Я попятился. В лицо мне смотрело дуло револьвера. И хотя само оружие напоминало игрушечный пугач, я не сомневался. Белые от ярости глаза караульного начальника, открывающийся и закрывающийся рот. Самих слов я не слышал, как не слышал и выстрела. Какая-то вроде муха на реснице, смотреть мешает. Что-то горячо толкнуло в грудь. «Как он меня ударил!» – только и успел подумать. Некрашеная оконная рама с солнечной голубизной и снегом снаружи, фанерные стены, потолок сторожевой будки – все стало переворачиваться, затуманиваться…

Вышел же я со стройки в поселок свободно, сам старшина и выпустил из зоны или не обратил внимания, что без пропуска. И когда вернулся навеселе, главное, водка плохая – два стакана, и стал настаивать, рваться, грозить, что меня майор знает, и чуть не проскочил через проходную, думаю, причины еще не было в меня стрелять… Главное, без закуски с теплым томатным соком… Но ведь под мухой был не караульный, а я…

Беда случилась у старшины ВОХРы Василия Кузьмича: Катерина не дала и сосед кота повесил. Пушистый котяра. Бывало, сядет на колени – тепло, живое. «Мы с тобой ушлые, – говорит ему Василий Кузьмич, – как есть два Васьки». Бывало, синим мартовским вечером затихает общежитие: молодые ребята через мост в горку – в Киржикстан к девкам намыливаются. Муж Катерины – надзиратель на ночное дежурство в лагерь спешит. Кот Васька прыг из форточки и – по крышам, ищет, где луна ярче светит. А старшина – в магазин. В синий досчатый домик, перед входом – лед, скользкий накатанный, сам сколько раз падал, контора участка здесь прежде была.

Возвращается, снежок хрустит, полушубок приятно оттопыривается – сразу к соседке. У той уже квашеная капуста, селедочка на столе. Извлекает у гостя из‐за пазухи две бутылки водки и в ус целует. А тому не терпится, чистый кот. Катерина еще на стол бутылки ставит, а он сзади ей подол завернул и, не снимая полушубка…

Потом тихо пьют – не стаканами, стопками. Сначала за здоровье его родни, потом – ее родни, бывает, и кота Ваську не забудут. Только за мужа-надзирателя не пьют, как по уговору. «Надоел хуже горькой редьки!» И редькой тоже закусывают. Урал. Мандарины здесь не растут.

А вчера лицо отворачивает, говорит «потом, потом». Не успели одну выпить, домой погнала. Наутро, гляди-ка: на черном сухом суку у крыльца висит – не поверил – в струнку вытянулся. И ребята смеются. Сразу понял, догадался: «Мужу всё рассказала сука!» И какая ее муха укусила! Разве плохо нам было: и водочка, и всё остальное…

А сам знает, какая муха. Эти черные с зеленоватым отливом, как над падалью, над всем поселком звенят, ни днем, ни ночью покоя не дают. Его самого сегодня в сердце ужалила. Что он, повесившихся зека, что ли, не видел! Однако обидно. В уборной над толчком. А тут… Оскалился Васька – совсем ребенок. Срезал перочинным ножом, положил в пластиковый пакет, будто шапка пыжиковая там лежит, сходил за лопатой и закопал. Соседям ни слова.

Сидит в караулке – в глазах черно, сердце муха сосет. А тут этот лохматый артист, придурок – еще измывается: «майор да майор да не имеете права!» Кричу: «Пропуск покажи!» А он в себя тычет: «Меня не знаешь?» – «Никого не знаю! Пропуск предъяви!»

«Да меня весь полк знает!» А я не знаю и знать не хочу. Лезет сука. «Имею право»? Я тебе покажу право! Ты у меня узнаешь, как кота вешать, сучара!

Сам не помню, как выстрелил в него. А может, и не выстрелил, прыгнул на грудь и сердце когтями вырвал. Потом выскочил в окно и ушел по забору, по ледяной тропинке, по крышам, в предгорье, в лес, где черные мокрые осины зеленью просквозили и елки – новая хвоя к весне, в каплях да ледышках на солнце блестят. Пусть их там в поселке со своими мухами остаются.