Наступил Ильин день, навсегда оставшийся в памяти многих устюжан. После Литургии, не успели монахи и миряне, отстоявшие службу, выйти из собора, как земля затряслась под их ногами. Голубое безоблачное небо расколол чудовищный грохот, словно тысячи тяжелых тридцатифунтовых пищалей одновременно пальнули по нему полным зарядом. С треском крошился кирпич, осыпалась штукатурка. Со скрипом дрожали деревянные стены. В домах люди падали на пол, а с полок и распахнутых чердаков на них летели нехитрые, но подчас весьма увесистые предметы их повседневного обихода. Снаружи земля тряслась с такой неистовой силой, что те из людей, что вовремя не смогли ухватиться за что-то прочное, как подкошенные валились на землю и с истошными воплями перекатывались по ней, не в состоянии подняться на ноги.

Всегда спокойная в это время года Двина вдруг вспенилась и пошла вспять, неся свои воды в Юг и Сухону, опрокидывая по пути лодки и баржи, затопляя берега и разнося по бревнам бани и амбары, в большом количестве построенные вдоль рек. На перевозе у Дымкова с причала сорвало паром и унесло вверх по Сухоне вместе с насмерть перепуганными паромщиками, посадив тяжелое судно на песчаную мель у излучины реки в двух верстах от города.

Землетрясение закончилось неожиданно, так же, как и началось. Вдруг все прекратилось. На чистом голубом небе по-прежнему сияло яркое солнце, с реки дул легкий освежающий ветерок. Большая вода ушла, оставив на осыпях под крутоярами и песчаных берегах речных плесов тысячи задыхающихся без воды рыб. Необычная, глухая тишина, установившаяся по окончании подземной бури, нещадно резала слух, привыкший к окружающему многоголосью. Ни щебетания птиц, ни стрекотания насекомых. Совершенное безмолвие. Но затишье длилось недолго. Природа, замерев на мгновение, легко вышла из оцепенения, чего нельзя было сказать о людях, переживших доселе невиданное событие. Во время подземных толчков они толком не успели ничего понять, зато после всполошились не на шутку.

Трясение земли во время Ильина дня по всем приметам не сулило людям ничего хорошего. Самые впечатлительные, после того как оправились от первого испуга, стали кликушествовать о грядущих бедах и даже о семи казнях египетских. Впрочем, скоро выяснилось, что, несмотря на шум и грохот от землетрясения, разрушений в самом монастыре оказалось совсем немного. Обрушилась часть крыши свинарника, придавив под стропилами племенного хряка Самсона, да целиком завалилась во двор ветхая стена монастырской тюрьмы, в одной из крохотных камор которой старец Иов стоял на коленях перед иконой Богородицы. Творившееся вокруг светопреставление не произвело на старца впечатления. Мельком посмотрев на рухнувшую стену, он как ни в чем не бывало продолжил свою молитву, усердно отбивая земные поклоны.

Узнав подробности и до слез умилившись ими, народ вспомнил недавнее пророчество Иова и, посчитав его свершившимся, всем обществом направился проведать старика. Иов же при появлении толпы почитателей особого благоволения к ним не проявил.

– Пошто явились, досужие? – сурово нахмурив густые брови, произнес он, глядя на пришедших через пролом стены с торчащими между бревен лоскутами ветоши и лохматыми пучками свалявшейся пакли.

– Старче, не серчай, выйди к нам, скудным и недостойным детям твоим, – умоляли люди нестройными голосами, – сбылось давешнее пророчество! К чему тебе в застенке маяться?

– Пойдите прочь, межеумки, – ругался Иов, потрясая посохом, – я говорил, что падут стены темницы, а враги мои посрамлены будут!

– Так за чем дело стало? – охотно соглашались некоторые плотно сбитые мужички. – Ты, старче, только скажи, мы их тебе без порток и шапок, связанными на аркане приведем!

– По какому случаю гулянья? – раздался за спинами мужиков раздраженный голос Иллария.

Толпа, будто по команде, послушно расступилась, пропуская вперед игумена и по пятам следовавшего за ним отца Симеона, исполнявшего обязанности монастырского ключника.

Илларий осмотрел разрушения, сокрушенно покачал головой и многозначительно посмотрел на отца Симеона, старательно в это время отводившего глаза в сторону.

– Плохо. Очень плохо! – произнес он твердо, после чего обратил свой сердитый взор на старца.

– Отец Иов, ты чего народ смущаешь?

– Чем это, интересно?

– Они у тебя разве что хороводы не водят! Прекращай панафинеи[57] в святой обители. Давай, бери колоду и иди с Богом в свою келью. Я освобождаю тебя от заточения.

Иов упрямо поджал и без того тонкие губы.

– Не ты меня сажал, отче, не тебе и отпускать!

Игумен, казалось, был возмущен услышанным.

– Так ты что, отказываешься уходить из тюрьмы?

– Разумеется. Ты, отче, лучше вели трудникам дыру в стене дерюжкой завесить. Сквозит!

– Тут стены нет! Какая дерюжка?

Иов бесстрастно пожал плечами и отвернулся.

– То не моя забота, – произнес сухо. – Если бы отец Симеон лучше следил за состоянием хозяйства, то, может, и стена осталась на месте?

Тут уже пришло время возмутиться отцу-ключнику.

– Тебя посадили, вот и сиди тихо, – едва не задохнулся он от обиды. – Нечего во все свой покляпый нос совать и утверждать то, чего не знаешь.

Старец, легко и охотно вступавший в любые перепалки, не изменил себе и на этот раз. Он смерил ключника строгим взглядом, словно хотел выжечь клеймо на его лбу, и гневно ударил посохом о деревянный настил пола.

– Нос мой, может, и покляп, – проскрипел он, – однако не существует в обители места, куда бы я не мог его сунуть! Захочу, я и в твою келью его суну и много чего интересного найду! Веришь мне, отче Симеоне?

Услышав такое из уст старца, отец Симеон побледнел, безуспешно пытаясь скрыть неожиданно охватившие его смятение и страх. Потеряв дар речи, он беспомощно, как рыба в садке, хватал ртом воздух, но вместо слов получалось одно невнятное мычание. Видя растерянность своего ключника, игумен Илларий поспешил ему на помощь.

– Не пристало монахам браниться и волю чувствам давать. Грех это! Ты, отец Иов, если не хочешь выходить, не выходи. Сиди, коли понравилось! А отец Симеон узилище твое с херувимской кротостью и ангельским прилежанием, даст Бог, подлатает. Как, отец Симеон, подлатаешь?

– Воля ваша, отец настоятель! – сухо ответил ключник, старательно обходя взглядом старца и, поклонившись игумену, поспешил удалиться.

– Вот и хорошо!

Илларий потер ладони и настороженно взглянул на старца.

– Доволен, отец Иов?

– Зуд сначала тоже удовольствие! – проворчал тот в ответ. – Не знаю другой радости, кроме молитвы Господу! На одну доброту его уповаю!

Игумен согласно кивнул, огляделся по сторонам и, приблизившись к старцу вплотную, тихо произнес:

– Предупредить тебя хочу, старче. Архиепископ Арсений и пресвитер Варлаам требуют передать тебя светским властям для суда. Оттуда непросто будет тебя вызволить. Отец Феона уговорил воеводу Стромилова, чтобы тот поменьше усердствовал и не сильно спешил за тобой, но кто знает, как все обернется.

Иов с подслеповатым прищуром посмотрел сквозь зияющую дыру в стене на голубое небо и улыбнулся в седую бороду.

– Не переживай, отец Илларий, с Божьей помощью скоро все образуется. Это я тебе говорю!

В тот же день, после Вечерни, старец смиренно отбил в застенке привычную сотню земных поклонов и уселся в ожидании на каменный приступок около колоды. Очень скоро из-за стены, наскоро заделанной нестрогаными досками и грубой дерюгой, послышался робкий женский голос, читавший Исусову молитву.

– Аминь! – произнес Иов, поднявшись на ноги и крюком посоха откинув неприбитый к доскам край мешковины. – Заходи, голубица, ждал тебя.

– Как ты узнал, отче? – растерянно спросила Хлопова, с оглядкой переступив порог тюремной кельи. – Я никому…

– Чтобы знать и предвидеть, не всегда требуется чудо, иногда достаточно простого наблюдения, – улыбнулся старец и погладил шершавой ладонью голову девушки, накрытую глубокой накидкой темно-багряной обепанечки[58].

Лицо Марии покрывал толстый слой белил, на котором выделялись «соболиные» брови, подведенные сурьмой, красные от румян щеки и ярко-алые губы, подкрашенные помадой, изготовленной умельцами из кремлевской Аптечной палаты. В сумерках тюремной камеры лик молодой девушки больше походил на маску, чем на лицо живого человека, но таковы были обычаи, давно устоявшиеся в имущем обществе, в котором естественность уподоблялась убогости, присущей грубой черни. Иов, как лицо духовное, не одобрял светского щегольства, но, как мудрый человек, мог только сожалеть об утерянной в веках простоте.

– Повиниться пришла, отец Иов! – произнесла девушка, встав на колени перед старцем. – Я невольно стала виновницей твоих бед. Скажи, что мне сделать? Чем помочь?

– Пустое, – отмахнулся монах. – Встань скорее! То, что ты считаешь несчастьем, на самом деле есть промысел Божий, который я с благодарностью принимаю!

– Отче, ты веришь в судьбу? – удивилась Мария.

– Только басурмане верят в судьбу и провидение! – сердито покачал головой Иов. – Господь предведает, но не предопределяет. Бог всегда знает, какие события произойдут, но это не значит, что он назначает эти события. Человек сам творит их по своему невежеству.

– Я не уверена, что в полной мере понимаю то, о чем ты говоришь, отец Иов, – с сомнением в голосе произнесла Хлопова, – но мне почему-то все равно стало легче!

– Отрадно слышать!

Иов улыбнулся и посмотрел на Марию с хитрым прищуром.

– А теперь скажи, милая, зачем ты пришла на самом деле? Ты же не думаешь, что я поверю, будто только желание получить прощение за несуществующую вину привело тебя ко мне?

Багрянец смущения, охватившего девушку, проступил даже через слой белил и румян на лице.

– Мне так неловко, отче! Это правда. Я пришла к тебе не за этим. Вернее, не только за этим…

Девушка на время смолкла, подбирая в уме для себя такие нужные и такие непослушные слова.

– Я в смятении! За последние дни жизнь моя вдругорядь изменилась. Сперва неведомая болезнь. Потом заморские врачи. Дознаватели из Москвы. Знатные вельможи. И вот меня опять зовут царской невестой. Родичи на седьмом небе от счастья. Вновь появилась надежда, а я боюсь! Мне страшно, отец! Я всматриваюсь в себя и вижу только пустоту и мрак. Я словно заточена в клетку, в которой нет ничего, кроме моего одиночества и смертной тоски.

Мария жалобно посмотрела на Иова, но старец молчал, глядя отсутствующим взором куда-то поверх головы собеседницы.

– Что мне делать, отец Иов? Ты все знаешь, все видишь. Что сбудется? Смею ли надеяться на счастье, или оно опять обманет? Скажи, разве много я прошу у Господа? За что он карает меня?

Иов выглядел печальным и отрешенным.

– Ты просишь и много, и мало, – произнес он с грустью в голосе. – Дверь Божия всегда отверста ударяющему в нее, но милость и суд Господень сопряжены между собой, дабы милость не расслабляла, а суд не доводил до отчаяния.

– Но я просила у Бога только счастья. Простого женского счастья!

– Счастье – это выбор. А несчастье – это просто неправильный выбор. Только и всего. Ты просишь совета, но следовать советам значит лишь совершать чужие ошибки вместо своих собственных. Зрячее сердце не нуждается в посреднике.

Задумавшись над услышанным, Хлопова неожиданно для себя со всей ясностью поняла, что старец сказал ей именно то, в чем она сейчас больше всего нуждалась. Неосознанно она всегда знала правду, просто не хотела в нее верить.

– Спаси Христос, отче, я пойду! – произнесла она поспешно. Возможно, даже несколько более поспешно, чем того требовало приличие.

– Иди, голубка, не теряй со мной время, – усмехнулся старик. – Молись – это помогает. Помни, свет в храмине от свечи, а в душе от молитвы.

Мария приложилась к руке старца, подставив свой лоб под его крестное знаменье.

– Ты спросила меня, что должно делать? – произнес Иов на прощание. – Скажу так: слушайся сердца, берегись обмана и не ходи одна после заката!

– Я никуда не хожу после заката, – растерялась Хлопова и, не дождавшись пояснений, молча поклонилась и, развернувшись, направилась к выходу из темницы.

– Хорошо бы тебе вспомнить об этом в нужное время! – нахмурил брови старец и перекрестил спину уходящей девушки.