Три дня спустя после кончины старца Иова в крохотной часовне Успенской церкви отец Феона «вычитывал» покойного. Делал он это вторую ночь подряд, сменяя братьев, читавших молитвы днем. Иов лежал в гробу, накрытый по пояс священным покровом, расшитым крестами, молитвами и образами святых. Его сложенные на схимническом аналаве руки держали погребальный крест, а на груди лежала икона Спасителя. Лицо умершего скрывал глубокий куколь. Лишь седая борода старика виднелась снаружи.
Пришедший после утренней службы Маврикий благоговейным шепотом сообщил, что в Троицком соборе почти все готово к отпеванию. Феона кивнул, не оборачиваясь, и принялся читать «Последование по исходе души от тела». Маврикий, всегда испытывавший робость перед мертвецами, крестясь, поспешил выйти. Он встал у открытой двери, по недомыслию перекрыв большую часть света, попадавшего в часовню. Феона недовольно обернулся, но ничего ему не сказал и вернулся к чтению канона. Он почти закончил, когда со стороны входа послышались голоса, перешедшие в бурный спор.
– Нельзя. Не положено, – увещевал кого-то Маврикий.
– Нам бы, отец, хоть одним глазком глянуть, – отвечали ему нестройные голоса, – пусти Христа ради!
– Не пущу, – упрямился послушник, не поведшийся на лукавое повышение в монашеском чине, – в храм, на отпевание приходите. Там увидите.
– Маврикий, что происходит? – раздраженно спросил Феона.
– Тут мужики немого притащили. Говорят, старец нужен. Он им во сне приснился!
Феона положил псалтырь на аналой и вышел из часовни. Во дворе стояли три изможденных крестьянина в запыленных, латаных зипунах из крашенины, под которыми виднелись давно не стиранные красные косоворотки. Сапог на них не было. Вместо сапог были грязные онучи и разваливающиеся при ходьбе лапти, перемотанные пеньковой веревкой. Держались мужики вместе, плотно прижавшись друг к другу плечами, точно на бой или драку шли, а в глазах за прямым вызовом читалась робость и нерешительность.
«Родственники», – подумал Феона, окинув их быстрым взглядом, а вслух спросил:
– Кто такие? Зачем шумите в святом месте?
Мужики, испуганно моргая, стащили с лохматых голов суконные колпаки и, прижав их к груди, низко поклонились.
– Не гневись, отче! – произнес старший, почти старик. – Нам бы старца повидать. Сами мы с Большой Журавки, из-под Ряжска, Микифора Матвеевича Рукина людишки.
– Откуда? – не поверил своим ушам Феона. – Это же на засеке[95]. От нее до Устюга тысяча верст. Неужто пешком притопали?
– Зачем? Мир не без добрых людей. Где подвезут, где накормят. Ну и ногами, конечно, пришлось… Не без того.
Говоривший вытер колпаком усталое лицо и с надеждой посмотрел на отца Феону.
– Отче, помоги, допусти до старца, Христом Богом молю!
Заскорузлым крестьянским пальцем он ткнул в своих спутников.
– Это сыны мои, Митька да Фрол. Фрол нормальным вырос, а Митька немым. До десяти лет болтал без умолку, а как в четвертом году[96] Азовский ага Дос-Мухаммед деревню нашу дотла спалил, замолк парень. С тех пор двадцать пять лет молчит! Мы-то привыкли. Немота – она в хозяйстве не сильная помеха. А Митька переживает. Бобылем живет! И вот как-то приснился мне старичок сердитый. Пальцем грозит. Говорит: веди, щучий сын, Митьку ко мне в Гледенскую обитель. Я его вылечу! Проснулся, а Фрол тот же сон рассказывает и Митька мычит, руками на дорогу тычет! Посовещались и решили идти. Подумали, не может такой сон пустым быть, да вот опоздали чуток!
Старик тяжело вздохнул и скорбно развел руками.
– Пусти, святой отец! Мы на него хоть одним глазком взглянем! Напрасно, что ли, столько верст сюда шли?
– Идите, – отступил в сторону Феона, пропустив мужиков в часовню, – видимо, вы и есть те люди, о которых говорил старец перед смертью.
Паломники почтительно, на цыпочках вошли вовнутрь и приблизились к гробу, едва слышно переговариваясь между собой. Пробыли они там совсем не долго. Неожиданно в часовне раздался ужасный грохот и душераздирающий вопль, вслед за которым из распахнутой двери пулей вылетел ошалевший Митька, голосящий от страха.
Феона перехватил убегающего со всех ног калеку за ворот зипуна и сильно встряхнул, едва не выкинув мужика из его ветхой одежды.
– Я же, как же? Он же… – брызгал слюной ополоумевший Митька, даже не пытаясь закончить уже начатые фразы.
– Разговариваешь? – строго спросил отец Феона.
– Разговариваю, – запинаясь, подтвердил Митька, приходя в себя в крепких руках монаха.
– Тогда рассказывай!
И Митька рассказал, что как только он вошел в часовню и склонился над телом старца, так почувствовал, что Иов больно схватил его за язык и, притянув к себе, грозно произнес:
– Ты почему молчишь, сукин сын? Ты, видно, хочешь, чтобы я тебе язык вырвал? Говори, бездельник, или лишишься языка!
Митька клялся и божился, что все было именно так. Родственники не могли ни подтвердить, ни опровергнуть его слова, ибо ничего толком не видели. Но все сошлись в одном: старец продолжил творить чудеса и после смерти!
Вместе с братией нес Феона колоду с телом Иова на маленькое монастырское кладбище и улыбался, вспоминая последнюю выходку старца. Случилось ли это в действительности или только в голове чаявшего и уверовавшего Митьки, значения уже не имело. Свершенное чудо было во вкусе старца, и добавить к этому было нечего.
На монастырском погосте царили тишина и умиротворение. Сам воздух, казалось, был переполнен благодатью. Среди деревянных крестов во множестве уже безымянных могил давно почивших братьев невесомо порхали разноцветные бабочки, учтиво гудели деловые шмели, а на макушке невысокой молодой сосны певчий дрозд тянул свою бесконечно-тревожащую трель: «спиридон-спиридон-дай-пить-дай-пить-витью-витью».
На одной из садовых скамеек, стоявших вдоль посыпанных песком и битым кирпичом кладбищенских дорожек, Феона заметил Марию Хлопову. Девушка была так погружена в себя, что, кажется, даже не заметила похоронную процессию, шедшую мимо. Она сидела, низко опустив голову и округлив плечи, перебирая в руках когда-то подаренную ей царем лестовку, и нельзя было понять, молится она или плачет. Передав свое место у гроба шедшему рядом Маврикию, Феона подошел к Хлоповой и молча сел рядом с ней на скамейку.
Почувствовав присутствие постороннего человека, девушка вздрогнула и подняла голову.
– Отче, – растерянно улыбнулась она, пряча царский подарок в широкий рукав летника, – не заметила, как ты подошел! Так неловко получилось!
– Пустое, – отмахнулся Феона, – хочу вернуть твою вещь.
В ответ на немой вопрос он вложил в ладонь Марии ковчежец, который держал зажатым в руках. Мария печально посмотрела на него и вернула обратно, качая головой.
– Нет, отче, второй раз я не возьму его.
– Почему? Он спас твою жизнь!
– Да. Но не принес счастья. Я оказалась недостойна его.
Феона с изумлением глядел на Хлопову, дожидаясь объяснений.
– Я не возьму его, – упрямо повторила она и отвела глаза в сторону.
– Что-то произошло?
– Я уезжаю.
– В Москву?
– Нет, в Нижний.
Феона все понял. Он участливо погладил девушку по голове, желая как-то выразить ей свое сочувствие.
– Сердешная, мне жаль, что так случилось!
Хлопова почти по-детски хлюпнула носом, но удержалась от набежавших слез, тряхнув головой, словно негодуя на саму себя.
– А мне нет, отче, я знала. Старец мне рассказал. Я просто ждала, а сегодня гонец привез отцу это послание.
Мария протянула монаху письмо, скрепленное красной восковой печатью.
– Стоит ли? – спросил Феона.
– От тебя, отче, у меня тайн нет, и, потом, это уже не тайна!
Монах нахмурил брови и, открыв послание, быстро пробежал его глазами. Письмо царя было витиеватым и многословным, но главное умещалось всего в одном предложении: «Мы дочь твою Марью взять за себя не изволим». Отец Феона отложил в сторону государеву грамоту и заглянул глубоко в глаза молодой девушки, поймав себя на горестной мысли, что все это уже было пять лет назад.