Едва не задохнувшийся от быстрого бега Маврикий ворвался в келью отца Феоны, по дороге изрядно приложившись лбом к низкому дверному косяку и сбив в сенцах с деревянной кадки медную ендову, полную колодезной воды. Отец Феона, совершавший перед иконами утреннее правило, прервал молитву и удивленно обернулся.

– Маврикий, ты, часом, келью с кабаком не перепутал?

– Прости, отче!

Послушник невольно прикрыл ладонью подбитый Яшкой глаз, изрядно смущавший его кроткую душу.

– Бог простит, – ответил Феона, отмахнувшись, – говори, что стряслось? Не от природной же резвости ты решил бодаться с дверью?

– Нет, отче, тут такое дело, архиепископ Арсений старца Иова в оковы взял!

– Что ты сказал?

– Говорю, сейчас старца в темницу поведут…

Ироничная усмешка мгновенно слетела с губ Феоны. Не дослушав взволнованного ученика, он рывком поднялся на ноги и решительным шагом вышел из кельи.

Монастырь гудел, как расколотая борть. Чувство тревожного ожидания сгустило воздух обители, накалив его до предгрозового состояния. В обители не осталось укромного уголка, где бы не присутствовала кучка встревоженных людей, судачивших о неслыханном доселе происшествии.

А началось все во время службы Третьего часа в Успенской церкви монастырской лечебницы, куда привели больную «икотницу»[51]. Порченую бабу у алтаря обкурили ладаном и окропили святой водой. Этого бес, смущавший ее страждущую душу, стерпеть не смог. Одержимая стала громко лаять, блеять и куковать.

Четверо крепких молодых послушников едва удерживали у престола тщедушную на вид кликушу, пока священник читал над ней молитвы, осеняя наперсным крестом, и требовал от дьявола, вселившегося в нее, имя человека, чародейством напустившего болезнь. Под церковный купол неслись отборные ругательства и адские крики, от которых у присутствовавших кровь в жилах стыла и живот сводило от корчи. Но иеромонах, ведавший обрядом изгнания, был опытен и тверд в своей вере. Он знал, что Злой дух, противостоящий ему, силен, но не стоек. Нечистый слабел и в конце концов отступил, но перед бегством своим показал на окудника[52], назвав имя Иова!

Не успели слова кликуши выйти за двери церкви, как архиепископ Арсений и поддержавший его пресвитер Варлаам обвинили старца в ведовстве и чернокнижии, потребовав передать его для дознания и суда городским властям, а пока взять в оковы и заточить в монастырский застенок.

Пытавшийся возражать против поспешных решений царский ясельничий Богдан Глебов был без труда переубежден архиепископом, заявившим, что у него нет сомнений в отношении выводов комиссии о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой, но вот ее неожиданное исцеление с помощью чародейства способно посеять эти сомнения при дворе, ибо налицо злоумышление на жизнь и здоровье самого государя, что само по себе является тягчайшим из преступлений в державе Русской!

Глебов не решился взять на себя ответственность за незнакомого ему старого монаха, пусть даже избавившего его от долгих мучений. И уж тем более не собирался этого делать боярин Шереметев, не имевший для того никаких личных мотивов. У простых обывателей мнения на происходящее, как это водится, разделились. Большая часть не верила обвинениям приезжего архиепископа и сочувствовала старцу, давно считавшемуся у местного люда блаженным, чудотворцем и почти святым. Меньшая, напротив, охотно и с удовольствием припоминала резкому и неуживчивому старику все его ведомые и неведомые прегрешения перед Богом и людьми. Но были и такие, которые просто ловили рыбу в мутной воде, преследуя цели, одним им понятные.

На ступенях паперти Троицкого собора сидел носатый мужик в ярко-зеленой косоворотке с расстегнутым воротом и серой однорядке иноческого покроя, висевшей на нем, как пеньковый мешок на огородном пугале. Вокруг него столпилось около десятка человек, в основном из монастырских трудников и окрестных селян.

– Колдуны, говорите? – вопрошал носатый у крестьян, хотя те не произнесли ни слова. – Колдуны, они такие! – пояснил он им собственный вопрос. – А знаете, касатики, почему сороки Москву за 60 верст стороной обходят?

– Нет, мил человек, не знаем, – нестройным хором отозвались опешившие мужики, почесывая затылки.

– Не знают они! – пожал плечами носатый и ухмыльнулся, обнажая ряд крупных кроличьих зубов.

– Давно это было, еще при царе Иване Васильевиче, расплодилось тогда на Русской земле множество всякой нечисти и безбожия; долго горевал благочестивый царь о погибели христианского народа и решился наконец для уменьшения зла уничтожить колдунов и ведьм. Разослал он гонцов по царству с грамотами, чтобы не таили православные и высылали спешно в Москву, если есть у кого ведьмы и переметчицы[53]; по этому царскому наказу навезли со всех сторон старых баб и рассадили их по крепостям, со строгим караулом, чтобы не ушли. Тогда царь приказал, чтобы всех их привели на площадь; собрались они в большом числе, стали в кучку, переглядываются и улыбаются; вышел сам царь на площадь и велел обложить всех ведьм соломой; когда навезли соломы и обложили кругом, он приказал запалить со всех сторон, чтобы уничтожить всякое колдовство на Руси на своих глазах. Охватило пламя ведьм, и они подняли визг, крик и мяуканье; поднялся густой черный столб дыма, и полетело из него множество сорок, одна за другою: все ведьмы обернулись в сорок, улетели и обманули царя в глаза. Разгневался тогда царь и послал им вслед проклятие: чтобы вам отныне и до века оставаться сороками. Так все они и теперь летают сороками, питаются мясом и сырыми яйцами; до сих пор они боятся царского проклятия, и потому ни одна сорока не долетает до Москвы ближе 60 верст вокруг.

– Ишь ты, как оно получается! – восхитились было мужики, но, услышав за спинами грозный окрик игумена, вмиг стушевались.

– Дурни, во что вы верите? Дьявол без повеления Божия даже над свиньями власти не имеет!

– А ты кто такой, что здесь делаешь? – спросил Илларий у носатого, сверля его сердитым взглядом.

– Я-то? – переспросил носатый, глупо улыбаясь.

– Ты-то! Как звать спрашиваю, раб Божий?

– Фомкой кличут. Дворовый пресвитера Варлаама. Служу ему, стало быть!

– Ну так иди и служи, Фома, – досадливо поморщился Илларий. – Нечего народ сказками смущать.

Игумен хотел что-то добавить к своим словам, но не успел, краем глаза заметив, как из-за дровяного сарая, пристроенного к боковой апсиде собора, показалась голова диковинного просода[54]. Возглавлял шествие невозмутимый старец Иов, одетый по случаю в праздничную мантию. За ним четверо трудников, обливаясь потом, волокли тяжелую колоду. А следом на почтительном отдалении следовало две дюжины зевак, лично пожелавших сопроводить старца в монастырский острог. Кроме того, на Соборной площади собралась большая толпа монастырских насельников и поспешивших присоединиться к ним жителей окрестных сел. Люди сочувствовали старцу, многие плакали и, встав на колени, просили у него прощения, а некоторые из особо решительно настроенных предлагали силой отбить старца у властей, кликушу вместе с архиепископом утопить в Сухоне, а тюрьму разломать.

Призывы горячих голов не на шутку встревожили игумена, и не то чтобы в душе он был сильно против, но, как лицо духовное, наделенное должностными обязанностями, вынужден был думать о последствиях подобных необдуманных шагов. По счастью, старец оказался настроен куда миролюбивей своих адептов, что случалось с ним далеко не всегда. Он только потрясал в воздухе суковатой клюкой и призывал народ к терпению.

– Дети мои, не усугубляйте глупыми деяниями зло этого мира, – хрипел Иов, на ходу осеняя собравшихся крестным знамением. – Помните, адом мир делают не бесы, а люди. Нет такой тюрьмы, в которую можно запереть правду. Нет стен, способных удержать истину внутри. Да и стены – дрянь! Говорю вам: и двух дней не пройдет, как падут стены темницы к ногам моим, а враги посрамлены будут!

Иов, сопровождаемый разгоряченными приверженцами, мгновенно и шумно уверовавшими в пророчество, торжественно проследовал по Соборной площади и скрылся за крепкими воротами хозяйственного двора, на территории которого находилась тюрьма. Люди же, растерянно постояв у забора, стали тихо расходиться по домам. Илларий устало присел на ступени паперти.

– Вертеп! – удрученно произнес он, вытирая пот со лба.

– Что же это, отче, неужели ничего сделать нельзя было?

Илларий поднял усталые глаза на говорившего.

– А-а, это ты, отец Феона! – произнес он и жестом пригласил монаха присесть рядом. – У меня руки связаны. Ты же знаешь порядок. Людей, которых выкликают кликуши, должно привлекать к суду за чародейство и предавать пыткам, самих же кликуш отчитывать в церкви для изгнания поселившихся в них бесов. Таков закон.

Феона даже не скрывал охватившее его раздражение.

– Значит, все? – воскликнул в сердцах. – Отдадим старика костоломам Стромилова, а те либо до смерти запытают, либо на костре сожгут? А у нас руки связаны!

Илларий искоса посмотрел на Феону, и в глазах его загорелись хитрые огоньки.

– Это у меня руки связаны, а у тебя, отец, они свободны.

Он осмотрелся и добавил, понизив голос до шепота:

– Займись этим делом, Христом Богом прошу! Чувствую, что-то здесь не чисто! Личные счеты Арсений со старцем сводит. По службе приказать не могу, ибо нет у меня на это прав, но вот ежели негласно? Тайно, чтобы только я и ты? Согласен?

– Согласен.

– И что тебе понадобится?

– Для начала твое благословение, чтобы покинуть обитель на пару дней.

– Оно у тебя есть. Что еще?

– Пока все!

Они понимающе переглянулись и обменялись заговорщицкими улыбками.

– Мы еще поборемся, – произнес игумен зло и уверенно. – Мы их еще в бараний рог…

Отец Феона ничего не ответил, а только утвердительно кивнул головой.