– Полетим в мир людей.

Вергилий прыгнул ко мне из темноты на свет моей лампы – зеленый с длинными (коленками назад) задними ногами, сел на подоконник – и смотрел на меня темными глазами поэта. Не будем говорить здесь о метемпсихозе, метаморфозах и прочей мистике. Просто будем принимать все, как оно есть.

Вот он прыгнул на окно из вечерней темноты сада и пригласил меня в путешествие. Действительно, давно пора было посмотреть, каков этот мир людей, о котором я столько читал и слышал.

Не двигаясь с места, я ощутил, что, кувыркаясь, перелетел над столом и опустился на хитиновую спину моего коня и проводника.

Как за поводья, ухватился за его длинные усы. Вергилий, шурша, перелетел на куст сирени. Куст сирени, встряхнув всеми своими ветвями и гроздьями, перемахнул на голубой месяц. Месяц заскользил по небу. И мы отправились в мир людей.

Сначала внизу было темно, только редкие огоньки. Потом возникла жемчужная россыпь огней. Мы стали резко снижаться.

– Это город людей, – объявил Вергилий.

– Красиво, – сказал я.

– Давай посмотрим квартиру человека, – предложил Вергилий.

– Где она?

– А вон – любой из огоньков.

Мы устремились вниз к огоньку – я, Вергилий, куст сирени и месяц. Опустились и стали возле освещенного окна. Месяц и куст остались снаружи, где им и подобает быть. А мы вошли. Вернее, Вергилий влетел и сел на потолок.

В квартире человека были: человек, его жена, его ребенок. Они двигались и трогали разные вещи. Сверху нам было видно, как двигались их головы и руки, башмаки и туфли, ноги как-то скрадывались.

Сначала женщина – топ-топ-топ – достала из буфета тарелки, поставила их на стол, то же проделала с вилками и ложками. Ножом нарезала хлеб. Почему все это не падает мне на голову? Я был вверху, но я был в опрокинутом виде, значит, я был внизу, и все это происходило над нами. И все-таки я крепко держался за шею моего спутника-коня, потому что боялся упасть – вверх?

Если посмотреть посторонним глазом – странная картина. Одни вещи люди доставали из разных ящиков и домиков, другие вещи делили на части. Потом принесли откуда-то третью вещь, которая дымилась – так была раскалена, наверно. Третью вещь разложили комьями на расставленные полукругом круглые вещи. А затем люди благополучно уничтожили и горячие комья, и нарезанные холодные пластины, при этом они размахивали ножами и вилками так, будто хотели зарезать друг друга.

– Люди ужинают, – сказал Вергилий.

Я забыл. А может быть, не знал, как это происходит.

От удивления я перестал держаться – и упал (снизу вверх или сверху вниз – не знаю) прямо в тарелку с кашей.

Сын человека выловил меня ложкой и хотел этой ложкой раздавить, как насекомое. Но ложка была в каше – и я все время выскальзывал из-под ложки. Я кричал, молил, но он меня не слышал. Он хотел меня раздавить. Поневоле вспомнил я Гулливера в стране великанов. Нет, люди с тех пор совсем не изменились. Я видел его страшный разинутый рот с частоколом зубов и огромные зрачки. Из множества его пор – дырок в грубой коже – выделялись испарения, просто нечем было дышать.

Липкий, весь заклеенный кашей, я полз, весь извивался на клеенке, а массивная громада, похожая на блестящий корабль инопланетян, меня настигала…

И тут послышался шелест крыльев. Ловкие лапки подхватили меня и вынесли в окно. Вверх, вверх и поставили на краю крыши – ошеломленного, не успевшего даже испугаться. Чувства, которые охватили меня, были разноречивы. Но, чтобы пережить их, потребно было время. И, когда некоторое время прошло, я сказал своему спасителю:

– Спасибо. Человек жесток, и у него слишком много вещей. Как он в них во всех разбирается?

– Я и сам до сих пор удивляюсь, – согласился Вергилий. – Почему кашу надо есть из тарелки, а шляпу носить на голове? Почему не наоборот?

– А почему меня надо давить ложкой, а не башмаком? Или грузовиком? Или автокатком?

– Ну, это что под руку попалось… – пробормотал Вергилий.

– Меня вообще не надо давить, – говорил я, яростно счищая с себя лохмотья приставшей каши.

И тут я увидел: далеко внизу огоньки светятся, муравьишки ползают, и жуки бегут в разные стороны.

– Что это за муравейник? – спрашиваю я.

– Это город людей, он всегда кажется муравейником с такой высоты, – охотно разъяснил мне Вергилий.

– А почему люди такие крошки?

– Это они в перспективе нам такими представляются.

– Значит, в обратной перспективе мы для них – гиганты, – медленно произнес я. И во мне ощутимо шевельнулось мстительное чувство.

Я встал, будто хочу ноги поразмять, и стал прохаживаться по краю крыши. А муравьшики внизу бегали, машинки бежали. И тут, будто невзначай, я стал ходить по этим людишкам и машинам. Какой переполох внизу поднялся: запаниковали, заметались, побежали врассыпную, а машинки друг на друга полезли, как жуки-навозники. И под моими сандалиями трещали и лопались.

– Стой! – закричал мне Вергилий. – Остановись! Ты давишь разумные существа.

– Нет уж, – говорю. – Ростом не вышли разумными быть. Пусть сперва докажут, что разумные. Муравьишки.

А сам какого-то юркого большим пальцем ноги догоняю. (Ноги у меня в тесных сандалиях, вот большие пальцы и торчат.) Кричит, да не слышу, что, может быть, просто пищит, как таракан. Он – за угол, я – за ним, он – в подъезд, я сунул ногу – не влезает палец в дверь. Повезло человечку.

– Ладно, может, они и разумные, – согласился я. – Вон как меня перепугались. Послушай, а почему столбы и киоски внизу никуда не побежали? Им что, жизнь не дорога?

– Вещи живут другой жизнью, как я понимаю, – ответил Вергилий. – Люди их делают, люди их приобретают, люди их теряют, наконец. Но у вещей своя жизнь, отдельная от людей, иногда глубоко чуждая людям.

– Зачем же людям вещи? – удивился я.

– Вернее поставить вопрос так: зачем вещам люди? – усмехнулся Вергилий.

– Действительно, зачем?

– А это надо у них спросить.

И мы спустились в мир людей и вещей – по пожарной лестнице. Здесь, в городе, вещи текли блестящим пестрым потоком, иногда ныряя в темноту, как в песок. Люди бежали за вещами, люди несли вещи бережно, как младенцев. Люди гордо выставляли вещи напоказ. А вещи молчали. И вообще, без людей – отдельно – они выглядели сиротливо, вот – костюмы на вешалке в магазине, вот – длинные ряды обуви на распродаже. Продавец где-то, даже не смотрит. А они ждут, что люди их радостно схватят, примерят, притопнут и пойдут куда-то по гладким тротуарам, по мраморным плитам, по лакированным паркетам.

– Ах, какие замечательные у вас ботинки! туфельки! мордовороты! – скажет что-нибудь.

Смотрите, как уныло сморщилась, почти рыдает эта забытая сумка на лавке в вагоне. Молния жалостно искривилась и готова расстегнуться. Зачем ей все эти блестящие застежки, все это весомое содержимое, если хозяин оставил ее? Но смотрите, как она оживилась, когда какой-то ловкий и находчивый человек подхватил ее за ручки. Да, она – его, она всегда принадлежала ему, это почти новая, почти кожаная сумка. И я понял: вещи нуждаются в людях так же горячо, как и люди в вещах. Иногда они нравятся друг другу безумно, иногда друг друга недолюбливают, но жить друг без друга не могут…

– Посмотри сюда, – позвал меня Вергилий.

В полутемной витрине стояло пирамидой множество телевизоров – и в каждом ярко веселились и говорили люди.

– Неужели вещи пожирают людей? – поразился я.

И тут мы стали свидетелями такой возмутительной сцены. На тротуаре неподалеку стояла кучка людей. Подошел пузатый автобус – и всех по очереди проглотил, правда, одного выплюнул. Видимо, не пришелся по вкусу.

– Он их всех проглотил! Куда смотрит полиция? – воскликнул я.

Ярко освещенные здания проглатывали людей вереницами. И мы не заметили, как нас проглотило одно милое, уютное заведение.

Мы сели за столик. Я заказал себе водки, Вергилий – розовый коктейль (какой-то особый) с вишенкой.

– Если вещи поедают людей, зачем же те их производят? – продолжал возмущаться я, выпив пару рюмок.

– Люди – непоследовательные существа, – Вергилий с удовольствием потягивал коктейль. – Может быть, они делают вещи специально. Специально, чтобы вещи поглощали их. Представляешь, ты производишь розовый коктейль, который медленно и вдумчиво пожирает тебя, начиная с головы.

– А как же реальность?

– Время и фабрикует реальность, и уничтожает ее.

– Где же истина? – недоумевал я.

– Где ей быть? Истина на дне, как сказал мудрец, – ответил Вергилий, пытаясь выловить вишенку из бокала.

Все было выпито – и мы нырнули на дно.

Когда мы выплыли, вокруг была темнота, которая постепенно сгустилась в причудливые облики не то зверей, не то людей. Все мы – не то звери, не то люди – барахтались в каких-то помоях. Но окружающие, пожалуй, чувствовали себя как на всемирно известном пляже в Рио-де-Жанейро. Они обменивались любезностями, ныряли куда-то вместе и появлялись оттуда заметно повеселевшие. Некоторые жадно хлебали помои, видно, не нахлебались вдосталь там, наверху.

– Привет, старик, – обратился ко мне, да, это был он, конечно, он – известный теперь скульптор, он всегда был похож на жабу – теперь в особенности.

– А я думал, ты в Нью-Йорке, – не подумав, сказал я, тут же пожалев об этом.

– А где же я, по-твоему? – в свою очередь удивился он. – Я в своей мастерской на Пятой авеню – на тридцатом этаже. Сейчас я тебе приготовлю томат-водку. Я слышал, у тебя неприятности. У меня все о’кей.

– У меня все о’кей, – повторял он вверх, по-жабьи улыбаясь, погружаясь в густые помои.

Боже мой! Из темных волн на меня смотрело оплывшее лицо моей давней приятельницы. Как она постарела! Она была похожа на утопленницу. Да и я, наверное, выглядел здесь не лучшим образом.

– А ты настоящий толстяк, – обратилась ко мне толстуха. – Потолстел, брюхо наел, по-дружески тебе скажу. Не правда ли, я совсем не изменилась? Приятно тебя видеть. Слушай, только тебе, по секрету, это клубок змей, никому здесь не доверяй. Этот давно в погонах, этот – полковник, а помнишь этого? – не меньше, чем генерал, да он у них тайный мафиози! Вот и делай им добро… Нет, здесь жить можно… Я еще держусь… А вот Сонька…

Она еще продолжала говорить, цепляясь за меня своими маленькими скользкими ручками, я, выдираясь, выбираясь, с ужасом думал: «Они же совершенно не понимают, где находятся».

– Люди постоянно обманывают сами себя, – будто подслушав мои мысли, заметил Вергилий, купаясь рядом в помоях. – Ничего другого им не остается.

– Так вот какая истина пребывает на дне! – воскликнул я.

– Истина на дне! Истина на дне! – подхватили вокруг истошные пропитые голоса. – Выпьем за. Выпьем против. Выпьем, потому что. Выпьем, несмотря…

– Вытащи меня отсюда! – взмолился я.

И во мгновение ока мы вылетели из этого живого супа, как пробка из бутылки.

Бесконечно вверх уходила, смутно поблескивая, металлическая, слегка вогнутая стена…

И вдруг мы оказались на вершине, блестящей и гладкой, под совершенно голубым небом.

Внизу, насколько хватал взгляд, к нам ползли люди – на животе, раскорячившись, как лягушки, они делали невероятные усилия, чтобы удержаться на полированной поверхности. Некоторым это удавалось, и они, извиваясь всем телом, как змеи, старались продвинуться дальше сантиметр за сантиметром. Но не удержавшись – еще не понимая, что они скользят вниз, с безумной надеждой в расширенных зрачках уходили вниз, как иные уходят из жизни, и летели стремглав все быстрее и быстрее при общем хохоте. Снизу они грозили кулаками недосягаемой спокойной вершине и, мне казалось, нам, стоящим на ней.

– Мы на самом верху, – торжественно объявил Вергилий.

Я даже почувствовал некоторую гордость, что вот, мол, мы здесь, куда многие… и так сказать… да и что говорить… Я окинул широким взором наши владения – и онемел: мы стояли на самой пупочке блестящей крышки гигантской кастрюли. Крышка была выше Арарата, но это ее не спасало. Даже библейская крышка все равно крышка, и накрывала она пусть тоже библейскую, но кастрюлю.

– Не может быть, – прошептал я. – Мир похож на кастрюлю!

– Ошибаешься, он похож на чайник, – спокойно возразил мне Вергилий, любуясь картиной, открывавшейся внизу.

Я снова посмотрел вниз – нет, этого быть не может! Теперь мы стояли на крышке планетарного фаянсового чайника в голубой цветочек. Вокруг сияли шесть чашек на своих блюдцах – это были другие миры в своих орбитах. А дальше светилось множество сервизов с различными узорами. Вселенная.

– Врете вы все, достопочтенные, мир похож на мою лысину, – не понял я, сказала или подумала подозрительная личность в простыне без штанов. «Забираются сюда всякие! И как только их пускают»! – возмутился я про себя.

А Вергилий склонил голову и с уважением произнес:

– Вы правы, уважаемый Сократ, мир похож на вашу божественную лысину и так же рождает множество идей.

– А сообщество лысых – наша Галактика, молодой человек, – сказал Сократ, лукаво глянув на меня.

Я не нашелся, что ответить, потому что, еще посмотрев вокруг, увидел: действительно, мы стоим на лысине Сократа, и сам Сократ преспокойно стоит на своей лысине и разговаривает с толпой лысых античных мудрецов, которые и есть наша Галактика.

– …и еще мир похож на множество различных вещей, ведомых нам и неведомых, – донеслись до меня слова мудреца. – Достаточно только представить себе какую-либо идею – и сразу мир воплощает ее в наших глазах, потому что он и то, и другое, и третье – все вместе – и совершенно на все это не похож по своей сущности. Мир идентичен сам себе. В этом отличие мира от человеческой личности, которая сама себе никак не идентична…

– Поэтому между реальностью и разумом возможен контакт только на условном уровне, на любом, который разум может себе представить. А он может представить многое… – это уже произнес Вергилий, сидя на подоконнике моей террасы.

За окном были сад и луна. Что-то трепетало почти неслышно внизу в темноте. «Ветер шевелит листья у дороги времени», – почему-то подумал я.

Но самое яркое впечатление от всего, что было: на вершине мира, похожего на кастрюлю, стоит Сократ и беседует с зеленым кузнечиком, который сидит на его ладони.