высоким султаном, на ногах — расшитые серебром башмаки, а лицо украшали длинные усы, круто загнутые — как руль велосипеда. Да, прошло время, когда я старался и мог показать себя. Теперь весна юности обернулась для меня осенней порой.

Эх, друг, что за денечки то были! Видел бы ты меня молодым. Мне очень нравится одно стихотворение Галиба[21]. Постой, постой… Нет, что-то не припомню… В голове вертится… а вспомнить не могу.

Да, так вот: стал я рассказывать тебе о Решиман. Но на чем остановиться?

Рассказать о глазах Решиман, о красоте ее бездонных синих очей? Они напоминали мне два чистых незамутненных озера, расположенных где-то высоко в горах, куда еще не ступала нога человека. Рассказать о нежных губах Решиман, нежных и робких, которые, казалось, сами стыдились своей красоты? О мраморных пальчиках ее белых рук, прекрасных, как бутоны лесной розы? О ее походке, словно Решиман — сама грациозная богиня весны, прилетевшая на крыльях ветра? О ее голосе, сладком, словно звук флейты пастуха, бродящего в сосновом лесу, и нежном, словно журчание холодного родника? Есть одно персидское двустишие, очень подходящее… Никак не вспомню, вертится на языке… Это строки Назири[22], нет, скорее, Араби[23]. До чего ослабела память. Ничего не держится в голове. Я стал забывать теперь, о чем только что говорил. Удивительно! А какая острая память была у меня в молодые годы!

…Вот такой была Решиман, красавица долины Пандора. Была она необычайно красива, и люди приходили издалека, чтобы полюбоваться ею. Каждый день отцу Решиман предлагали выкуп за нее. Давали и пятьсот рупий, и тысячу, и полторы, а один отчаянный парень готов был заплатить даже три тысячи рупий. Но отец ее, казалось, умел отвечать только отказом. Я по крайней мере не знал и не слыхал ни об одном человеке, в сердце которого он оставил бы хоть небольшую надежду. Бог ведает, что было у него на уме. Может, мечтал выдать дочь за какого-нибудь падишаха. Решиман и вправду была достойна шахского дворца.

Я давно уже говорил, что юность — большая беда, а любовь в юности — беда двойная. Как только увидел я Решиман, так сразу и понял, что в мире для меня существует лишь она одна. Я твердо знал, что если мне когда-то и суждено будет жениться, то женюсь я только на Решиман, далее если для этого придется убить ее отца или силой похитить девушку. Не добьюсь ее — стану прожигать жизнь, уничтожу всю ее семью, сожгу деревню, у нее на глазах брошусь с утеса в горный поток, но, пока жив, не допущу, чтобы кто-то женился на Решиман, будь то сам сын джагирдара. В юности ведь человек способен на безрассудные речи и поступки.

Так вот, господин хороший, любовь к Решиман завладела полностью моим сердцем. Мне было уж не до прививок, которые я должен был делать людям. Я гонялся за Решиман, как одержимый. Бывало, пойдет она к роднику набрать воды, а я уж там. Отправится в лес с пастухами, а я тем временем брожу поблизости с ружьишком. В ту пору я неплохо пел. Особенно удавались мне махия — любовные песни. Многим людям мое пение доставляло радость. Говорили даже, что не всякий мираси мог так хорошо исполнить махия. Ушли безвозвратно те золотые деньки. Теперь-то я только и делаю, что раз по десять на день кашляю. Ты вот живешь в городе, прислал бы мне хорошее лекарство. Иначе какой толк от того, что ты живешь в городе?

Да… и однажды это случилось… Возвращался я из соседнего села, где делал прививки от оспы. Был вечер. С запада тянул свежий ветерок. Шел я грустный — ведь целый день не был я в своей деревне и потому не видел Решиман. От печали на сердце я чуть слышно запел:

Тоска сдавила мне душу, глаза затуманились слезами, и мне стало жаль самого себя…

У дороги, неподалеку от деревни, росло большое абрикосовое дерево. Подхожу я ближе к нему и вижу — прислонившись к стволу и явно поджидая кого-то, стоит Решиман. Ее волосы золотыми прядями ниспадали на узкие плечи. Я так и застыл на месте.

Эти мгновения показались мне вечностью. Потом Решиман сказала… нет, проворковала своим нежным сладким голосом:

— Джи, почему вы все время преследуете меня?

— Потому, — ответил я, — что люблю тебя, что не могу жить, не видя тебя.

— Господин, все подруги дразнят меня, — продолжала Решиман. — Это нехорошо, что вы бегаете за мной. Вот стану ругать вас, тогда…

— А разве я запрещаю? Ругай сколько душе угодно. Я же буду слушать тебя, потом соберу твои ругательства, сплету из них гирлянду и повешу себе на шею.

— Я неученая, — ответила Решиман. — Мне не понять ваших речей. Очень прошу вас об одном — перестаньте преследовать меня. Отец сердится. Говорит: «Если мальчишка не возьмется за ум, убью его».

Я склонил перед ней голову:

— Вот моя голова. Отруби ее, если хочешь.

— Да разве я говорила, что хочу вашей смерти? — мягко упрекнула она.

— Я хочу собрать пыль, на которую ступала твоя нога, приложить ее к своему лицу и тут же с твоим именем на устах оставить бренный мир — вот моя единственная мечта, — приложив руку к сердцу, сказал я.

Решиман улыбнулась — не по-девичьи, по-женски. Она оторвала взор от земли и мгновение пристально смотрела на меня. Потом ее ресницы, словно легкие лепестки розы, опустились, и в следующий миг с громким смехом она уже бежала прочь. На бегу она оборачивалась, посматривая на меня.

Какое-то время я стоял недвижно, словно каменное изваяние. Потом припустился вслед за Решиман. Она бежала быстро, как молодая лань. Иногда до моего уха долетал ее звонкий смех. Шаг за шагом расстояние между нами сокращалось.

Я почти настиг ее, но она побежала еще быстрее.

И снова я догонял ее…

— Не смей… Не гонись за мной… Говорю тебе… Нехорошо это…

Я сделал последний рывок, схватил ее, поднял на руки:

— Говори, куда убежишь ты теперь?

— Отпусти. Сейчас же отпусти. Оставь меня, я пойду домой, — просила она чуть слышно.

Остановившись около чинары, я нежно опустил ее на зеленый ковер и сам, переводя дыхание, присел рядом.

— Никуда тебе не убежать от меня. Поняла?! — засмеялся я.

Она молча поправила свои растрепавшиеся волосы.

Мы были теперь далеко от деревни. Вечерняя заря погасла, но еще серебрилась, как нить, прозрачная вода в реке. Лес, покрывающий горы, утонул во мраке спустившейся ночи. Показались редкие звезды.

И тогда я спросил Решиман:

— Когда ты выйдешь за меня замуж?

— Никогда.

— Почему?

— Ты принадлежишь к касте тели, а я к моголам, — капризно ответила она.

— Ну и что же? — спросил я, взяв руку Решиман в свою. — Разве ты не любишь меня?

— Нет, конечно.

— Почему же ты сидишь в таком случае здесь со мной?

Решиман ответила взглядом, полным любви.

Потом, отчего-то вздрогнув, она задумчиво произнесла:

— Ох и попадет мне сегодня. Отец, наверное, ищет меня. Правда, я сказала, что пошла навестить тетю. Но сейчас ведь слишком поздно…

Я прервал ее:

— Такую вредную девчонку стоит хорошенько отстегать.

— Я уверена, ты никогда не ударил бы меня, — ответила Решиман.

— Конечно, — съязвил я, — ты ведь из моголов, а я тели.

Решиман положила на мое плечо свою тонкую руку, а потом бессильно уронила голову мне на грудь.

В этот миг мне показалось, что на небе весело засмеялись звезды, что нежные дрожащие облака в неведомой радости заплясали в свете луны, что порывы ветра, притаившиеся в листве чинары, запели песнь во славу вечной жизни. Я гладил длинные волосы Решиман, и счастье переполняло мое сердце. Когда же я, охваченный страстью, потерял над собой власть и коснулся губами ее губ, мне почудилось, что на ее губах я ощутил и сладость горного меда, и нестерпимый жар пылающего костра, и мучительную радость любви, и дарующее жизнь страдание.

Не смогу передать тебе, что я чувствовал в последующие восемь-десять дней. Ничего не помню. Жизнь текла, как нескончаемый чудесный сон, в котором были только я и Решиман. Словно хмель вскружил мне голову, словно только и слышалась мелодия чарующей песни. Деревня представлялась мне раем, а башни старого замка джагирдара-сахиба, словно золотые в сиянии солнца, казались удивительными и таинственными. Я чувствовал тогда, что вся вселенная: и природа, и птицы, и смех беззаботных пастухов — все создано для нас одних, для Решиман и меня. Все создано для нашего счастья.

Длилось это дней восемь-десять. А потом жестокая рука одним махом смешала мои радужные грезы. В день, который мы с Решиман наметили для побега из деревни, безжалостный отец отдал ее старшему сыну джагирдара-сахиба. Позже я узнал, что тайные переговоры об этом велись давно. Сын джагирдара-сахиба слыл распутником — такое нередко случается в знатных семьях. Вероятно, он увидел Решиман, приехав как-то на охоту, и влюбился в девушку. Вот тогда-то и принялся он уламывать ее отца. Да и я, беспечный, сплоховал — узнал обо всем слишком поздно, когда Решиман отвезли уже в городской дворец джагирдара-сахиба.

Для меня это был неожиданный и тяжкий удар. Разум мой помутился, и я проболел два года. Худой, как тростинка, я бродил от дома к дому и просил об одном: «Спасите, спасите, она укусит меня». Только эти слова от меня и слышали. Говорили, будто, узнав мою историю от кого-то из своей челяди, джагирдар сжалился надо мной и поместил меня на излечение в психиатрическую больницу в Шикарпуре. Прошло года два. Я выздоровел, и меня снова направили на работу в ту же долину, но, правда, в другую деревню — отдаленную, милях в десяти от прежней.

Рассказав историю о своих мытарствах, фельдшер умолк и забулькал хуккой. Рашид осторожно спросил:

— А Решиман? Приходилось ли вам встречаться с нею потом?

— Решиман… Живет она в гареме старшего сына джагирдара-сахиба. И хотя там много женщин, Решиман может гордиться тем, что стала любимой женой своего господина… У нее два сына… Я видел ее лет восемь-девять спустя здесь, в деревне, в доме ее отца, когда она приезжала на свадьбу своего брата. Ее отец — нужно ли говорить об этом? — теперь намбардар деревни и зиладар всей округи. Живет он в каменном доме. Ты видел его, наверное, когда шел сюда. Дом его под железной крышей, а за домом разбит большой сад… Вот и встретил я ее в том саду. Она гуляла вместе со своими маленькими сыновьями. Одетая в шелковое платье, она была по-прежнему красива. Своей величественной походкой она напоминала мне царевну. Долго стоял я, спрятавшись за ограду, и любовался ею. Я смотрел на Решиман, которая когда-то должна была стать моею женой, и видел ее не в дорогих шелковых одеждах, а в грубых красных полотняных шальварах и простой цветастой кофточке, и будто гуляла она с нашими — ее и моими — детьми. При этой мысли слезы застлали мне глаза, и, не стыдясь их, я вышел из-за укрытия и принялся кричать на нее. Я обзывал ее последними словами, проклинал ее мать и отца и не мог остановиться до тех пор, пока не собрались люди и силой не утащили меня.

— И Решиман ничего не ответила тебе на это? — спросила Рашид.

— Нет. Она увидела меня и словно окаменела, потом низко опустила голову и молча слушала мою брань. Из синих глаз-озер ее прорвались родники слез. Дрожащими руками прижала она к себе детей…

Когда она уехала из деревни, одна ее любимая подруга рассказала мне, что на ее вопрос — почему Решиман стояла и безропотно слушала мою брань — та ответила: «Даже если бы он ударил или захотел убить меня, я продолжала бы стоять, не шелохнувшись… — и добавила: — О дорогая моя подружка! То были не ругательства, а цветы любимого. Я собрала их, нанизала на нити слез своих и теперь возложу их на надгробие своего сердца, чтоб могила любви не оставалась заброшенной!»

Заканчивая свое печальное сказание, фельдшер добавил:

— Теперь-то я ни на кого не держу зла, ни к кому не питаю любви. Ни к кому у меня не осталось почтения. Раньше я делал прививки от оспы бесплатно. Теперь даже не дотронусь до руки, пока не заплатят два ана. Я больше ни о ком не пекусь, ничто меня не тревожит. Теперь я ссужаю деньги под проценты. Все в деревне, кроме отца Решиман, мои должники. Они зовут меня скрягой, злодеем. Но разве они желают мне добра? Будь на то их воля, они сегодня же прикончили б меня. У меня есть деньги, земля, дети. Я трижды был женат. Ни до кого мне нет теперь дела. Никого я не люблю, ни к кому не питаю вражды. Я лишь верный слуга джагирдара-сахиба, его покорный раб.

— И это правда, что у тебя ни на кого нет зла? — пристально глядя на фельдшера, спросил Рашид.

Фельдшер смутился, опустил глаза и ответил:

— Нет, ни на кого. Мое сердце чисто. Понимаешь ли, друг… — Фельдшер оторвал взгляд от земли и, подозрительно вскинув глаза на Рашида, проговорил: — Вот что я хочу поведать тебе. Как только я начинаю говорить об этом, мое сердце разрывается от боли на части. Но теперь я не могу молчать. Я хочу тебе рассказать о старых башнях джагирдара-сахиба. Я схожу с ума, как только вижу, что они сверкают золотом на солнце. Мне кажется, будто они смеются надо мной, дразнят меня. Я отчетливо слышу, как они говорят: «О, ты еще не знаешь нас. Мы и сейчас еще можем разрушить ваш мир, превратить в прах ваш покой. Мы можем растоптать радость вашей жизни. Ты еще не знаешь нас. Ха-ха-ха!»

На меня находит какое-то затмение, и я уверен: пока существуют эти сияющие башни, сердце мое не обретет покоя. Много раз мне в голову приходила мысль — а что, если купить пороху, ночью пробраться к замку и рвануть башни… Но каждый раз я подавляю в себе эти опасные думы.

Фельдшер наклонился к Рашиду, оглянулся и заговорщически прошептал:

— Но однажды все-таки я выполню свой долг.