Олег, Олежка Григорьев… Помню, ехал к нему на край света, метро, потом – на трамвае. На краю света была уютная новая квартира, на стенах – коллекции бабочек, в секретере кости и череп, на столе бутылка водки, вокруг – пьянствующие уголовнички. Олег, сколько я помню, был всегда один, даже не женат. Какая женщина, скажите, выдержит бесконечное празднование неизвестно чего, неистовство духа, с русскими скандалами и примирениями, с битьем посуды, а также чужой и собственной морды?

Последние годы я встречался с ним у его верных, преданных друзей: в Ленинграде – у Инги Петкевич, в Москве – в мастерской архитектора Саши Великанова. Естественно, пили. Я заметил: в каком бы состоянии ни был Олег, стихи он слушал внимательно, мои – ревниво, всегда мог трезво оценить.

Познакомился я с Олегом давно, в Лианозове, у Оскара Рабина. Не знаю, исполнилось ли ему восемнадцать. Сидел, пил, слушал чужие стихи и читал свою повесть из жизни детского сада. Такой экзистенциализм на ночном горшке. Мне повесть понравилась, запомнилась. Стихи его дошли до меня сначала как фольклор. А потом от него самого я услышал всем известное: «Я спросил электрика Петрова…»

В последнюю нашу встречу Олег подарил мне свои стихи, изданные в Питере в виде газеты с рисунками «митьков». Книги появились лишь после его смерти. Как поэт Олег Григорьев ближе всего нам, лианозовцам. А вообще он – настоящий поэт широкого звучания и, главное, умница.

Когда я услышал о его гибели, я написал стихи:

А его прекрасные стихи для детей у советских детских поэтов вроде Михалкова вызывали в свое время настоящую ярость.