Юноша Джон Кеннеди подбросил свой мяч и задел микрофон. Тот квакнул.

– Господа, не слушайте вы этого старого маразматика, – объявил по-русски с английским акцентом.

– Сейчас, сейчас! – зашелестело. – Джон Кеннеди! Наша молодая надежда!

Встала новая тишина. Как бы пришло второе дыхание.

– Бог любит справедливость, – и оратор обеими руками толкнул мяч – пас, прямо в толпу.

Какие неожиданные слова! Бог! Справедливость! Любовь! Мы ведь еще ничего подобного не слышали. Бог! Справедливость! Мяч впереди подхватили и отпасовали назад – оратор прыгнул вбок и поймал.

– Учреждайте… как это по-русски?.. входите… нет, вступайте в звенья Справедливости.

Вот сказал – и сразу понятно. Уже несколько человек подхватили баскетбольный белый – и стали перебрасываться – мяч.

– Сейчас, теперь, нау, мы повернемся друг к другу, мен ту мен, бразерз во Христе, – продолжал Джон, пританцовывая от нетерпения. – И каждый будет ковать свое звено.

Мы стоим, обратившись друг к другу, нас пятеро: Наташа, я, Вольфганг, белокурая девушка, молодящийся старик в джинсовом.

Голос президента входил в меня, как в белый пустой футляр.

– Судить надо по совести.

– Судью на мыло! – ахнуло помещение.

– Если сосед, – продолжал резкий голос с акцентом, – подставит тебе правую щеку…

– Бей по обеим… – подхватил гулко павильон.

– Во имя любви и милосердия! – истерический женский всхлип.

Зычный голос разносился под высоким потолком ангара:

– Возьмемся за руки, друзья!

– Чтоб не пропасть по одиночке! – скандировали все хором.

И наступило всеобщее просветление…

– Спасибо нам, – прошептала взмокшая, как выкатившаяся из сауны на снег, Наташа. – Землетрясение в Италии и на Кавказе, тайфун во Флориде, наводнение на Кубани, это все наша энергия натворила, ракеты в состоянии готовности, но войны не будет. Главное, чтоб не было войны. Шепотом – ура!

Белая пауза. Иначе не обозначишь. Потому что не рассказать.

В общем, мы очутились на ее постели, мокрые, как мыши, все трое, вернее, четверо, если белую считать. Хотите верьте, хотите нет. Может быть, это была любовь втроем. Может быть, приснилось. Но войны до сих пор нет. Думаю, вы меня поймете, Ефим Борисович. Потому и рассказал, – заключил Сергей.

По серой изначально нечистой скатерти пробежал крупный пруссак.

«Во сне бывает, – подумал я, – снится все такое многозначительное, великолепное, потрясающее, слезы на глазах, а проснешься, судорожно выхватив обрывок сна, чтобы рассмотреть на свету, все такое никчемное, ничегошеньки не значит. Недавно снилось. Действительно, где величие в словах: „не стой на дороге“? А ведь и дорога была и синяя кромка леса вдали. И голос с высоты был».

Я посмотрел в купол. Там были просто белые узоры по синему мозаичному фону. Ни женщин, ни парашютистов, ни полюса. Рассыпалось, разлетелось, как сон, как наваждение. Бутылка шампанского была пуста.

– Мне, пожалуй, пора. Верится с трудом, но спасибо за информацию. Вы же телефон мой знаете…

Сергею не хотелось со мной расставаться.

– Хотите, вас познакомлю с Наташей?

В мозгу мелькнула дикая мысль: «А если провокация? Вот такой симпатичный парень, простоватый. Знаю я их методы!»

– Ну, позвоните как-нибудь, – протянул я неопределенно.

Когда я вышел на проспект, он показался мне каким-то многозначительно зловещим. Сама многоступенчатая форма домов, сама архитектура с башенками, рабочими и колхозницами и лепными украшениями из бетона была похожа на магическое заклинание. На троллейбусах, на каждом прохожем ехали эти здания в виде шляпы или шляпы и давили на мозги. НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ. Была поздняя осень. И природа уже не смела высовываться даже в виде ветки с пожелтевшей листвой. Листья были подметены, лужи не то что выметены, вычищены до асфальта. От осени осталась одна казарма. И серое небо без облаков.