Пришла вечером поздно, в квартире – отсутствие его, я это всегда чувствую, пусто – и шорохи, даже скрип форточки пугает. В никелированном кофейнике вода греется, люблю я в нем отражаться – лицо длинное, худощавое, брови черные, будто не мое. Но что-то еще постороннее на письменном столе – розовый прямоугольник. Посмотрела, конверт: крупным уверенным почерком наш адрес и фамилия, внутри твердая бумага, вытрясла несколько цветных фотографий – поляроид. И везде эта женщина в желтом, худая, стриженная, как арестантка. Конвоя нигде не видно, наоборот – сзади храмы с драконами, горы, поросшие красивыми деревьями, пальмы. В общем – ботанический сад, Индия, может быть, Вьетнам. Странно мне стало. Вся оцепенела, замерла.

Будто сплю наяву – и все вокруг такое ватное, вязкое.

Смотрит на меня эта фотография на фоне гор и, губами не шевеля, произносит: «Не забудь фикус на кухне, он полива требует. А кактусы наши на подоконник на солнце переставь. Поняла?»

«Ты-то какое отношение к моему фикусу имеешь? Что раскомандовалась?» – отвечаю мысленно.

«Потому что я в этой квартире жила, и много лет, имей в виду».

«Врешь, и фотография твоя не краснеет! – возмутилась я. – Я здесь всегда жила и Андрей».

«Это теперь так устроилось, что ты здесь давно живешь, – будто бы говорит стриженая. – А если бы я вернулась, тебя бы тут как не было никогда».

Смешно мне стало от такой наглости. «Куда бы я девалась?»

«А туда, думаю, где прежде обитала. И казалось бы тебе, что так всегда и было».

«Нахалка, я еще знаешь когда с ним жила!»

«Это по другой версии. Это я виновата, что сдвиг в твоей жизни произошел. Вот уйдет он ко мне, и снова ты с прежним мужем жить будешь, уж не знаю с кем. И будет тебе казаться, что так всегда и было. Ты же нормальная красивая женщина. Тебе же лучше, может быть, там и дети у тебя есть».

Надоело мне слушать эту галиматью. Скинула с себя оцепенение, перевернула открытки, кверху изнанкой бросила. А там, смотрю, написано: «Андрею любимому. Решил вернуться, запомни путь – через экспозицию, ключ – три обезьянки… «И какие-то цифры, телефон, похоже. Такая меня злость разобрала, не помня себя, разорвала все фотокарточки на мелкие клочки. На кухню отнесла и в мусоропровод бросила. Все! Нету тебя! И никогда не было здесь, поняла?

Ключ в двери поворачивается. Чего испугалась, дура?

Вошел припозднившийся Андрей, в редакции сидел. Они всегда так, то днями не ходят, то за полночь сидят над материалом.

Сказал, что там поужинал, и сразу – к письменному столу. Ящиками подвигал и – ко мне: где большой конверт?

Я руки на груди сложила, и такое во мне враждебное к нему поднялось.

– Какой конверт, Андрюша?

– Большой розовый с фотографиями, вот здесь лежал, – по столу хлопает.

– Никакого конверта я не видела.

– Не мог же он сам уйти!

– Это по твоей версии не мог, – подмывает ему наперекор. – А по моей версии – в форточку улетел.

– Выбросила! Дура волоокая! – побелел даже весь. – Куда дела? К тебе это отношения не имеет!

– Вот что я тебе скажу, Андрюша. Жила я здесь больше десяти лет и жить буду. Развестись хочешь, уходи. Но чтоб больше – никаких стриженых уголовниц! Даже фотографий чтоб не было!

– И адрес, и код, и телефон! А… все равно не поймешь! – и рукой махнул. – Хорошо, что ключ сохранился.

И тут я увидела: на стопке книг три нефритовые фигурки сидят – обезьянки. Он тут же схватил и в ящик на ключ запер. Жалко, не заметила прежде, а то бы вместе со всем в мусоропровод спустила. Ночью проснулся, хотел меня обнять. Почувствовала, спиной к нему повернулась, да не спиной – задом. Права была мудрая Галина Петровна.

Снились мне китайские храмы с воздетыми к небу кровлями, с изогнутыми коньками-дракончиками.

Будто я в вестибюле элегантного отеля. Ко входу подкатывают блестящие обтекаемые машины.

В раскрытый багажник лилового длиннозеркального кадиллака служащие в униформе ставят золотые подносы, сосуды, чаши, шкатулки.

Посыльные в светло-зеленых и желтых униформах неторопливо поспешают, поднимаются на лифтах, разносят по номерам напитки.

Стены коридора обиты желтой тисненой кожей. Номер прохладный, прекрасно обставленный полированной мебелью. В туалете и ванной мрамор серый с белыми прожилками, вода голубая. И всюду длинные белые каллы. «Это потому, что они с моим именем рифмуются!»– радостно думаю я. И так мне хорошо! Звонит белый телефон.

– Я жду тебя в баре, дорогая, – воркует в трубке такой бархатный мужской голос – за ним брезжит белый блейзер, сердце мое сладко замирает. Наскоро взглянув на себя в зеркало: элегантна, – спускаюсь вниз.

Навстречу полный индиец в зеленой чалме несет большую голубую куклу в человеческий рост, кисея, множество побрякушек.

– Свадьба кончилась! – жизнерадостно объявляет всем.

И тут, к ужасу моему, в кукле я узнаю себя. Как в зеркале. Куда меня несут? Вы не смеете! Меня ждет в баре мой самый, самый! Но меня складывают – ноги к животу и суют в темноту багажника. Сверху валятся сумки, шуба. Багажник захлопывается, и в полной тьме меня везут куда-то, куда я совершенно не хочу.

А в Сингапуре я и не бывала. Что мне Сингапур!