Робкий Маврикий до дрожи в коленях извелся, поджидая отца Феону, который, как назло, не спешил покинуть келью пресвитера Варлаама, несмотря на изрядно прошедшее время с момента его проникновения внутрь. Закончилась служба. Монахи потянулись из храма, а учитель так и не появился. Перед мысленным взором встревоженного послушника проносились самые мрачные образы неминуемого разоблачения и последующего прилюдного позора. Не в силах более оставаться простым наблюдателем, ожидающим у моря погоды, Маврикий на цыпочках пробрался к избе и, прижавшись щекой к слюдяному оконцу горницы, начал беспокойно царапать ногтями ставни и деревянную раму окна, в надежде привлечь к себе внимание отца Феоны.

– Отче, отче! – сипло шептал он, всматриваясь в мутное горное стекло, не пропускавшее сквозь себя ничего, кроме яркого солнечного света. Все было тщетно. Изнутри дома не слышно было ни единого звука, зато сзади неожиданно прозвучал шелестящий, вкрадчивый голос отца Варлаама:

– Любопытствуешь, сын мой?

Застигнутый врасплох послушник с воплем подпрыгнул на месте и, обернувшись, плотно прижался спиной к стене дома, точно хотел просочиться сквозь нее незамеченным и неузнанным. Но желание это было нелепым, а стена крепкой, так что Маврикий остался на месте, бестолково хлопая глазами.

– А?

По своему обыкновению холеный и внешне сдержанный пресвитер с подозрением оглядел глупо ухмылявшегося послушника.

– Спрашиваю, какое дело ко мне имеешь?

– Я?

Из-за спины хозяина выглянул всегда невзрачный и темный, как размытая церковная фреска, служка Фома и, округлив глаза от ревностного усердия, истошно заорал на Маврикия:

– Ты чего, михрютка королобый, дурня празднуешь? Тебя вежливо спрашивают, какого рожна тебе надо?

– Так это, – нашелся Маврикий, угоднически кланяясь пресвитеру, – дело у меня к тебе, отче.

– Какое дело?

– Вопрос один! Мучает он меня, отец Варлаам!

– Мучает, говоришь? А почему не задал его старшим монахам в обители? Зачем меня ждал?

Маврикий смущенно хмыкнул, упал на колени и пылко приложился губами к руке пресвитера.

– В монастыре говорят о тебе как о муже ученом и знаменитом! Слышал, будто сам патриарх Филарет Никитич твоими советами не гнушается!

На спесивом и самодовольном лице Варлаама заиграла тщеславная улыбка, очевидно, что незамысловатая лесть послушника легко достигла своей цели.

– Спрашивай, коли так!

– Скажи, отче, является ли грехом непреодолимая тяга к чужим тайнам? Пристало ли такое поведение честному монаху?

Пресвитер с удивлением посмотрел на Маврикия.

– Ты серьезно?

– Господь – свидетель!

– Ну хорошо! Что ты знаешь о грехе, сын мой?

Послушник наморщил лоб и, словно школяр на уроке, выпалил без запинки:

– Грех – это нарушение установленного Богом нравственного закона!

– А если точнее?

Маврикий молчал, растеряно моргая глазами. Пресвитер бросил на него холодный взгляд и улыбнулся, явно наслаждаясь замешательством юноши.

– Грех не является естественным свойством нашей души, – пояснил он, – и сам по себе вообще не существует, поелику не сотворен Всевышним. Иными словами, грех – это обычная порча человеческой природы и коренится в свободной воле людей, злоупотребляющих богоданной свободой. Надеюсь, я удовлетворил твой пытливый ум своим ответом?

Варлаам, едва ли не силой навязав послушнику руку для поцелуя, степенно направился к своей келье. Маврикий заревел молодым бычком и бесстрашно схватил пресвитера за полы рясы.

– Так я не понял, отец, любопытство грех или нет?

Не ожидавший подобной наглости Варлаам принялся забавно брыкаться ногами, отбиваясь от настырного юноши.

– Отпусти, анафема! Само любопытство – не грех. Греховны бывают его последствия… Вот пристал! Отпусти, говорю!

Едва освободившись от цепких объятий при помощи подоспевшего Фомы, Варлаам и двух шагов не успел сделать, как услышал за спиной истошные вопли Маврикия, исполнявшего 33 псалом царя Давида: «Восславлю Господа во всякое время, хвала Ему всегда на устах моих. Душа моя будет хвалиться Господом; пусть услышат кроткие и возвеселятся. Славьте со мною Господа; превознесем Его имя вместе!»

Пел Маврикий противно, зато громогласно и самозабвенно.

– Ты чего глотку дерешь? – разозлился пресвитер.

– Да как же, отче, – едва не плакал от восторга юноша, – радостно мне! Постиг я мудрость твою и восславил за то Господа нашего Исуса Христа! Давайте же, братья, вместе споем вдохновляющий псалом Давидов!

Маврикий закрыл глаза и опять заблажил во всю силу своих молодых легких:

– «Я искал Господа, и Он мне ответил, и от всех моих страхов меня избавил…»

– Заткни пасть, божедурье! Пошел вон с глаз моих!

Доведенный до исступления пресвитер с размаху огрел резным посохом убегающего со всех ног послушника. Получив скользящий удар медным набалдашником промеж лопаток, Маврикий только крякнул и тут же скрылся за поворотом.

– Все? – с надеждой спросил пресвитер у служки.

– Утек! – подтвердил Фома, заглянув за дом.

– Слава богу! Утомил меня этот осталбень, прости, Господи!

Варлаам мягкой кошачьей походкой подошел к дому и, присев на корточки у порога кельи, осторожно проверил свою хитрость. Убедившись, что все печати целы, он удовлетворенно хмыкнул и отворил дверь. Однако природная осторожность заставила его, войдя в горницу, внимательно осмотреться по сторонам. Волчье чутье подсказывало ему, что здесь что-то нечисто! Нечто неуловимое вызывало тревогу, но объяснить ее происхождение он не мог. За спиной послышалось недоуменное восклицание. Варлаам резко обернулся и с удивлением увидел обескураженного Маврикия, растерянно озиравшего пустую горницу из-за его плеча.

– Как, ты опять здесь? – задохнулся от негодования пресвитер. – Фома, выкинь прочь этого юного хама!

Но прежде чем усердный служка успел исполнить распоряжение хозяина, Маврикий с грохотом рухнул на колени и, умоляюще протягивая руки к опешившему пресвитеру, жалобно загнусил:

– Не серчай на меня, отче! Забыл просьбу свою тебе передать!

– Какую еще просьбу?

– Важную! Возьми меня, государь, с собой в Москву! Хочу я далее проходить послушание в Чудовом монастыре!

На холеном лице пресвитера заиграла снисходительная улыбка.

– А денег тебе хватит, раб Божий? Вклад чернеца, желающего жить в Чудовом монастыре, должен быть не менее тридцати рублей!

– Сколько? – ужаснулся Маврикий, недоверчиво глядя на пресвитера. – Да я, отец мой, рубля никогда не видел!

– Значит, не судьба тебе в стольном городе послушание иметь. Забудь! Иди молись.

Проводив надменным взглядом настырного и бестолкового послушника, Варлаам задумчиво произнес, с почти не скрываемым презрением глядя на угодливого склонившегося Фому:

– Юноша, кажется, человек отца Феоны? Не нравится мне, что он весь день тут отирался. Зачем? О грехе спросить? А где сама ищейка? На службе его не было. Вынюхивает, змей! Ну, не суть, если сегодня все пойдет так, как задумано, то завтра уедем обратно в Москву!

– Скорей бы, отче! Мочи нет! – заохал служка, подобострастно скалясь.

– Скоро, скоро уже, – заверил Варллам, сняв с шеи толстую витую цепь, на которой болтался, позвякивая, большой бронзовый ключ, – но для этого ты кое-что должен сделать!

Он подошел к своей конторке, привычным движением извлек из ее недр тайник и, открыв крышку снятым с шеи ключом, извлек наружу завернутый в черный бархат гримуар Гонория.

– Держи, – протянул он Фоме сверток, – спрячешь в келье старца Иова, только так, чтобы легко найти.

– Это уж будьте любезны! – оскалился Фома. – Там куда и положишь, все одно видно. Не келья, а плешь святого Николая!

– Не богохульствуй, ветрогон! – разозлился Варлаам, ударив кулаком по столешнице. – Исполняй. Я спать лягу. Разбудишь перед четвертой стражей. Иова судить будут. К тому времени все должно быть сделано!

– Будет, государь! – Служка низко поклонился хозяину и, приложившись к его руке, выскочил из комнаты, крепко держа под мышкой сверток с колдовским фолиантом.

Оставшись в одиночестве, Варлаам стянул с себя сапоги, босиком прошелся по горнице и, не раздеваясь, с разбегу прыгнул на кровать, с головой зарывшись в пуховые подушки. Некоторое время он еще молча ворочался, хлопая ладонями по перинам, но уже скоро горница огласилась его свистящим влажно-булькающим храпом.

Выждав безопасный срок, из-под кровати бесшумно, словно призрак, выбрался отец Феона. Поднявшись на ноги, он «прошелестел» мимо храпящего пресвитера, не производя ни единого звука, будто обладал способностью по собственному желанию, когда необходимо, становиться легче воздуха. Перед тем как скрыться за дверью, монах задержался на мгновенье и, склонившись над спящим, едва слышно прошептал:

– Ну что, иерей? Стало быть, встретились!