(Утреннее солнце в соснах на прожег белым слепит. Еловые ветки волнуются, снег подметают. Ломаная ветка горсточкой почернелых листьев туда же – весну ухватить хочет. С ночи снег осел, поноздревел, теперь в сухую крапинку – березы засыпали. Правда, это сегодня с утра случайно в книгу попало. Но спасибо Пришвину, видеть научил.)
Поздняя осень. Черная осень. Жизнь поднимется из размазанной жидкой черноты, каркнет вороной и перелетит с крыши на березовый сук. Смеркается быстро, как будто не было этого короткого ноябрьского дня – и не рассветало.
В стороне от Дмитровского шоссе на взгорке во втором ряду в доме светится оранжевый абажур – из детства, чудом сохранившийся. Под ним сидят четыре человека: крупнолобый, клочковатая борода, в очках – это хозяин, слева молодая женщина, красивые высокие брови, вся мягкая – в полноту, справа, иронически посвечивая из-под бровей, пиджак на тонкой водолазке, тип современного журналиста. Перед ними расхаживает и как бы ораторствует или декламирует мужественный, плотный, уверенный в себе господин. Запавшие глаза – в них загораются оранжевые волчьи точки, иссиня выбрит.
– Каждый может почувствовать себя гением. Вы будете рисовать, как Репин, однозначно. Увидите.
Мы согласны, Вэвэ. Мы еще до разговора были согласны. Поэтому ты к нам и обратился. А истинный сумасшедший среди нас – ты. Особенно меня стараешься гипнотизировать своими горячими прыгающими зрачками, мои губы, мою довольно полную грудь. Но ведь я заранее согласна, ты это знаешь.
Почему не попробовать. Это нечто вроде коллективной медитации, как я понимаю. И вреда никому не будет. Сейчас уже за это не хватают. Не изучение иврита. Но как похоже на рассказ другого сумасшедшего. Кстати, так и не позвонил. И то – бред и это. Сеанс гипноза, думаю, и все.
Откуда-то из Федора Михайловича сцена, но откуда? Ладонь чешется. Брать и отдавать? Положу ей руку на круглое колено под столом. Положил. Виду не подала. Я ведь я ей в деды гожусь.
Между тем Вэвэ, приятно обрадованный успехом своей миссии, вдруг обратился к хозяину:
– Порадуйте нас, Олег Евграфович. Прочтите, только из более раннего. Как там такой отрывок весь на женских рифмах. Я понимаю, он потому так написан, что ведется рассказ непосредственно от лица губернского чиновника Г-ва, человека мягкого и деликатного.
Олег Евграфович, не заставив себя упрашивать, достал свою заветную картонную папку, не глядя расстегнул тесемки, связывающие ее, достал несколько листков, совершенно наугад или они у него были приготовлены, отставил дальнозорко и стал читать сразу:
– Позвольте, капитан Лебядкин —
Он мой лакей, – сказала гневно
Шатрову Марья Тимофевна,
– И он не смеет, гадкий, гадкий!
При всем при том с улыбкой детской
Она тихонько ворожила —
Под свечкой карты разложила.
От белой булочки немецкой
Еще кусочек откусила.
В ее чертах мечта светилась
И безмятежное веселье.
Расспрашивал, с какою целью?..
Всего на миг она смутилась…
– Это ее Шатов о ребеночке расспрашивал… Ну да кто читал, поймет. Далее все по тексту, – он перелистывал стопку бумаги. – Вот! Явление капитана Лебядкина домой.
Олег Евграфович снова стал читать:
– Я пришел к тебе с приветом…
Шатов, Шатов, отопри! —
Колотил он в дверь при этом
И притихли мы внутри.
Пьяный капитан Лебядкин
был скотина из скотин,
неприличный господин.
Но играть с пьянчугой в прятки!
Вы послушайте иуду,
Как витийствует плевел:
– Рассказать, что пить я буду,
Пить, не знаю пить что буду…
Здесь Шатов не выдержал и взревел:
– Убирайся, дьявол, к черту!
А не то получишь в морду!
– Ну это я от себя. Такой решительный и положительный этот Шатов. Тем более что Николай Всеволодович получил-таки от него оглушительную затрещину.
Мы зааплодировали.