Миссия сел на прилавок и расшнуровал свои полуботинки. Они промокли насквозь, и носки тоже. Он снял их, чтобы избавиться от сырости в мешке, а заодно и от лишнего веса. Носильщик всегда помнит о весе. Лин протянула ему белый комбинезон – дополнительная предосторожность. Миссия скинул синий комбинезон носильщика и натянул белый, пока Лин смотрела в другую сторону. Потом надел пояс с ножом.

– Вы уверены, что согласны на такое? – спросил он.

Лин помогла ему просунуть ноги в мешок и обернула внутренние ремешки вокруг лодыжек.

– А ты уверен? – спросила она, затягивая ремешки.

Миссия рассмеялся, но живот у него сводило от волнения. Он выпрямился и дал им затянуть верхние ремешки под плечами.

– Вы поесть успели?

– За нас не волнуйся, – ответил Джоэль.

– Если станет поздно…

– Голову опусти, – велела Лин и застегнула молнию снизу вверх. – И не разговаривай, пока мы не скажем, что можно.

– Мы станет отдыхать каждые минут двадцать, – сказал Джоэль. – Если пойдем в туалет, прихватим тебя с собой. Сможешь размяться и напиться.

Лин застегнула молнию до его подбородка, помедлила, затем поцеловала кончики пальцев и коснулась его лба – он множество раз видел, как близкие и священники благословляли так умерших.

– Да поднимутся твои шаги к небесам, – прошептала она.

Миссия успел заметить ее улыбку в свете фонарика, прежде чем молнию застегнули до конца.

– Или хотя бы до верхней диспетчерской, – добавил Джоэль.

Они вынесли его на лестницу по коридору, и носильщики расступались перед мертвецом. Некоторые касались Миссии через мешок, оказывая ему уважение, а он старался не вздрагивать или не кашлять. Ему казалось, что дым заперт в мешке вместе с ним.

Джоэль шел первым, и это означало, что плечи Миссии были прижаты к его плечам. Он лежал лицом вверх, тело покачивалось в такт их шагам, а ремешки под мышками тянули в противоположную, непривычную сторону. Ему стало удобнее, когда они вышли на лестницу и начали долгое восхождение по спирали. Ноги опустились, и кровь больше не приливала к голове. Лин, шагая несколькими ступенями ниже, принимала на себя другую половину его веса.

Когда они покинули хаос нижней диспетчерской, им овладели темнота и спокойствие. Носильщики не разговаривали – берегли дыхание и держали мысли при себе. Джоэль взял быстрый темп. Миссия ощущал это по легкому раскачиванию своего тела, подвешенного над стальными ступенями.

Постепенно подъем становился все более неприятным. Причина была не в том, что дышать становилось тяжело: еще учеником он научился управлять дыханием во время долгих подъемов. Его не раздражала ни жесткость пластика, прижатого к лицу, ни темнота: его любимыми рабочими часами как раз были сумерки, когда он оставался наедине со своими мыслями, пока остальные спали.

Главное неудобство заключалось в неподвижности. В том, что его несли. В том, что он стал ношей.

От врезавшихся в плечи ремешков руки стали неметь. Он покачивался в темноте, вслушиваясь в топот ног по ступеням и тяжелое дыхание Джоэля и Лин, тащивших его наверх. «Слишком тяжелая ноша», – решил он.

Миссия подумал о матери, носившей его столько месяцев; ей некому было довериться, и некому было ее поддержать. Даже будущему отцу она открылась лишь тогда, когда было уже поздно прерывать беременность. Интересно, как долго отец ненавидел этот комок в ее животе, как долго хотел вырезать из него Миссию, словно раковую опухоль. Миссия никогда не хотел быть кому-либо тяжелой ношей.

Ровно два года назад. В тот день он в последний раз испытал чувство, что он для кого-то обуза. Два года с тех пор, как он доказал, что слишком тяжел даже для веревки.

Он тогда плохо завязал узел. Но его руки дрожали, а сквозь слезы узел был плохо виден. И когда он распустился, натянутая веревка прошлась ему по шее, оставив кровоточащую рану. Больше всего он сожалел, что спрыгнул с низкой лестницы в механическом, закрепив веревку на трубах под потолком. Если бы он спрыгнул с лестничной площадки, то развязавшийся узел уже не имел бы значения. Падение убило бы его гарантированно.

Теперь же он слишком боялся повторить это. Боялся не меньше, чем стать обузой для кого-то. Не потому ли он избегал Элли, что она хотела о нем заботиться? Хотела поддержать его? Не потому ли сбежал из дома?

Слезы все же прорвались. Руки его были привязаны, и он не мог вытирать щеки. Он думал о матери, о которой сумел выяснить совсем немного. Но одно Миссия знал точно: она не боялась жизни или смерти. Она обняла и то и другое, пожертвовав собой, отдав за него свою кровь. Совершив обмен, который он никогда не считал стоящим того.

Вокруг него медленно поворачивалось укрытие, ступени уходили назад одна за другой. Миссия страдал, но терпел. Он сдерживал рыдания, впервые увидев себя в этом полном мраке, глубже познав свою душу во время ритуальной переноски к могиле, в этом печальном пробуждении в свой день рождения.