врал художник за стаканом водки:

входишь в барак – на нарах

баб навалом —

голые толстые булки

ба! кто к нам пришел…

воистину лагерное воображение

с седоватым венчиком

веничком бородки

новый Чернышевский:

интереснейшие люди!

таежный университет!

мой покойный тесть

карточки перебирал в спецчасти

каждая фамилия —

чья-нибудь судьба

все же отложил себя вниз

в шахту в забой

к братьям по духу по сроку

видел я черный квадрат на снегу

человеческий дышащий

каждое утро его ровняли

лагерные малевичи в погонах

в ремнях и овчине – скрипит на морозе —

не размышляя о супрематизме

мама моей Милы реабилитированная:

утром поднимают на развод

волосы от стенки не оторвать

с ночи примерзли

по словам Сысоева да и сам знаю:

горяча похлебка – рыбьи кости на муке

селедочный глаз со дна миски

удивленно пялится:

как? вы все еще живы?

«на снегу на лиловатом

раны рваные траншей

грязно-серые бушлаты

расползлись как куча вшей» —

писал я – солдат с натуры

бригадирша – нестарая женщина

с черными как нарисованными бровями

жалела мою серую шинель

картошкой угощала печеной

о консерватории вспоминала

била своих девушек наотмашь —

в кровь как по клавишам

(то-то мне снятся картошкой в сетке)

бушлаты к с иголочки

красивые ушанки

хромовые сапоги чеканят шаг

Господи! если бы видели

эти кинодети-американцы

как уныло тащится

подгоняемое окриками —

а те сколько верст оттопали

железо ладони прихватывает —

стегано-сатиново-бахильное

хитрое дурное снежно-пыльное

жилистое матерком повитое

рваное голодное немытое

битое овчарками травленное

стрелянное резаное давленное

тело Гулага