Утром на пустынном пляже у моря толстый мальчик с высоко стриженным по-татарски затылком и черный молчаливый терьер. Странный мальчик – на пальце поблескивает серебряное кольцо.

То ли мальчик, то ли карлик – они уже выкупались – сперва купался карлик – собака сторожила сандалии и полотенце – глядела в море, нервничала и повизгивала – потом карлик ей разрешил – собака бросилась в море и поплыла – черная голова высоко над волнами – было видно: сильная собака.

Вышла, отряхнулась, повернула блестящую голову с острыми ушами и посматривает на меня недоверчиво, со сдержанным достоинством.

На пляже никого – на пляже видны редкие загорающие – на пляже никого – никого на пляже.

Мальчик говорит с собакой вежливо: «Пожалуйста, посиди», «идем, пожалуйста», – если бы он сейчас проглотил живую рыбу, это бы меня меньше удивило.

…почудилось – сначала отдаленно, краем сознания, будто краем пустыни – очень быстро приблизилось и обрело полуявственные формы, сотканные из зыблющегося туманного в солнце воздуха над морем – и вовсе не воздуха – а из нечто порожденного моим воображением и этим южным утром – да воображение ли это? – скорее всего, реальность без перехода переливается в иное, даже не меняя пейзажа…

Так они и прошли мимо меня от моря: высокий бледный – с летящим лицом – господин, грациозно ступая по гальке своими четырьмя сухощавыми лапами и поводя острыми ушами на фоне скал, – и его верный карлик – мальчик-толстяк в красных плавках, просто прошли из восточной сказки к белым домикам поселка и выцветшему флажку спасательной станции.

Что-то подтолкнуло посмотреть в другую сторону – там шли их двойники – тоже удаляясь от меня – к каменному хаосу надменного Карадага – к его скалам и башням…

Неподалеку сели две мухи – одна покрупней, другая – черная, похоже: мальчик и собака.

Два морских камешка – коричневый круглый и черный длинный – тоже они.

Дикая груша и черный боярышник – что это: намек или перевоплощение?

На пляже виднелись редкие фигуры загорающих – на пляже ничего не было – виднелись редкие фигуры – на пляже не было никого.

По тропинке, мимо гор из вулканического пепла – растресканных, как слоновья шкура, – медленно двигалась старуха в лиловом халатике – я узнал знаменитость этих мест, которая шла купаться.

А вверху над зеленой кромкой травы в облачной бледной синеве – с утра уже знойной – пропечатывалась, смутно прочитывалась сетка морщинистого старушечьего лица – грозного лика иной реальности.

На гальке лежал небрежно кинутый лиловый халатик, будто Мария Николаевна – молодая девчонка, убежала в море и плавает там, запрокинув юное лицо к налетающим чайкам.

Где ее покойный муж? – Еще учится в другом городе. Где ее умершая сестра? – Вон она бежит к ней от скал Карадага – скользит по воздуху. Где все бывшие и минувшие? – Никуда они не делись, каждый либо появился, либо еще появится в будущей – уже прошедшей, но не увядшей жизни.

Это пучок сухой лаванды, который лежит на пюпитре черного «Стейнвея», там стоят ноты, которые она еще разучивает и разучивает…

Эта соната – как раскрытая на прибрежной гальке шахматная доска с расставленными на ней фигурами. Махнула случайная волна – и смешала, смыла все фигуры в кипящее море.