Но если ночь темна, как юный полдень,

то щебетом, как ранний соловей.

Пора расстаться… Нет, еще помедли.

Прижмись ко мне. Плотнее. Крепче. Ну!

Предутренняя хмарь – цветы, и небо,

и соловей сливаются в одно.

В восторге наступающего дня

ты вся во мне – и мы нерасторжимы.

Не разлепить, как десять тысяч братьев.

И если вам придет такая мысль,

нас разлучить разнять, то не иначе,

вам действовать придется топором.

Рометта – я! Мой девичий румянец

и юношеский над губой пушок,

присущая мне женская стыдливость,

движенья угловатые подростка,

мальчишеская пылкость, легкий шаг —

когда бегу по улицам Вероны,

я царственно ступаю по земле —

все! – двойственность и зыбкая слиянность,

ромашки в колокольчики вплетая,

свидетельствует миру об одном,

что вместе мы, что сплетены и слиты

два существа, две сущности, две ветви.

Не скажет вам ученый садовод,

искусствовед вам даже не докажет,

хоть будь он трижды кандидат наук —

привит к Джульетте черенок Ромео

или к нему Джульетты черенок.

Двоящееся вечно колдовство,

то юноша, то девушка, то нечто,

встречая, говорят: – Привет, Ромео.

Смотри, Парис идет к своей невесте…

И тут же обернувшись: – Синьорина,

простите, здесь был, кажется, Ромео…

Ромео! Слушай, что за наважденье.

Мне показалось только, что Джульетту

я видел здесь… Простите, синьорина,

вы часом не Ромео?.. Мама миа!

Допустим, у меня в глазах двоится.

Но не настолько все же я набрался,

чтобы о д н о из них мужчиной было,

д р у г о е – женщина… Так говорят

Бенволио, Бальтазар и все другие

Влюбленные, я – тайна ваших грез.

Любовники, я – цель желаний ваших.

Ромбаба – я, а может быть Джульбарс.

Для чуда, для чудовища такого

ни прошлого, ни будущего нет,

лишь вечное блаженство в настоящем.

Но вечно невозможно продолжаться

блаженству

          У меня есть враг – семья,

вернее две – два тигропоппотама.

Враждуя, Капулетти и Монтекки

так резво ненавидели друг друга,

что все передрались, перепились,

перееблись, затем переженились.

Меркуцио женился на Тибальде,

Сеньора на кормилице женилась.

Ночной горшок сеньора Капулетти

женился на исподнице Монтекки,

а супница Монтекки вышла замуж

за бронзовый подсвечник Капулетти.

Ха-ха-ха, смешно! Сегодня ночью

он вставит ей претолстую свечу.

А в результате – страшная семья,

чудовищный мой недруг Монтолетти,

всей гидрою – драконом стоголовым,

все эти Капунтекки! Обступили,

испанскими клинками мне грозят.

И в мысль еще совсем не приходило:

меня хотят зарезать, как ягненка,

на площади Вероны у фонтана.

За что вы ненавидите меня?

Мне говорят: «Ты кашлял у стены

и кашлем разбудил собаку нашу.

У нас – глаза орехового цвета,

а ты орехи щелкала вчера».

Мне говорят: «Ты – наша дочь, племянник,

племянница, троюродный кузен,

сестра и брат! Ну разве это не

причина, чтоб тебя возненавидеть?!»

Вы правы все: я – чудище, я – монстр.

Но ты не меньший монстр – семья Контекки.

Родня Молетти – в неопрятной злобе,

ты вся срослась, как новый Лаокоон:

кормилица, но с головой Бенволио,

Тибальд, но с бородою фра Лоренцо,

Меркуцио с турнюром Розалины,

а у тщедушного Монтекки – грудь

и томный голос мамы Капулетти:

«О-о мадонна бедное дитя!»

Все прыгают, визжат и шпаги тычут.

Жабо, лохмотья, ржавые колеты,

смешливые глаза, гнилые зубы,

сквозь жирный грим бездарные гримасы,

грифоны, львы, знамена цеховые —

блевотиной, цветами разложенья

воняет эта рыжая парча.

За что? – За то! Им ведомо за что,

за то, что их слепили кое-как,

за то, что душу в глину не вдохнули —

забыл вдохнуть забывчивый Создатель

и глиняные толстые обрубки

по улицам Вероны разбросал.

Да что – обрубки! кажется, клинки

кинжалы всюду прыгают – не люди!

Словами ранят, мыслью убивают.

Здесь обоюдоостро слово «здравствуй»,

а слово «ласка» сизое как сталь.

Не я – себя! меня, меня убили.

В клоаки моя изорвана рубаха.

Смотрите все: на теле сорок ран.

И здесь. И тут. И Кассир. И Брут.

Любая бездарь воет: «Аве Цезарь!»

И тычут прямо в раны будто дети:

«Нет повести печальнее на свете».