I

Так как эти документы попали в мои руки для издания, я должен предварительно напомнить читателю о трагическом исчезновении паровой яхты «Стратфорд», которая год назад вышла в море для океанографических исследований и изучения жизни морских бездн. Организовал экспедицию Маракот, доктор географических наук, знаменитый автор «Ложнокоралловых формаций» и «Морфологии пластинчатожаберных». Доктора Маракота сопровождал мистер Сайрес Хедли, бывший ассистент Зоологического института в Кембридже, перед отправлением в плавание работавший в Оксфорде сверхштатным приват-доцентом. Судно вёл капитан Хови, опытный моряк. Команда состояла из двадцати трёх человек, в их числе американец – механик с завода «Мерибэнкс» в Филадельфии.

Все они – и команда, и пассажиры – исчезли без следа, и единственным воспоминанием о «Стратфорде» было донесение одного норвежского барка, который встретил корабль, вполне подходивший к приметам погибшего судна, и видел, как он пошёл ко дну во время сильной бури осенью 1926 года. Позже по соседству с местом, где разыгралась трагедия, был найден спасательный ялик с надписью «Стратфорд»; там же плавали решётки, сорванные с палубы, спасательный буёк и части спардека. Всё это вместе с отсутствием каких-либо сведений о корабле создавало полную уверенность в том, что никто и никогда не услышит больше ни о нём, ни о его команде. Ещё больше подтвердила эту уверенность случайно перехваченная в то время странная радиограмма, не совсем понятная, но не оставляющая сомнений в трагической судьбе парохода. Текст радиограммы я приведу позже.

В своё время в подготовке экспедиции были отмечены некоторые особенности. Прежде всего, необычайная таинственность, которой окружал экспедицию профессор Маракот. Он был известен как ярый враг всякой гласности, враг газетной шумихи, и эта его черта особенно ярко проявилась в том, что он отказался давать интервью и не допустил представителей печати на судно, когда «Стратфорд» ещё стоял в доке Альберта. За границей ходили слухи об установленных на корабле новых оригинальных приспособлениях, предназначенных для исследования жизни на больших глубинах, и эти слухи были подтверждены правлением заводов «Хэнтер и компания» в Вест-Хартлпуле, где конструировались и строились эти аппараты. Утверждали, что всё днище корабля может отделяться, и это обстоятельство привлекло особое внимание страховой компании, которую с большим трудом удалось успокоить. Вскоре обо всём этом забыли, но теперь, когда новое неожиданное обстоятельство заставило всех вспомнить о судьбе исчезнувшей экспедиции, это приобрело особый интерес.

Таковы обстоятельства, сопровождавшие отплытие «Стратфорда». В настоящее время существует четыре документа, относящиеся к этой экспедиции.

Первый из них – письмо, написанное мистером Сайресом Хедли из Санта-Круса, столицы Больших Канарских островов, его другу сэру Джеймсу Толботу из оксфордского Тринити-колледжа, которое было отправлено во время единственного известного нам после отплытия пребывания «Стратфорда» в гавани.

Второй – странный призыв по радио, о котором я упоминал. Третий – та часть судового дневника «Арабеллы Ноулз», где говорится о стеклянном шаре. Четвёртый и последний – удивительное содержание шара, которое является либо злой и непонятной мистификацией, либо открывает новую главу человеческих достижений, важность и значение которых трудно преувеличить. Сделав эти оговорки, я привожу письмо мистера Хедли, любезно переданное в моё распоряжение сэром Джеймсом Толботом и до сего времени ещё не опубликованное. Оно датировано 1 октября 1926 года.

«Посылаю вам это письмо, дорогой Толбот, из Санта-Круса, где мы остановились на отдых на несколько дней. На корабле почти всё время я проводил с Биллом Сканленом, главным механиком; он мой земляк, у него удивительно общительный характер, и, естественно, мы с ним сблизились. Но нынче утром я один: он отправился на берег, у него, как он выражается, „свидание с девчонкой“. Разговаривает он именно так, как, по мнению англичанина, должны разговаривать настоящие американцы.

Вы встречали Маракота и знаете, какой он сухарь. Я вам, кажется, рассказывал, как он пригласил меня к себе работать. Он искал ассистента и обратился к старому Сомервилю из Зоологического института. Сомервиль послал ему мою премированную работу о морских крабах, и это решило дело. Разумеется, великолепно, когда можно работать по специальности, но я предпочёл бы сотрудничать с кем угодно, только не с этой живой мумией Маракотом. Он так стремится к уединению, так поглощён своим делом, что в этом есть что-то нечеловеческое. „Самый чёрствый сухарь на свете“, – выразился про него Билл Сканлэн. И однако, нельзя не преклоняться перед таким учёным. Для него ничего не существует, кроме его науки. Помню, как вы смеялись, когда я попросил его порекомендовать мне литературу для подготовки к плаванию, а он ответил, что в качестве серьёзного пособия следует прочесть полное собрание его сочинений, а в качестве лёгкого чтения – геккелевские „Планктонные работы“[1].

Я знаю его сейчас не ближе, чем тогда, в маленькой приёмной с видом на Оксфорд-Хэй. Он ничего не говорит, и его худощавое, суровое лицо – лицо Савонаролы[2] или, вернее, Торквемады[3] – никогда не озаряется улыбкой. Длинный, тонкий, выдающийся вперёд нос, близко посаженные маленькие серые сверкающие глазки под нависшими клочковатыми бровями, тонкие губы, всегда плотно сжатые, щёки, провалившиеся от постоянного умственного напряжения и суровой жизни, – вся его внешность не располагает к сближению. Он витает всегда где-то на вершинах мысли, вне пределов, досягаемых обыкновенными смертными. Временами мне кажется, что он не вполне нормален. Например, этот его диковинный аппарат… Но буду рассказывать по порядку, а вы уж сами разберётесь.

Итак, о начале нашего плавания. „Стратфорд“ – превосходная морская яхта, специально приспособленная для океанографических исследований. Она имеет тысячу двести тонн водоизмещения, просторные палубы и хорошо оборудованные трюмы, вмещающие всевозможные приспособления для измерения глубин, траления, драгирования и глубоководной ловли сетями: мощные паровые лебёдки, ворота для траления, а также множество других специальных аппаратов, частью общеизвестных, частью новых; комфортабельные каюты и прекрасную лабораторию, оборудованную специально для наших исследований.

Ещё до отплытия „Стратфорд“ приобрёл репутацию загадочного корабля, и вскоре я понял, что эти слухи имели под собой почву. Начало нашего плавания было в достаточной степени обыкновенно. Мы направились в Северное море, раза два забрасывали тралы, но так как там глубина редко превышает восемнадцать метров, а наш корабль оборудован специально для глубоководных работ, это, в сущности, было пустой тратой времени. Во всяком случае, кроме обычных видов рыб, идущих в пищу, каракатиц, слизняков и проб со дна морского, состоящих из аллювиальной глины, мы не вытащили ничего примечательного. Потом мы обогнули Шотландию, прошли вблизи островов Фаро и добрались до рифа Вивилль-Томсон, где добыча была несколько интереснее. Затем мы направились к югу, к конечному пункту нашего путешествия, расположенному между Африкой и Канарскими островами. Однажды безлунной ночью мы чуть не сели на мель, в остальном же плавание наше протекало без всяких событий.

В эти первые недели я пытался сойтись поближе с Маракотом, но это оказалось делом нелёгким. Начать с того, что доктор – самый рассеянный и самоуглублённый человек на свете. Помните, как он дал мальчику-лифтёру пенни, полагая, что сел в трамвай? Полдня он проводит в размышлениях и, кажется, совсем не замечает, где он и что вокруг него происходит. Кроме того, он невероятно скрытен. Он целыми днями просиживает над бумагами и картами, но стоит мне войти в каюту, как он тут же их прячет. Я твёрдо уверен, что он что-то замыслил, но до тех пор, пока мы вынуждены проходить вблизи портов, не откроет нам своих планов. Таково моё впечатление, и вскоре я узнал, что Билл Сканлэн держится того же мнения.

– Слушайте, мистер Хедли, – сказал он как-то вечером, когда я сидел в лаборатории, исследуя результаты наших первых уловов, – как вы думаете, что на уме у нашего старика? Как по-вашему, что он такое затевает?

– Полагаю, – ответил я, – что мы займёмся тем же, чем занимался до нас „Челленджер“ и добрая дюжина других океанографических экспедиций, – откроем несколько новых разновидностей рыб, нанесём несколько новых данных на гидрометрические карты.

– Ничего подобного, – возразил Сканлэн. – Начинайте-ка гадать сначала. Ну, например, я-то здесь на что?

– Ну… на случай, если испортятся машины.

– Как бы не так! Какие там машины! Машина „Стратфорда“ на попечении Мак-Ларена, шотландского механика. Нет, сэр, не для того мерибэнкские ребята посылали лучшего своего механика, чтобы он чинил эти дурацкие керосинки. Недаром же мне гонят полсотни долларов в неделю. Шагайте за мной, я вас просвещу на этот счёт.

Он вытащил ключ, отпер дверь позади лаборатории и повёл меня по двойной лестнице в отделение трюма, где было почти пусто; только четыре какие-то крупные машинные части поблёскивали в массивных ящиках, упакованные в солому. Это были гладкие стальные плиты, снабжённые по краям болтами и задвижками. Каждая плита была размером примерно в десять квадратных футов и толщиной дюйма полтора, с круглым отверстием в середине дюймов восемнадцати диаметром.

– Что это за чертовщина? – спросил я.

Забавная физиономия Билла Сканлэна – у него лицо не то опереточного комика, не то боксёра – расплылась в улыбке.

– Это мой малютка, сэр, – заявил он. – Да, мистер Хедли, из-за него-то я здесь и нахожусь. К этой штуке есть ещё такое же стальное дно. Оно вон в том ящике. Потом есть ещё крышка вроде купола и большое кольцо то ли для каната, то ли для цепи. А теперь гляньте на днище яхты.

Я увидел квадратную деревянную платформу с винтами по углам. Это доказывало, что платформу можно сдвигать с места.

– Двойное дно, – подтвердил Сканлэн. – Вполне возможно, что наш хозяин спятил, а может, он соображает гораздо лучше, чем мы думаем, но, если только я его раскусил, он хочет соорудить нечто вроде водолазного колокола – окна вот здесь, запакованы отдельно – и спустить его вниз через дно яхты. Вот электрические прожекторы, и, я так думаю, он хочет осветить пространство вокруг стальной кабинки и через круглые амбразуры наблюдать, что кругом творится.

– Будь это так, проще было бы устроить на корабле прозрачное дно, – сказал я.

– Это вы верно смекнули, – согласился Билл Сканлэн и поскрёб затылок. – Вот я и не могу никак сообразить, в чём тут дело. Знаю только, что меня отрядили к нему помогать собирать эту дурацкую штуку. Пока он ничего ещё не говорил, я тоже молчу, но всё принюхиваюсь, и, ежели он ещё долго будет молчать, я и сам всё узнаю.

Так я впервые соприкоснулся с нашей тайной. Погода сильно испортилась, но мы производили глубоководное траление юго-западнее мыса Юба, отмечая температуру и исследуя степень насыщенности морской воды солью. Глубоководное траление петерсоновским тралом – занятие увлекательное, он захватывает сразу три метра в ширину и загребает всё, что встречает на пути; опускаясь на глубину в четверть мили, он приносит одни породы рыб, с глубины в полмили – совсем другие: в разных слоях океана, как на разных материках, свои обитатели. Иногда с самого дна мы вытаскивали полтонны чистой розоватой слизи, этого сырого материала будущей жизни. Иногда это бывал ил, распадавшийся под микроскопом на миллионы тончайших круглых и прямоугольных телец, разделённых между собой прослойками аморфной грязи. Я не стану перечислять вам этих бротулид и макрутид, асцидий и голотурий, полипов и иглокожих; могу лишь сказать, что дары океана неистощимы, и мы усердно их собирали. И всё время я не мог избавиться от ощущения, что не затем привёз нас сюда Маракот, что в этом сухом, узком черепе египетской мумии скрываются другие планы. Мне казалось, что это лишь репетиция, проба людей и аппаратов, за которой начнётся настоящее дело.

Дописав письмо до этого места, я отправился на берег пройтись, ибо завтра рано утром мы отплывём. Я оказался на пристани весьма кстати, потому что разыгрался серьёзный скандал, причём в главных ролях выступали Маракот и Билл Сканлэн. Билл – известный задира, и, по его выражению, у него часто кулаки чешутся, но, когда вокруг столпилось с полдюжины испанцев, и все с ножами, положение моих спутников стало незавидным; было самое время вмешаться. Оказалось, что доктор нанял одно из тех странных сооружений, которые здесь называют пролётками, объехал пол-острова, обследуя его геологические особенности, но совершенно забыл, что не захватил денег, и извозчик стал отнимать у него часы. Тут за него вступился Билл Сканлэн, и не миновать бы им обоим ножа, если бы я не уладил дела, дав доллар извозчику и пять долларов парню с подбитым глазом. Всё сошло благополучно, и тут-то в Маракоте впервые обнаружились человеческие чувства. Когда мы добрались до яхты, он пригласил меня в свою маленькую каюту и поблагодарил за вмешательство.

– Да, кстати, мистер Хедли, – заметил он. – Насколько мне известно, вы не женаты?

– Нет, – ответил я.

– И на вашем попечении нет никого из близких?

– Нет.

– Прекрасно, – сказал он. – Я молчал пока о своих намерениях: у меня были причины держать их в тайне. Прежде всего я боялся, что меня могут опередить. Когда разглашаются научные идеи, их могут предвосхитить другие – как Амундсен осуществил идею Скотта. Если бы Скотт, как я, хранил своё намерение в тайне, то не Амундсен, а он первый достиг бы Южного полюса. Мой замысел так же смел и велик, потому я и молчал. Но сейчас мы подходим вплотную к его осуществлению, и никакой соперник не успеет опередить меня. Завтра мы поплывём к нашей настоящей цели.

– Какая же это цель? – спросил я.

Он весь подался вперёд, и его аскетическое лицо зажглось энтузиазмом фанатика.

– Наша цель, – сказал он, – дно Атлантического океана!

Здесь я должен остановиться, ибо думаю, что у вас, как и у меня, захватило дыхание. Будь я писателем, тут бы я, наверно, и закончил свой рассказ. Но так как я всего лишь летописец, то могу добавить, что пробыл ещё час в каюте Маракота и узнал много подробностей, которые успею передать вам, пока не отчалит последняя береговая шлюпка.

– Да, молодой человек! – сказал он. – Теперь вы можете писать что угодно. Когда ваше письмо достигнет Англии, мы уже нырнём.

Он усмехнулся. Он был не лишён некоторого суховатого юмора.

– Да, сэр, „нырнём“. Это самое подходящее слово в данном случае, и этот нырок войдёт в историю науки. Я твёрдо убеждён, что ходячее мнение об огромном давлении океана на больших глубинах лишено оснований. Совершенно ясно, что существуют другие факторы, нейтрализующие это действие, хотя пока я ещё не сумею сказать какие. Именно это одна из тех задач, которые мы должны решить. Как вы полагаете, каково давление воды на глубине одной мили?

Он сверкнул на меня глазами сквозь большие роговые очки.

– Не менее одной тонны на квадратный дюйм, – ответил я. – Это доказано.

– Задача пионера науки всегда состояла в том, чтобы опровергать то, что было доказано. Пошевелите-ка мозгами, молодой человек! Весь последний месяц вы вылавливали самые нежные глубоководные формы жизни – существа столь нежные, что вам еле-еле удавалось перенести их из сетки в банку, не повредив их чувствительных покровов. Что же, это подтверждает существование чрезвычайного давления?

– Давление уравновешивалось, – ответил я. – Оно одинаково изнутри и снаружи.

– Пустые слова! – крикнул Маракот, нетерпеливо дёрнув головой. – Вы вытаскивали круглых рыб, как, например, gastrostomus globulus. Разве их не расплющило бы в лепёшку, если бы давление было таково, как вы полагаете? Или же посмотрите на наши глубинные тралы. Ведь они не сплющиваются даже на самых больших глубинах.

– Но опыт водолазов…

– Конечно, его следует учитывать. Они действительно замечают увеличение давления, испытывая его действие на самый, пожалуй, чувствительный орган тела – внутреннее ухо[4]. Но по моим предположениям, мы совершенно не будем подвергаться давлению. Нас опустят вниз в стальной клетке с толстыми хрустальными окнами для наблюдений. Если давление недостаточно сильно, чтобы вдавить внутрь четыре сантиметра закалённой двухромоникелевой стали, оно не повредит нам. Мы продолжим эксперимент братьев Уильямсон в Насау, с которым вы, наверно, знакомы. Если мой расчёт ошибочен – ну что ж, вы говорите, от вас никто не зависит… Мы умрём во время великого опыта. Конечно, если вы предпочитаете уклониться, я могу отправиться один.

Мне показалось, что это самый безумный из всех мыслимых проектов, но вы знаете, как трудно отказаться от вызова. Я решил оттянуть время для решения.

– На какую глубину вы намерены опуститься, сэр? – спросил я.

Над его столом была приколота карта; он укрепил конец циркуля в точке к юго-западу от Канарских островов.

– В прошлом году я зондировал эти места, – сказал он. – Там есть очень глубокая впадина. Семь тысяч шестьсот двадцать метров. Я первый сообщил об этой впадине. Надеюсь, в будущем вы найдёте её на картах под названием Маракотова бездна.

– Неужто вы собираетесь спуститься в эту бездну, сэр? – воскликнул я.

– Нет, нет, – с улыбкой ответил Маракот. – Ни наша спускная цепь, ни трубки для воздуха не достигают больше полумили! Но я хотел объяснить вам, что вокруг этой глубокой впадины, которая, несомненно, была образована вулканическими силами, находится приподнятый хребет или узкое плато, которое лежит на глубине трёхсот фатомов[5].

– Трёхсот фатомов? Треть мили! – воскликнул я.

– Да, примерно треть мили. Я хочу, чтобы нас спустили в маленькой наблюдательной кабинке именно на это плато. Там мы сделаем все возможные наблюдения. С судном нас будет соединять разговорная трубка, и мы сможем передавать наши приказания. С этим не будет никаких затруднений. Когда захотим, чтобы нас подняли, достаточно будет лишь сказать об этом в трубку.

– А воздух?

– Будет накачиваться к нам вниз.

– Но ведь там будет совершенно темно!

– Боюсь, что да. Опыты Фоля и Сарасена на Женевском озере доказывают, что на такую глубину не проникают даже ультрафиолетовые лучи. Но какое это имеет значение? Мы будем снабжены мощным электрическим током от судовых машин, дополненным шестью двухвольтовыми сухими элементами Хэллесена, соединёнными между собой, чтобы давать ток в двенадцать вольт. Вместе с сигнальной лампой Люка военного образца в качестве подвижного рефлектора нам этого вполне хватит. Что ещё вас смущает?

– А если наши воздушные трубки запутаются?

– Не запутаются! А на всякий случай у нас есть сжатый воздух, которого нам хватит на сутки. Ну как, удовлетворяют вас мои пояснения? Согласны вы? – спросил Маракот.

Решение предстояло нелёгкое. Мозг мой быстро работал, а воображение – ещё того быстрее. Я уже явственно представлял себе этот чёрный ящик, опущенный в первобытные глубины, чувствовал спёртый воздух, видел, как гнутся стены камеры, как вода разрывает их в местах скрепления и проникает во все щели и трещины, которые всё расширяются… Мне предстояло умереть медленной, ужасной смертью! Но я поднял взгляд: огненные глаза старика были устремлены на меня и в них светилось воодушевление мученика науки. Энтузиазм такого рода заразителен, и если это – безумие, то по крайней мере благородное и бескорыстное. Пламя его перекинулось на меня, я вскочил и протянул ему руку.

– Доктор, я с вами до конца! – воскликнул я.

– Я так и знал, – ответил он. – Я вас выбирал не за ваши поверхностные научные знания, мой молодой друг, – улыбаясь, добавил он, – а также и не за ваше близкое знакомство с крабами. Есть другие качества, которые могут оказаться для нас куда важнее. Это верность и мужество.

Поймав меня таким образом на кусок сахара, он отпустил меня. И все мои планы на будущее рассыпались в прах. Ну, вот сейчас отвалит последняя береговая шлюпка! Спрашивают, нет ли писем на берег. Вы или никогда уже больше не услышите обо мне, мой дорогой Толбот, или получите письмо, стоящее того, чтобы его прочитать. Если от меня не будет вестей, можете зафрахтовать плавучий надгробный памятник и прикрепить его на якоре где-нибудь южнее Канарских островов, написав на нём: „Здесь или где-либо поблизости покоится всё, что оставили рыбы от моего друга Сайреса Дж. Хедли“».

Второй документ – неразборчивая радиограмма, которую уловили разные суда, в том числе и почтовый пароход «Аройя». Она была принята в три часа дня 3 октября 1926 года, и это доказывает, что она была отправлена всего через два дня после отплытия «Стратфорда» с Больших Канарских островов, что подтверждается и письмом Хедли. Это приблизительно совпадает с тем временем, когда норвежское судно видело гибнущую в циклоне яхту в двухстах милях от порта Санта-Крус.

Радиограмма гласила:

«Лежим на боку. Положение безнадёжное. Только что потеряли Маракота, Хедли, Сканлэна.

Местоположение непонятно. Носовой платок Хедли на конце глубоководного лота. Господь да поможет нам…

^{Яхта „Стратфорд“».}

Это было то последнее непонятное сообщение, которое дошло со злополучного судна, и конец радиограммы такой странный, что его сочли бредом радиотелеграфиста. Однако сама радиограмма, казалось, не оставляла сомнения относительно судьбы судна.

Объяснение этого случая, если это можно принять в качестве объяснения, следует искать в записках, найденных в стеклянном шаре, и прежде всего я нахожу нужным расширить появившийся в печати очень краткий отчёт о находке этого шара. Я беру его дословно из вахтенного журнала «Арабеллы Ноулз», направлявшейся под командой Амоса Грина с грузом угля из Кардифа в Буэнос-Айрес.

«Среда, 5 января 1927 года. Широта 27° 14ʹ, западная долгота 28°. Спокойная погода. Голубое небо с низкими перистыми облаками. Море как стекло. Во вторую склянку средней вахты первый помощник доложил, что заметил сверкающий предмет, который выпрыгнул из моря и затем упал обратно. Его первое впечатление было, что это какая-то неизвестная ему рыба, но, посмотрев в подзорную трубу, он увидел, что это серебряный шар, такой лёгкий, что он не плыл, а скорее лежал на поверхности воды. Меня вызвали, и я увидел шар величиной с футбольный мяч, ярко сверкавший почти в полумиле от нашего судна. Я застопорил машины и послал бот со вторым помощником, который подобрал шар и доставил его на борт.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что шар этот сделан из какого-то очень гибкого стекла и наполнен столь лёгким газом, что, когда его подбрасывали в воздух, он плавал, как детский воздушный шарик. Он был почти прозрачен, и мы разглядели внутри его что-то вроде свёртка бумаг. Сделан он был из такого упругого материала, что нам далеко не сразу удалось разбить его и добраться до бумаги. Молоток его не брал, и он разбился, только когда главный механик положил его в машину. К сожалению, он разлетелся в искрящуюся пыль, так что нам не удалось найти ни кусочка, чтобы установить, из чего же он был сделан. Однако бумага осталась цела, и, прочитав её, мы заключили, что она имеет большое значение, и решили вручить её британскому консулу, как только достигнем Ла-Платы. Вот уже тридцать пять лет я плаваю на судах, но с такой загадочной историей я столкнулся впервые; то же говорят все, кто находится сейчас на борту. Предоставляю разбираться в этом людям поумней меня».

Вот всё, что мы знаем о том, откуда взялись записки Сайреса Дж. Хедли, которые мы сейчас приведём без малейших искажений.

«Кому я пишу? Смело могу сказать: всему миру, – но так как это адрес весьма неточный, то укажу определённее: моему другу сэру Джеймсу Толботу из Оксфордского университета, хотя бы потому, что последнее моё письмо было адресовано ему, а это можно рассматривать как продолжение. Я готов к тому, что, если даже шар увидит свет солнца и не будет проглочен акулой, есть лишь один шанс из тысячи, что среди бесконечных водных пространств он попадётся на глаза человеку. Но всё же попробовать стоит, да и Маракот тоже посылает шар, так что вполне возможно, что рассказ о наших удивительных приключениях станет известен миру. Поверят ли нам – это, я полагаю, уже другой вопрос, но когда люди увидят прозрачный шар, наполненный неведомым им газом, надеюсь, они поймут, что внутри находится нечто не совсем обыкновенное. Во всяком случае, вы, Толбот, не бросите мои заметки, не прочтя их.

Если кто-нибудь захочет узнать, как всё это началось и что мы собирались сделать, он сможет найти эти сведения в письме, которое я вам писал 1 октября прошлого года, в день отплытия из Санта-Круса. Знай я наперёд, что́ нам придётся пережить, я бы прыгнул в последнюю отходящую лодку! А впрочем, наверно, даже зная, что нас ожидает, я всё же принял бы предложение доктора Маракота и прошёл бы через всё до конца. Да, я даже уверен в этом: я всё равно не отказался бы.

Итак, я начинаю рассказ с того дня, как мы отплыли из Санта-Круса. Едва мы вышли из гавани, старик Маракот преобразился. Наконец-то наступило время действовать, и вся его энергия, так долго лежавшая под спудом, вырвалась наружу. Уверяю вас, он сразу забрал всю власть на яхте, подчинив себе и заставив склониться перед своей волей всё и всех. Сухой, рассеянный ворчун-учёный внезапно исчез, уступив место воплощению мощной динамо-машины, пышущей энергией и потрескивающей от напора громадной скрытой силы. Его глаза сверкали из-за стёкол очков, как прожекторы. Он, казалось, находился сразу везде и всюду, отмечая наше направление на карте, препираясь с капитаном, командуя Биллом Сканлэном, давая мне множество разных поручений, и при этом во всех его действиях была система, все они вели к одной цели. Он неожиданно обнаружил солидные познания в электричестве и механике и бо́льшую часть времени проводил у машины, которую Сканлэн методично собирал под его непосредственным наблюдением.

– Ну, мистер Хедли, дело идёт на лад, – сказал Билл на второе утро. – Пойдёмте ко мне, взглянете на эту диковинную штуку. Доктор, оказывается, великолепный парень и механик первый сорт.

Ощущение у меня было не из приятных: мне казалось, что я осматриваю собственный гроб, но всё же, должен признаться, выглядел он весьма впечатляюще. Стальной пол был накрепко приклёпан к четырём стальным стенкам, и в каждой было по круглому окну-иллюминатору. В крыше находился небольшой входной трап, второй трап был в полу. Вся кабинка висела на тонком, но невероятно крепком стальном канате, который навёртывался на барабан и разматывался или наматывался сильным двигателем, который обычно приводил в действие глубоководные тралы „Стратфорда“. Насколько я понял, канат был длиной около полумили, и конец его был закреплён на железных тумбах на палубе. Резиновые трубки для подачи воздуха были такой же длины; с ними вместе тянулся телефонный провод и изолированный кабель, подающий электроэнергию от судовых динамо к нашим прожекторам; кроме них, в стальной каюте стояли на всякий случай запасные аккумуляторы.

К вечеру остановили машины. Барометр показывал низкое давление, и густые чёрные тучи, застилавшие горизонт, предупреждали о приближении непогоды. Вдали был виден барк под норвежским флагом, и мы рассмотрели, как он зарифлял паруса, готовясь к шторму. Но в ту минуту всё было благополучно, и „Стратфорд“ мягко покачивался на синих волнах океана, кое-где пенившихся белыми гребешками от пассатного ветра.

Билл Сканлэн заглянул ко мне в лабораторию в несколько более взволнованном состоянии, чем следовало при его спокойном темпераменте.

– Послушайте, мистер Хедли, – сказал он, – они спустили эту ловушку на самое дно трюма. Как по-вашему, неужто хозяин хочет в ней спускаться?

– Именно, Билл! И я с ним вместе.

– Так-так, значит, теперь двое свихнулись. Но я буду себя чувствовать последним негодяем, коли пущу вас одних.

– Да вам-то что там делать, Билл?

– Не меньше, чем вам, сэр! Да я весь пожелтею от зависти, если вы спуститесь без меня. Мерибэнкс послал меня сюда наблюдать за машиной, и если она спускается на дно моря, значит и моё место на дне моря. Где эта стальная мышеловка, там и Билл Сканлэн, и мне совершенно безразлично, сошли все с ума или нет.

Спорить с ним было бесполезно. Итак, к нашему клубу самоубийц примкнул ещё один, и мы стали ждать дальнейших распоряжений.

Вся ночь прошла в интенсивной работе, и утром мы спустились в трюм, готовые к погружению. Стальная кабинка была уже наполовину вставлена в вырез дна „Стратфорда“, и мы один за другим спустились в неё через верхний трап, который закрыли за нами и завинтили наглухо, после того как капитан Хови с самой похоронной миной пожал нам руки на прощание. Потом кабинку спустили ещё на несколько метров, закрыли герметическую камеру и впустили воду, чтобы испытать нашу каюту в воде. Кабинка выдержала испытание прекрасно, каждая часть оказалась точно пригнанной, и никакой течи не наблюдалось.

Кабинка действительно была очень удобная, и я восхищался продуманностью её устройства. Электрическое освещение было пока выключено, субтропическое солнце, преломляясь в бутылочно-зелёной воде, бросало в иллюминаторы фантастический мягкий свет. Там и сям мелькали серебряные рыбки, как чёрточки на зелёном фоне. По стенам кабинки шли диваны, над ними помещался циферблат глубиномера, термометр и другие приборы. Под диванами стояли баллоны со сжатым воздухом на случай, если испортятся проводящие воздух трубки. Концы этих трубок уходили к потолку, а рядом с ними висел телефонный аппарат. Мы услышали траурный голос капитана.

– Вы определённо решили погружаться? – спросил он.

– У нас всё в порядке, – нетерпеливо ответил профессор. – Опускайте медленно, и пусть кто-нибудь всё время дежурит у приёмника. Я буду сообщать о нашем положении. Когда мы достигнем дна, оставайтесь на месте, пока не получите распоряжений. Я не хочу давать слишком большую нагрузку канату, так что спускайте медленно, со скоростью двух-трёх узлов в час. А теперь – вниз!

Последние слова он выкрикнул как безумный. Это был величайший момент его жизни, плод взлелеянной им мечты. На одно мгновение меня пронзила мысль, что мы находимся во власти ловкого и хитрого маньяка. Билл Сканлэн, видимо, подумал то же; он посмотрел на меня с горестной усмешкой и дотронулся до своего лба. Но после этой единственной дикой вспышки Маракот тотчас же взял себя в руки. В самом деле, достаточно было взглянуть на порядок и предусмотрительность, которые проявлялись в каждой детали вокруг нас, чтобы отбросить опасения за его рассудок.

Теперь всё наше внимание было поглощено удивительными новыми ощущениями. Кабинка медленно опускалась в океанские глубины. Светло-зелёная вода превратилась в тёмно-оливковую. Потом цвет её сгустился, стал удивительно синим, и этот густо-синий постепенно перешёл в тёмно-пурпурный. Мы спускались всё ниже, ниже: тридцать метров… шестьдесят… девяносто… Трубки действовали превосходно. Мы дышали свободно и естественно, как на палубе. Стрелка глубиномера медленно двигалась по светящемуся циферблату. Сто двадцать… сто пятьдесят… сто восемьдесят метров…

– Как вы себя чувствуете? – прорычал тревожный голос сверху.

– Как нельзя лучше! – крикнул в ответ Маракот.

Но свет убывал. Теперь наступили тусклые серые сумерки.

– Остановитесь! – распорядился Маракот.

Мы перестали двигаться и повисли на глубине двухсот десяти метров ниже поверхности океана. Я услыхал щёлканье выключателя, и нас залил золотой свет, который выходил сквозь боковые иллюминаторы и посылал длинные мерцающие лучи в окружающие нас водные пустыни. Прильнув лицом к толстому стеклу, каждый у своего иллюминатора, мы увидели зрелище, невиданное ещё ни одним человеком.

До сего времени глубинная жизнь океана была известна только благодаря отдельным рыбам, которые были слишком медлительны, чтобы увернуться от неуклюжего трала, или слишком глупы, чтобы не угодить в невод. Теперь же мы видели удивительный подводный мир таким, каков он есть на самом деле. Океан оказался гораздо населённее земли. Огромные морские пространства, расстилавшиеся перед нами, не уступали Бродвею в субботу вечером, Ломбард-стрит перед праздничным днём. Мы уже прошли те верхние слои, где рыбы либо бесцветны, либо обладают настоящей морской окраской: ультрамариновой сверху и серебряной снизу. Здесь были создания всевозможной окраски и формы, все, какие может породить море. Нежные лептоцефалии проносились сквозь туннель света, как ленточки из серебра. Медленно изгибалась змееобразная мурена – вьюн морских глубин; чёрный морской ёж, в котором только и есть что колючки да рот, глупо глазел на нас. Порой подплывала каракатица и смотрела на нас человечески-зловещими глазами, мелькала какая-нибудь цистома или глаукус, оживляя всю сцену, подобно цветку. Огромная лошадиная макрель свирепо налетала на иллюминатор, пока не появилась тёмная тень акулы, – и макрель исчезла в её раскрывшейся пасти.

Доктор Маракот сидел с записной книжкой на коленях, заносил в неё свои наблюдения и безостановочно бормотал.

– Что это? Что это? – слышал я. – Да, да, химера мирабилис Майкла Сарса. Подумать только, а вон там лепидион, но, насколько я могу судить, новый вид. Заметьте этого макруруса, мистер Хедли: его окраска отличается от тех, которые попадаются нам в сеть.

Один лишь раз он был застигнут врасплох – когда длинный овальный предмет промелькнул с большой быстротой сверху мимо его окна и оставил позади себя вибрирующий след, тянувшийся как нитка. Признаюсь, я был озадачен не меньше доктора. Загадку разрешил Билл Сканлэн.

– Сдаётся мне, этот простак Джон Свинни опустил свой лот рядом с нами. Решил, видно, напомнить нам, что мы не одни.

– Верно, верно! – сказал, улыбаясь, Маракот. – Новый род глубоководной фауны, мистер Хедли, – с проволочным хвостом и свинцом на носу… Но конечно, им необходимо производить промеры, чтобы держаться над нашей подводной мелью. Всё идёт хорошо, капитан! – крикнул он. – Продолжайте спуск!

И мы опять пошли вниз. Маракот выключил электрический свет, и всё снова погрузилось в полную темноту, светился лишь фосфоресцирующий циферблат глубиномера, который отмечал наше погружение. Мы чувствовали движение только по лёгкому покачиванию. И лишь движущаяся по циферблату стрелка с несомненностью показывала нам, в каком ужасающем, в каком непостижимом положении мы находимся. Теперь мы были на глубине трёхсот метров, и воздух в кабинке становился спёртым. Сканлэн открыл кран вытяжной трубки, и дышать стало легче. Когда стрелка показала четыреста пятьдесят метров, мы остановились и вновь осветили океанскую глубь. Какая-то большая тёмная масса прошла мимо нас, но мы не могли определить, была ли это меч-рыба, или глубоководная акула, или же какое-нибудь чудовище неизвестной породы. Доктор поспешно выключил свет.

– В этом наша главная опасность! – сказал Маракот. – В глубине водятся такие существа, которым так же легко уничтожить эту бронированную комнату, как носорогу – пчелиный улей.

– Может быть, это киты? – спросил Сканлэн.

– Киты могут забираться и на бо́льшую глубину, – ответил учёный. – Об одном гренландском ките известно, что он утянул около мили каната перпендикулярно вниз. Но кит уходит так глубоко, только когда он ранен или сильно напуган. Это могла быть гигантская каракатица, они встречаются на любой глубине.

– Ну, каракатица небось слишком мягка. Ей нас не продолбить. Но вот смеяться-то она будет, если всё же ухитрится сделать дыру в никелированной стали „Мерибэнкса“.

– Тела их, может быть, и мягки, – ответил профессор, – но клюв большой каракатицы способен продолбить насквозь железный брусок. Один удар этого клюва может просверлить иллюминаторные стёкла толщиной в три сантиметра с такой лёгкостью, словно они сделаны из пергамента.

– Весёленькое дельце! – воскликнул Билл.

Наконец мы почувствовали, что остановились. Толчок был таким лёгким, что мы узнали об остановке, лишь включив свет и увидав вокруг кабинки покойно свернувшиеся кольца каната. Они представляли опасность для наших воздушных трубок, так как могли их запутать, и после приказа Маракота канат подтянули вверх. Циферблат отметил пятьсот сорок метров. Мы неподвижно лежали на вулканическом хребте на дне Атлантики.

II

В то время мы, вероятно, все чувствовали одно и то же. Не хотелось ни двигаться, ни наблюдать. Нам хотелось просто спокойно посидеть и постараться осмыслить происходящее – ведь мы находились в самом центре одного из величайших океанов мира. Но скоро странные видения вокруг кабинки привлекли нас снова к иллюминаторам.

Кабинка опустилась на густые заросли водорослей („Cutleria multifida“, – определил их Маракот), жёлтые плети которых покачивались вокруг нас под давлением глубоководного течения, совсем как ветви деревьев под ветром. Они были не настолько длинны, чтобы закрыть окружающий вид, но огромные листья их цвета тёмного золота, колыхаясь, проплывали перед иллюминаторами. Под водорослями можно было различить тёмную вязкую массу грунта, так густо усеянную маленькими разноцветными существами – голотуриями, осундиями, ежами и ехинодермами, как весной в Англии берега рек усеяны первоцветом и гиацинтами. Эти живые цветы морских глубин, то ярко-красные, то тёмно-пурпурные, то нежно-розовые, сплошь устилали угольно-чёрное дно. Там и сям из выступов подводных скал вырастали гигантские губки, изредка проносились рыбы – обитатели более верхних слоёв воды, мелькая, как разноцветные искры, в лучах наших прожекторов.

Как зачарованные смотрели мы на это феерическое зрелище, когда по телефону донёсся встревоженный голос:

– Ну как вы себя чувствуете на дне? Всё ли благополучно? Не оставайтесь слишком долго: барометр падает и мне это не нравится. Достаточно вам воздуха? Нужно ли вам что-нибудь?

– Всё в порядке, капитан! – весело откликнулся Маракот. – Мы не задержимся. Снабжаете вы нас всем чудесно. Комфортабельно, как в каюте. Распорядитесь потихоньку двигать нас вперёд.

Мы вступили в область светящихся рыб и, потушив свет, в абсолютной темноте, где даже светочувствительная пластинка могла бы висеть часами и не запечатлеть ни единого ультрафиолетового лучика, с величайшим интересом наблюдали жизнь фосфоресцирующих обитателей океана. Как будто на фоне чёрного бархата, медленно проплыли блестящие искорки: казалось, это идёт ночью большой пассажирский пароход, выбрасывающий потоки света через иллюминаторы. У некоторых чудищ были светящиеся зубы, пылавшие в полном мраке, у других – длинные золотистые усы, у третьих язычок пламени качался над головой. Повсюду, насколько хватало глаз, мерцали блестящие точки, и каждое животное спешило по своим делам, освещая себе путь, – ну точь-в-точь таксомоторы на Стрэнде в час театрального разъезда.

Потом мы снова зажгли свет, и доктор стал обозревать морское дно.

– Мы опустились на огромную глубину, и всё же недостаточно глубоко, чтобы увидеть характерные породы низших слоёв океана, – сказал он. – Но ничего не поделаешь. Может быть, в другой раз, с более длинным канатом…

– Типун вам на язык! – взвыл Билл. – Бросьте и думать об этом!

Маракот улыбнулся:

– Ну, вы скоро привыкнете к этим глубинам, Сканлэн. Ведь этот спуск не последний…

– Чёрт знает что! – возмутился Билл.

– Да, привыкнете, и это вам покажется не опаснее, чем спускаться в трюм „Стратфорда“. Вы увидите, мистер Хедли, что дно здесь, насколько мы можем рассмотреть его сквозь плотный слой животных и губок, состоит из пемзы и чёрного базальта, а это указывает на вулканическое происхождение этого хребта. Пожалуй, это вполне подтверждает моё первоначальное предположение, и мы действительно находимся над вершиной древнего вулкана, а Маракотова бездна, – он произнёс эти слова с явным удовольствием, – не что иное, как его внешний склон. Мне пришло в голову – и это будет весьма любопытно – медленно двигать нашу кабинку до края бездны и посмотреть, какая там геологическая формация. Я надеюсь увидеть обрыв невероятной глубины, уходящий перпендикулярно вниз к самому дну океана.

Этот опыт казался мне опасным: кто знает, насколько крепок наш канат, выдержит ли он, если мы попадём в сильное подводное течение. Но когда дело шло о научных исследованиях, Маракот не думал об опасности. Я затаил дыхание, когда лёгкое содрогание стальной кабинки, раздвигавшей длинные плети колыхавшихся водорослей, показало, что канат натянут крепко и тащит нас за собой. Канат блестяще выдержал нашу тяжесть, и с постепенно возрастающей скоростью мы стали скользить по дну океана. Маракот, с компасом в руке, отдавал по телефону распоряжения переменить направление или подтянуть кабинку повыше, чтобы перескочить через препятствия.

– Базальтовый хребет вряд ли больше двух километров в ширину, – объяснил он. – По моим соображениям, пропасть расположена западнее того места, где мы опустились. А если так, то мы очень скоро доползём до неё.

Мы беспрепятственно скользили над вулканическим плато, поросшим золотыми водорослями и сверкавшим тысячами фантастических красок.

Вдруг доктор схватил трубку телефона.

– Стоп! – закричал он. – Мы на месте!

Внезапно нам открылась чудовищная пропасть. Жуткое место, такое увидишь разве что в ночном кошмаре! Блестящие чёрные грани базальта круто обрывались вниз, в неизвестное. По краю пропасти росли мохнатые водоросли, как растёт папоротник на краю обрыва где-нибудь на поверхности земли; за этим колышущимся, точно живым, бордюром шла гладкая блестящая стена бездны. Мы не знали, сколь широка эта пропасть, ибо даже наши сильные прожекторы не могли одолеть мрака. Мы зажгли мощный сигнальный фонарь Люка и направили вниз сильный сноп параллельных лучей. Они падали в бездну всё ниже и ниже, не встречая препятствий, пока не затерялись в непроглядном мраке.

– Поистине поразительно! – воскликнул Маракот, и на его худом лице появилось радостное выражение. – Нечего и думать, что такую глубину можно найти ещё где-нибудь. Существует пропасть Челленджера в восемь тысяч метров у Ландронских островов, есть открытая „Планетой“ пропасть в десять тысяч метров близ Филиппин и ряд других, но, по всей вероятности, Маракотова бездна совершенно исключительна по крутизне спуска и представляет тем больший интерес, что она укрылась от наблюдений всех гидрографических экспедиций – а их было немало, – составлявших карту Атлантики. Едва ли можно сомневаться, что…

Он замер на полуслове, и на лице его застыло выражение любопытства и удивления. Мы с Биллом бросились к иллюминатору и окаменели при виде поразительного зрелища. Какое-то крупное животное поднималось к нам из глубины по световому туннелю. Оно было ещё далеко и освещено слабо, и мы едва могли различить огромное чёрное тело, медленными хищными движениями поднимавшееся всё выше и выше. Оно загребало каким-то непонятным образом и вот уже, тускло отсвечивая, появилось у края пропасти, и теперь, при ярком свете, мы смогли его рассмотреть. Это было существо, неизвестное науке, но в нём был ряд особенностей, известных каждому из нас. Это чудовище, слишком длинное для гигантского краба и слишком короткое для гигантского рака, больше всего походило на морского рака: две огромные клешни торчали у него по бокам, а пара тяжёлых громадных усов вибрировала над чёрными, круглыми злыми глазами навыкате. Панцирь светло-жёлтого цвета в окружности метра три, а в длину, не считая усов, чудовище было не меньше десяти метров!

– Поразительно! – воскликнул Маракот, лихорадочно черкая в записной книжке. – Глаза на подвижных члениках, эластичные суставы – род Сrustaceae, вид неизвестен. Crustaceus Maracoti. Почему бы и не так, а?

– Чёрт с ним, с его именем! Ей-ей, оно лезет прямёхонько на нас! – закричал Билл. – Слушайте, док, а не лучше ли нам выключить свет?

– Одну минутку! Только набросаю его очертания! – воскликнул натуралист. – Да-да, теперь тушите.

Он щёлкнул выключателем, и мы снова очутились в непроглядной тьме, прорезаемой фосфоресцирующими точками, пролетавшими, как метеоры в безлунную ночь.

– В жизни не видал более мерзкой скотины, – проворчал Билл, вытирая пот со лба. – Чувствуешь себя как наутро после попойки.

– Он и в самом деле страшен на вид, – заметил Маракот, – но, вероятно, ещё страшнее иметь с ним дело и испытать силу его клешней. Однако в стальной кабинке мы в полной безопасности и можем наблюдать его в своё удовольствие…

Только он произнёс эти слова, как по внешней стенке точно киркой ударили. Потом царапанье, скрежет и новый удар…

– Слушайте, ему хочется к нам! – в ужасе закричал Билл. – Нет, право, надо было написать на дверях: „Посторонним вход запрещается“.

Он старался шутить, но дрожащий голос выдавал его волнение. Сознаюсь, что и у меня поджилки затряслись, когда я убедился, что чудовище ощупывает нашу кабинку, размышляя, что это за странная банка и найдётся ли в ней съестное, если умеючи её вскрыть.

– Он не может нам повредить, – сказал Маракот, но в голосе его не чувствовалось уверенности. – Пожалуй, лучше его стряхнуть.

И он крикнул в телефонную трубку капитану:

– Поднимите нас на десять-пятнадцать метров!

Через несколько минут мы поднялись над равниной из лавы и закачались в спокойной воде. Но дьявольский рак не отставал. Вскоре мы услышали царапанье и постукивание клешней, которыми он продолжал ощупывать кабинку. Было жутко сидеть в темноте и чувствовать смерть в двух шагах от себя. Выдержит ли стекло, если по нему стукнет огромная клешня? Этот безмолвный вопрос волновал каждого из нас.

Но вскоре выявилась новая страшная опасность. Постукивание перешло на крышу, и мы почувствовали лёгкое покачивание.

– Доктор! – крикнул я отчаянно. – Он задел за канат! Он оборвёт его!

– Слушайте, док, дуем наверх! Довольно мы насмотрелись всего, Билл Сканлэн хочет домой к маме! Позвоните мальчику, пусть поднимает лифт…

– Но мы и половины не исследовали! – закаркал Маракот. – Мы только ещё начали обследовать края пропасти. Измерим хотя бы её ширину. Когда мы доберёмся до противоположного края, я согласен вернуться на поверхность.

И он крикнул в трубку:

– Всё в порядке, капитан! Двигайтесь со скоростью двух узлов, пока я не скажу „стоп“.

Мы медленно двинулись над краем бездны. Раз темнота не спасла нас от нападения, мы включили свет. Одно окно было совершенно закрыто брюхом чудовища. Голова и огромные клешни работали на крыше, и удары по кабинке звучали как погребальный колокол. Чудовище обладало невероятной силой. Никогда ещё смертному не приходилось быть в таком положении: километры воды внизу – и злобное чудовище сверху! Качка усилилась. И вот мы почувствовали, что чудовище дёргает канат! Трубка принесла испуганный крик капитана, а Маракот вскочил, в отчаянии всплеснув руками. Даже внутри кабинки мы слышали скрежет перетираемого каната, звон и свист рвущейся проволоки – и через мгновение мы уже падали в бездонную пропасть.

У меня до сих пор в ушах звенит дикий крик Маракота.

– Канат оборван! Мы пропали! Всё погибло! – вопил он. Потом, схватив телефонную трубку, отчаянно крикнул: – Прощайте, капитан, прощайте все!

Это были наши последние слова, обращённые к людям на земле.

Падение наше не было стремительным, как вы, наверно, ожидаете. Несмотря на солидный вес, пустая внутри кабинка создавала некоторое неустойчивое равновесие, и мы опускались в пропасть медленно и постепенно. Я слышал протяжный скрип, когда мы выскальзывали из страшных объятий чудовища, послужившего причиной нашей гибели; и затем, медленно вращаясь, широкими кругами, мы стали спускаться в бездонную пропасть. Прошло, наверное, не больше пяти минут, но нам они показались часом, когда телефонный провод натянулся и лопнул с тихим стоном, как струна. В ту же минуту лопнула и проводящая воздух трубка, и сквозь отверстие стала по каплям просачиваться солёная вода. Опытные, проворные руки Билла Сканлэна мигом перетянули конец резиновой трубки узлами, и вода перестала течь; а доктор отвинтил пробку, и из баллона с лёгким свистом стал выходить сжатый воздух. Затем лопнул электрический провод, и мгновенно потух свет, но доктор в темноте добрался до аккумуляторов, и на потолке вспыхнули лампочки.

– Света нам хватит на неделю, – проговорил он с кривой усмешкой. – Во всяком случае, мы умрём при свете…

Потом он с досадой покачал головой, и его аскетическое лицо озарилось доброй улыбкой.

– Мне, собственно, всё равно. Я старик, довольно пожил, и моя роль в мире сыграна. Единственное, о чём я сожалею, – зачем я вовлёк двух молодых людей в это опасное предприятие. Я должен был рисковать один.

Я просто и горячо пожал ему руку, не в силах произнести ни слова. Билл Сканлэн тоже молчал. Мы медленно опускались, измеряя скорость падения по теням рыб, поднимавшихся вверх мимо окон. Казалось, что это рыбы поднимаются вверх, а не мы опускаемся вниз. Кабинка сохраняла равновесие, хотя мне казалось, что мы каждую минуту можем перевалиться набок или перевернуться вверх дном. К счастью, наш вес был хорошо сбалансирован, и мы шли ко дну в стоячем положении. Случайно взглянув на глубиномер, я увидел, что мы опустились уже на глубину тысячи шестисот метров.

– Видите, всё выходит так, как я предсказывал, – заметил Маракот с мрачным удовлетворением. – Не мешало бы вам ознакомиться с моим докладом Океанографическому обществу о соотношении давления и глубины. Как бы мне хотелось написать хоть несколько строк туда, наверх, чтобы пристыдить Бюлова из Гессена, который осмелился мне возражать.

– Чёрт подери! Будь у меня такая возможность, я бы не стал тратить её на споры с этим тупоумным ослом! – воскликнул механик. – В Филадельфии живёт одна крошка; когда она узнает, что больше уже не увидит Билла Сканлэна, её прелестные глазки наполнятся слезами. Да, что и говорить, хорошенький мы выбрали путь к нашим предкам.

– Вам не следовало опускаться с нами, – сказал я, пожав ему руку.

– Я счёл бы себя последней дрянью, если б остался наверху, – ответил он. – Нет, это моя прямая обязанность, и я рад, что исполнил её.

Мы помолчали.

– Долго ли ещё? – спросил я доктора.

Он пожал плечами.

– У нас ещё будет время осмотреть дно бездны, – ответил он тихо. – Воздуха в баллоне хватит больше чем на полдня. Опасность в другом – в продуктах выдыхания. Они задушат нас. Если бы мы смогли выпускать углекислоту!

– Это, по-видимому, невозможно.

– У нас есть баллон кислорода. Я захватил его на всякий случай. Вдыхая его время от времени, мы как-нибудь продержимся ещё… Взгляните на глубиномер: мы опустились уже больше чем на три километра.

– Да стоит ли бороться за жизнь? Чем скорее наступит конец, тем лучше, – заметил я.

– Это верно! – подтвердил Сканлэн. – Раз, два – и не копайся!

– И отказаться от поразительного зрелища, которого ещё не видел ни один человек на свете? – возразил Маракот. – Это предательство по отношению к науке! Будем записывать свои наблюдения, даже если им суждено погибнуть вместе с нами. Надо довести игру до конца.

– Да вы молодчага, док! – воскликнул Сканлэн. – Вы нам сто очков вперёд дадите. Ладно, будем играть до последнего грошика!

Мы терпеливо уселись втроём на диван, крепко вцепившись в его ручки; кабинка, колыхаясь и поворачиваясь, опускалась, и рыбы мелькали вверх мимо иллюминаторов…

– Уже пять километров, – заметил Маракот. – Я выпущу немного кислорода, мистер Хедли. Становится очень душно. Забавно, – сухо усмехнулся он, – теперь-то эта бездна уж во всяком случае будет называться бездной Маракота. Когда капитан Хови привезёт эти новости, мои коллеги позаботятся, чтобы эта бездна стала не только моей могилой, но и памятником мне. Даже Бюлов из Гессена…

И он стал бормотать о каких-то своих учёных обидах.

Потом мы снова сидели в тишине и следили, как стрелка подползает к семи километрам. Один раз мы задели за что-то тяжёлое и ударились с такой силой, что чуть не перевернулись набок. Может быть, это была крупная рыба, а может, выступ скалистой стены, вдоль которой мы низвергались вниз. Прежде нам казалось, что хребет находится на страшной глубине, теперь же, когда мы смотрели на него из этой ужасной пропасти, он, на наш взгляд, был чуть ли не на поверхности океана.

Мы всё плыли, вращаясь и описывая круги, сквозь тёмно-зелёные водные пустыни. Циферблат глубиномера показывал семь тысяч шестьсот метров.

– Мы приближаемся к концу путешествия, – сказал Маракот. – Глубиномер Скотта в прошлом году показал восемь тысяч сто сорок пять метров в самом глубоком месте. Может быть, кабинка разлетится от удара. Может быть…

В эту минуту мы „причалили“.

Ни одна любящая мать не опускала с такой нежностью своего первенца на пуховую перинку, как мы опустились на дно Атлантического океана. Толстый эластичный слой мягкого ила, на который мы сели, сыграл роль идеального буфера и спас нас от гибели. Мы боялись шевельнуться на диване, и не напрасно, ибо кабина опустилась краем на выступ скалы, покрытый вязким, желатинистым илом, и на нём мы покачивались, с трудом сохраняя равновесие и ежеминутно рискуя перевернуться. Но через некоторое время кабина утвердилась и застыла неподвижно.

В это мгновение доктор Маракот, пристально смотревший в окно, удивлённо вскрикнул и выключил свет.

Каково же было наше удивление, когда оказалось, что и без электричества мы всё видим. Тусклый рассеянный свет вливался через иллюминаторы в кабинку, как холодное сияние морозного утра. Мы поспешили к окнам и, не прибегая к свету прожекторов, могли рассмотреть окружающее метров на триста во всех направлениях. Это было непостижимо, невероятно, и, однако, спорить с очевидностью не приходилось. Дно океана было освещено!

– А почему бы и нет? – воскликнул Маракот после минутного молчания. – Разве я не предвидел этой возможности? Из чего состоит этот ил? Разве это не продукт разложения биллионов микроскопических органических существ? И разве разложение не сопровождается фосфорическим свечением? Да где же и наблюдать такое свечение, как не здесь? Ах, какая досада – видеть такие изумительные вещи и не иметь возможности сообщить об этом миру!

– Но позвольте, – возразил я, – мы вытаскивали по полтонны ила и никогда не замечали подобного свечения!

– Ну да, очевидно, пока ил поднимали на поверхность, он терял способность фосфоресцировать. Да и что такое полтонны в сравнении с этими безграничными равнинами ила? И смотрите, смотрите, – вдруг возбуждённо вскричал он, – глубоководные существа пасутся на этом органическом ковре, как земные стада на лугу!

Стая крупных чёрных рыб, толстых и неповоротливых, проплыла над самым дном, то и дело поклёвывая что-то. Потом появилось ещё какое-то красное неуклюжее существо, вроде морской коровы; оно меланхолично жевало жвачку перед моим окном. Другие такие же животные паслись тут и там; иногда они поднимали голову и посматривали на странный предмет, так неожиданно появившийся среди них. Я не мог не восхищаться Маракотом, который в этой мрачной обстановке, когда слышалось уже дыхание смерти, повиновался зову науки и лихорадочно записывал свои наблюдения. Не так педантично и углублённо, как он, я, однако, тоже наблюдал, и эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти. Дно океана состоит из красной глины, но здесь поверх неё лежал слой серой глубоководной слизи, образовавший волнистую равнину. Насколько хватало глаз, равнина не была ровной, её пересекали странные круглые холмики, вроде того, на который мы сели, светившиеся всеми цветами радуги. Между холмиками плавали крупные стаи причудливых рыб, большей частью неизвестных науке; они были окрашены во все цвета с преобладанием чёрного и красного. Маракот рассматривал их со сдержанным волнением и делал заметки в записной книжке.

Воздух в кабинке стал очень тяжёлым, и снова мы спаслись, вдохнув кислорода. Как ни странно, мы все чувствовали свирепый, прямо волчий голод и с жадностью набросились на консервированное мясо, хлеб с маслом и виски с водой, предусмотрительно захваченные Маракотом. Немного подкрепившись и освежившись, я поудобнее уселся у иллюминатора, и мне страстно захотелось в последний раз закурить, как вдруг я увидел нечто поднявшее у меня в голове настоящий вихрь мыслей.

Я уже упомянул, что волнистая серая долина была вся испещрена маленькими холмиками. Один, более крупный, высился перед моим окном метрах в десяти. На нём был какой-то странный знак. Присмотревшись к другим холмикам, я с изумлением заметил, что знак этот опоясывает всю видимую мне часть холма. На пороге смерти не так-то легко поддаться постороннему впечатлению, но у меня замерло дыхание и сердце на миг остановилось, когда я догадался, что эти знаки не что иное, как фриз, и что фигуры эти, потерявшие от времени чёткость очертаний, были когда-то, несомненно, высечены рукою человека! Маракот и Сканлэн подбежали к иллюминатору и с изумлением смотрели на эти следы вездесущей деятельности человека.

– Ей-ей, это резьба! – воскликнул Сканлэн. – Верьте слову, эта площадка была когда-то крышей здания! Да и все эти холмики тоже были домами. Слушайте, хозяин, да ведь мы без пересадки приехали в настоящий город!

– Да, это древний город, – ответил Маракот. – Геологи утверждают, что некогда моря были материками, а на месте материков были моря, но я всегда отрицал теорию, что в столь недавние сравнительно времена, как четвертичный период, в Атлантике могли быть какие-нибудь серьёзные катастрофы. Оказывается, рассказ Платона о египетской легенде[6] имеет под собой почву. А эти формации подтверждают теорию, что дно океана осело в результате весьма недавней вулканической деятельности.

– Эти холмики довольно правильно расположены, – заметил я. – Я начинаю думать, что это не отдельные дома, а купола и своего рода украшения крыши одного крупного здания.

– Пожалуй, вы правы, – подтвердил Сканлэн. – Вот посмотрите, четыре крупные по краям и мелкие между ними, как по линейке. А интересно бы посмотреть всё это сооружение! Да в него можно запихать весь завод „Мерибэнкса“, и ещё место останется.

– Непрерывное осаждение морских отложений погребло его до самой кровли, – сказал Маракот. – Но с другой стороны, здание совсем не разрушено. На большой глубине мы наблюдаем постоянную, устойчивую температуру в тридцать два градуса по Фаренгейту[7], и она препятствует процессу разрушения. Даже разложение глубоководных органических осадков, которые устилают дно океана и иногда освещают его, видимо, происходит очень медленно. Но послушайте, это же вовсе не фриз, а надписи!..

Он, без сомнения, был прав. Одни и те же знаки виднелись в разных местах. Конечно же, это были буквы какого-то древнего алфавита.

– Я изучал финикийские памятники письменности, и там встречаются очень похожие начертания, – продолжал он. – Ну, друзья мои, мы с вами увидели погребённый античный город, и это поразительное открытие унесём с собой в могилу. Больше уже ничего не узнать: наша книга знаний прочитана. Я согласен с вами: чем скорее наступит конец, тем лучше!..

Жить нам теперь оставалось совсем недолго. Воздух был тяжёлый, спёртый. Он так был пропитан углекислотой, что живительная струя сжатого кислорода с трудом выходила из баллона. Встав на диван, можно ещё было глотнуть чистого воздуха, но отравленная зона поднималась всё выше и выше. Доктор Маракот безнадёжно сложил руки и опустил голову на грудь. Сканлэн, отравленный углекислотой, вдруг сполз на пол. У меня кружилась голова и грудь точно налилась свинцом. Я закрыл глаза и стал терять сознание. Потом снова открыл их, чтобы в последний раз увидеть то, что покидал навсегда, и тут же с хриплым криком изумления вскочил на ноги.

К иллюминатору прильнуло лицо человека.

Может, это привиделось мне в бреду? Я вцепился в плечо Маракота и затряс его изо всех сил. Доктор очнулся, выпрямился и, широко раскрыв глаза, безмолвно впился глазами в призрак. Раз и он его увидел, значит это не галлюцинация. Лицо было длинное, узкое, смуглое, с острой бородкой клинышком, живые глаза быстро, пытливо осмотрели внутренность кабинки, и по выражению этих глаз я увидел, что наше положение ему понятно. Он был явно поражён. Электричество горело полным светом, и человеку снаружи наша кабинка представлялась камерой смерти, где один человек уже лежал без чувств, а двое других, с искажёнными, страшными лицами умирающих, отравленные углекислотой, смотрели на него через иллюминатор. Мы оба хватались руками за горло: нам нечем было дышать. Человек снаружи махнул нам рукой и исчез.

– Он бросил нас! – воскликнул Маракот.

– Или пошёл за помощью. Поднимем Сканлэна. На полу он умрёт!

Мы втащили механика на диван и уложили его голову на подушки. Лицо у него посерело, он что-то бормотал в забытьи, но пульс ещё прощупывался.

– Ещё есть надежда! – прохрипел я.

– Но это сумасшествие! – крикнул Маракот. – Разве человек может жить на дне океана? Как он дышит? Это массовая галлюцинация! Мой молодой друг, мы сходим с ума.

И, взглянув на унылый, пустынный, серый ландшафт за окном, я подумал, что, наверно, Маракот прав. Потом мне почудилось движение за окном. Где-то вдали появились туманные тени. Вскоре они превратились в движущиеся фигуры. По дну океана к нам спешила толпа людей.

Через минуту они собрались перед окном и, размахивая руками и жестикулируя, о чём-то оживлённо спорили. Среди толпы было несколько женщин. Один из мужчин, коренастый, большеголовый, с чёрной бородой, видимо, был предводителем. Он зорко осмотрел нашу стальную скорлупу и, благодаря наклону кабины, заметил, что в полу имеется трап. Послав куда-то одного из своих спутников, предводитель стал энергично жестикулировать, приказывая нам открыть трап изнутри.

– Почему бы и не открыть? – спросил я. – Не всё ли равно, утонуть или задохнуться? У меня уже больше нет сил.

– Мы не должны утонуть, – ответил Маракот. – Вода, входящая снизу, встретит сопротивление воздуха и дальше определённой высоты не дойдёт. Дайте Сканлэну глоток коньяка. Пусть сделает последнее усилие и выпьет.

Я влил коньяк в горло механика. Он судорожно глотнул и удивлённо огляделся. Мы поставили беднягу на диван и, встав по обе стороны, держали его. Он всё ещё не совсем пришёл в себя, но я в двух словах объяснил ему положение.

– Если вода дойдёт до батарей, возможно отравление хлором, – сказал Маракот. – Надо дать кислороду вытекать свободно: чем больше будет давление, тем меньше войдёт воды. Так… Теперь помогите мне поднять трап.

Мы налегли всей тяжестью и медленно отвалили круглую крышку в полу нашего прибежища, но мне казалось, мы совершаем самоубийство. Зеленоватая вода, шипя и сверкая под лучами ламп, потоками ворвалась в кабинку. Она быстро залила пол, дошла нам до колен, до груди и тут остановилась. Но давление воздуха было непереносимо. У меня кружилась голова и в ушах шумело. В такой атмосфере долго не проживёшь. Только ухватившись за верхнюю сетку, мы удержались от падения в воду.

Так, стоя, мы уже не могли смотреть в окна и не знали, какие меры подводные люди принимают для нашего освобождения. Казалось совершенно невероятным, что нам могут прийти на помощь, но у этих людей, и особенно у предводителя, был такой энергичный и обнадёживающий вид, что у нас невольно появились надежды на спасение. Вдруг нам показалось, что он смотрит на нас через круглое отверстие внизу сквозь воду, а через мгновение он пролез через трап, поднялся на диван, встал рядом с нами – низенький, коренастый, плотный, не выше моего плеча. Его большие карие глаза осматривали нас, и в них светилось желание ободрить: казалось, он хотел сказать: «Бедняги, вы думаете, что всё кончено, а я отлично знаю, как отсюда выбраться».

И только теперь я заметил одно очень странное обстоятельство. Человек этот, если только он и в самом деле принадлежал к одному с нами племени, носил прозрачный колпак, который обволакивал весь его торс и голову, оставляя свободными руки и ноги. Колпак был так удивительно прозрачен, что в воде его не было видно, но теперь, на воздухе, он блестел, как серебро, оставаясь в то же время идеально прозрачным. На плечах у человека были странные наплечники с отверстиями и завязками, плотно облегавшими грудь. Наплечники имели вид маленьких продолговатых ящичков с многочисленными дырочками и напоминали эполеты.

Когда наш новый друг присоединился к нам, в отверстии в полу появился ещё какой-то человек и протиснул в него нечто вроде большого стеклянного шара. За первым шаром последовал второй, третий, все они быстро поднялись вверх и поплыли по поверхности. Затем таким же путём были переданы шесть маленьких ящичков, и прикреплёнными к ним завязками наш новый знакомый привязал нам по два ящичка на плечи – получилось совсем как у него. Внезапно я начал понимать, что в этом не было ничего сверхъестественного, ничего противоречащего законам природы: один из ящичков был, несомненно, оригинальным источником свежего воздуха, другой – поглотителем отработанных продуктов дыхания. Потом незнакомец натянул нам на голову прозрачные колпаки, охватив плечи и грудь эластичными завязками, не позволявшими воде проникнуть внутрь колпака. Дышать под колпаком было совсем легко, и я с радостью увидел, что у Маракота снова бодро заблестели глаза из-под очков, а широкая улыбка Билла Сканлэна убедила меня, что животворный кислород сделал своё дело и Билл окончательно поправился. Наш спаситель удовлетворённо оглядел нас, потом махнул рукой, приглашая следовать за ним через трап в полу на дно океана. Дюжина дружеских рук протянулась, чтобы помочь нам вылезти и направить первые неуверенные шаги по вязкому глубокому илу.

Даже теперь я не могу забыть этого чуда. Маракот, Сканлэн и я, живые и невредимые, стояли на дне океана, на дне подводной пропасти в восемь километров глубиной! Куда девалось ужасающее давление, смущавшее умы стольких исследователей? Оно мешало нам не больше, чем хрупким рыбам, плававшим вокруг нас. Правда, наши головы и тела были надёжно защищены тонкими прозрачными шарами, упругими, но крепкими, как броневая сталь, руки же и ноги, остававшиеся свободными, чувствовали лишь плотную среду воды, которую вскоре перестаёшь замечать, – и ничего больше! Как хорошо было стоять всем вместе в группе бородатых людей и смотреть на только что покинутую нами тюрьму! Мы забыли выключить аккумуляторы, и кабина наша представляла фантастическое зрелище: из круглых окон вырывались жёлтые снопы электрического света и, привлечённые им, к окнам устремились стада рыб. Но вот предводитель взял Маракота за руку, и мы двинулись за ним сквозь плотную водную среду, тяжело ступая по скользкому илу.

И тут произошла странная история, удивившая наших новых друзей ничуть не меньше, чем нас. У нас над головой появился небольшой тёмный предмет; он быстро спускался к нам из темноты и лёг на дно со свинцовым грузом, спущенный со „Стратфорда“ в пропасть, которая навсегда теперь будет связана с памятью о нашей экспедиции.

Мы поняли, что наверху разгадали сущность происшедшей трагедии, но никому и в голову не могло прийти, что лот опустится почти у самых наших ног. Лот неподвижно лежал на дне, но капитан, вероятно, не знал, что он достиг дна. Рядом со мной тянулся вверх тонкий проволочный канатик длиной восемь километров, соединявший меня с нашим судном. Ах, если бы можно было написать записку и привязать к канатику! Абсурдная мысль… Но почему бы не послать наверх какой-нибудь знак, который покажет капитану, что мы всё ещё живы?

Верхняя часть моего тела, прикрытая прозрачным колпаком, была недосягаема, но руки оставались свободными, и в кармане брюк у меня, по счастью, оказался носовой платок. Я быстро выхватил его и привязал к лоту. В тот же миг сработал автоматический механизм, отделил свинцовый груз, и белый лоскут быстро понёсся вверх, в тот мир, который я, наверно, никогда больше не увижу.

Наши новые знакомые внимательно и с большим интересом обследовали тридцатикилограммовый груз свинца, наконец подняли его и понесли с собой.

Мы прошли не более сотни метров, пробираясь среди холмиков, и остановились перед небольшой квадратной дверью с массивными колоннами по бокам и какой-то надписью на дверной перемычке. Дверь была открыта, и мы вошли в большое пустое помещение. Управляемая скрытым, чётко работавшим механизмом, тяжёлая каменная дверь немедленно захлопнулась.

Под своими колпаками мы, разумеется, ничего не могли слышать, но, постояв несколько минут, убедились, что пришёл в действие какой-то огромный насос, потому что уровень воды вокруг нас стал быстро понижаться. Меньше чем через четверть часа мы стояли на слегка сыром полу, выложенном каменными плитами, а наши новые друзья хлопотливо освобождали нас от ненужных теперь прозрачных колпаков. И вот мы уже стоим в тёплой, хорошо освещённой комнате и жадно вдыхаем совершенно чистый воздух, а смуглые обитатели бездны, улыбаясь и болтая, толпятся вокруг нас, пожимают нам руки и дружески похлопывают по плечу. Они говорили на странном языке; мы не понимали ни слова, но улыбки на лицах и ласковые взгляды были понятны даже на глубине восьми километров под уровнем океана. Повесив прозрачные колпаки на многочисленные крючки по стенам комнаты, бородатые незнакомцы стали ласково подталкивать нас к внутренней двери, за которой открывался длинный покатый каменный коридор. Когда и эта дверь автоматически захлопнулась за нами, ничто больше не напоминало нам о том невероятном обстоятельстве, что мы оказались невольными гостями неизвестного народа на дне Атлантического океана и навсегда оторваны от того мира, где родились и жили.

Теперь, когда страшное напряжение отпустило нас, мы вдруг почувствовали, как мы измучены. Даже Билл Сканлэн, этот неугомонный геркулес, еле отдирал ноги от пола, а мы с Маракотом рады были, что можно повиснуть на руках проводников. И всё же, несмотря на смертельную усталость, я внимательно глядел по сторонам и всё замечал. Совершенно очевидно, что воздухом здание снабжала какая-то мощная машина, ибо он ритмически вырывался струями из маленьких круглых отверстий в стенах. Свет рассеянный, флюоресцентный, того вида, который занимал умы европейских инженеров с тех пор, как научились обходиться без лампы и без нити накала. Свет исходил из длинных цилиндров прозрачного стекла, подвешенных к карнизам коридоров. Наконец мы вошли в обширную гостиную, всю устланную толстыми коврами и обставленную золочёными креслами и низкими диванчиками, при виде которых мне смутно вспомнились гробницы египетских фараонов. Провожатые наши разошлись, остался лишь глава отряда и два его помощника.

– Манд! – повторил он несколько раз, ударяя себя в грудь.

Потом стал указывать по очереди на нас и повторять наши имена: Маракот, Хедли и Сканлэн, – пока не научился выговаривать их вполне правильно. Потом он усадил нас и сделал знак одному из помощников, который тотчас вышел и скоро вернулся в сопровождении глубокого старика с седыми кудрями и длинной бородой, с забавной конической шапкой чёрного бархата на голове. Я забыл сказать, что все эти люди были одеты в цветные туники, достигавшие колен, и обуты в сандалии не то из рыбьей, не то из шагреневой кожи.

Почтенный незнакомец, очевидно, был врач. Он по очереди осмотрел нас, возлагая каждому руку на голову и закрывая глаза – так он составлял впечатление о физическом состоянии пациента. Очевидно, обследование ни в какой степени его не удовлетворило, потому что он недовольно покачал головой и сказал несколько сердитых слов Манду. Манд сейчас же снова отрядил одного из помощников, тот принёс поднос с кушаньями и кувшин вина и поставил их перед нами. Мы были слишком измучены, чтобы задумываться над тем, что это за еда, но, поевши, почувствовали себя лучше. После этого нас повели в другую комнату, где были приготовлены три постели, и я немедленно свалился на первую попавшуюся. Смутно помню, что подошёл Билл Сканлэн и присел на край моей постели.

– Послушайте, Хедли, – сказал он, – этот глоток коньяка спас мне жизнь. Но где мы, собственно, находимся?

– Я знаю столько же, сколько и вы.

– Что ж… – сказал он сонным голосом и пошёл к своей постели. – Я готов отправиться на боковую. А выпивка у них ничего. Слава богу, Вольдштеду[8] сюда не добраться.

Больше я не услышал ничего, ибо погрузился в такой глубокий сон, какого не припомню, кажется, за всю жизнь.

III

Придя в себя, я сперва никак не мог понять, где нахожусь. События прошлого дня казались далёким кошмаром, и я никак не мог примириться с мыслью, что мне придётся принимать их как факты. Я с удивлением оглядывал большую комнату без окон, стены, выкрашенные в спокойные цвета; увидел полосы мерцающего красноватого света у потолка и две другие постели – с одной из них доносился тонкий, с присвистом храп Маракота, знакомый мне ещё по „Стратфорду“. Всё это было слишком странно, чтобы в это поверить, и, лишь потрогав одеяло, сотканное из сухих волокон неизвестного мне морского растения, я убедился, что всё то невероятное, что приключилось с нами, – не сон, а действительность. Я всё ещё не мог освоиться с этой мыслью, как вдруг раздался взрыв хохота и Билл Сканлэн вскочил с постели.

– Доброе утро, Хедли! – крикнул он мне, не переставая смеяться.

– Вы сегодня в хорошем настроении, – ответил я несколько раздражённо. – Не вижу особых причин для восторгов.

– Я тоже, как и вы, повесил было нос, когда проснулся, – ответил он. – Потом мне пришла забавная штука в голову, и я расхохотался.

– А что за штука? Я бы тоже не прочь посмеяться.

– Да вот, Хедли, я подумал, как чертовски забавно было бы нам вчера прицепиться к этому самому лоту. Ведь в этих прозрачных колпаках мы бы прелесть как дышали. Старик Хови поглядел бы – а мы все вылезаем из воды. Он бы решил, что выудил нас, это как пить дать. Вот бы здорово получилось!

Наш дружный хохот разбудил доктора Маракота, который сел на постели с тем же выражением удивления на лице, что за минуту до того было и у меня. Я позабыл о своих заботах, слушая сперва его отрывистые восклицания, потом выражение необузданной радости при виде столь обширного поля для новых исследований, затем горькие жалобы, что он не сможет поделиться своими замечательными наблюдениями с земными коллегами. Наконец, излив свои жалобы, доктор перешёл к более насущным нуждам.

– Сейчас девять часов, – сказал он, посмотрев на часы.

Мы сверили по своим часам: девять. Только вот вопрос: дня или вечера?

– Надо нам завести календарь, – предложил Маракот. – Мы совершили спуск третьего октября. Сюда мы попали к вечеру того же дня. Вопрос: сколько времени мы проспали?

– Да не меньше месяца, чёрт возьми! – ответил Билл Сканлэн. – Ни разу я ещё не спал так крепко с тех пор, как Микки Скотт уложил меня на шестом раунде, когда мы с ним боксировали на фабрике.

Мы вымылись и оделись, ибо всё, что для этого требовалось, оказалось тут же, под рукой. Но дверь была заперта, и было очевидно, что мы пленники. Несмотря на видимое отсутствие вентиляции, воздух был удивительно чист, и мы вскоре обнаружили, что он вливается в комнату через небольшие отверстия в стенах. Отопление было, очевидно, центральное, потому что, хотя печки здесь не было, в комнате было тепло. Вдруг я заметил на стене кнопку и нажал её. Это, как я и ожидал, был звонок, ибо дверь тотчас распахнулась и на пороге появился маленький смуглый человечек в жёлтой тунике. Он вопросительно смотрел на нас тёмными ласковыми глазами.

– Мы голодны, – сказал Маракот. – Дайте нам, пожалуйста, поесть.

Человечек покачал головой и улыбнулся. Ясно было, что он не понимает нас.

Сканлэн попытал счастья, изъяснив ему наши желания на крепком американском жаргоне, на что слуга ответил той же любезной, но непонимающей улыбкой. Когда же я открыл рот и выразительно пожевал палец, наш страж усиленно закивал и быстро исчез.

Через десять минут дверь снова распахнулась, и двое в жёлтых одеждах вкатили столик на колёсах. Будь мы в „Балтимор-отеле“, нам бы не сервировали лучшего завтрака. Здесь были кофе, горячее молоко, булочки, какая-то восхитительная плоская рыба и мёд. С полчаса мы были слишком заняты, чтобы обсуждать, что именно мы едим и откуда всё это явилось. Когда всё было съедено, снова вошли слуги, выкатили столик и тщательно заперли за собой дверь.

– Честное слово, я исщипал себя до синяков, – заявил Билл. – Спим мы или нет, позвольте вас спросить? Слышите, док, вы нас сюда притащили, и ваша святая обязанность – объяснить нам, у кого мы, собственно, в гостях.

Доктор покачал головой.

– Для меня это тоже сон, – сказал он, – но какой изумительный сон! Что бы можно было рассказать миру, сумей мы передать туда наш рассказ!

– Ясно одно, – заметил я, – что в легенде об Атлантиде была правда и часть погибшего народа спаслась каким-то нам пока неизвестным образом.

– Даже если они и спаслись, – ответил Билл Сканлэн, почёсывая в затылке, – то чёрт меня подери, коли я понимаю, как они получают свежий воздух, воду и всё такое! Может быть, когда придёт этот бородатый чудак, он нам что-то брякнет?

– Как же он может нам объяснить, раз у нас нет общего языка?

– Пока подведём итоги собственным наблюдениям, – предложил Маракот. – Одно для меня несомненно, – я понял это, когда ел за завтраком мёд. Мёд был явно синтетический, на земле мы только-только учимся делать такой. Но раз есть синтетический мёд, почему бы не быть синтетическому кофе и муке? Молекулы элементов подобны кирпичам, и они повсюду вокруг нас. Надо только знать, как переместить или вынуть некоторые кирпичи, а иногда всего один кирпич, чтобы получить новое вещество. Сахар превращается в крахмал, а эфир – в алкоголь простой перестановкой кирпичей. От чего же зависит эта перестановка? От теплоты, от электрических влияний. Быть может, и от других причин, о которых мы не знаем. Некоторые вещества изменяются сами собой. Уран становится радием, радий превращается в свинец без всякого вмешательства с нашей стороны.

– Значит, вы полагаете, что у них очень развита химия?

– Совершенно уверен. Ведь к их услугам сколько угодно этих „кирпичей“-элементов. Кислород и водород добываются непосредственно из морской воды. Углерод и азот имеются в изобилии в составе водорослей, а кальций и фосфор – в отложениях на дне. С умом и знаниями чего только не сделаешь!

Доктор ещё продолжал свою лекцию по химии, когда дверь открылась и вошёл Манд, дружески приветствуя нас. С ним вместе пришёл старик, который осматривал нас накануне вечером. Очевидно, это был учёный, потому что он обратился к нам на разных языках по очереди, но ни одного из них мы не понимали. Тогда он пожал плечами и заговорил с Мандом, и тот дал знак двум слугам. Они внесли странный небольшой экран на двух подставках. Экран был похож на обыкновенный кинематографический, но покрыт каким-то составом, который блестел и переливался в лучах света. Экран приставили к одной из стен. Старик отмерил несколько шагов и провёл черту на полу. Став на неё, он обернулся к Маракоту и прикоснулся ко лбу, указывая на экран.

– Спятил, – усмехнулся Билл. – Винтиков в голове не хватает.

Маракот покачал головой, показывая, что мы не понимаем, чего от нас ожидают. На лице старика выразилось замешательство. Потом, очевидно приняв какое-то решение, он показал рукой на себя, повернулся к экрану и, сосредоточившись, устремил на него взгляд. Через мгновение на экране появилось его изображение. Потом он указал на нас, и вскоре мы заняли на экране его место. Но это были не совсем мы! Сканлэн имел вид опереточного китайца, Маракот похож был на труп, но, очевидно, такими мы казались старику.

– Это отражение его мыслей! – воскликнул я.

– Правильно, – подтвердил Маракот. – Это – удивительнейшее изобретение, которое мы ещё еле-еле нащупываем на земле.

– Вот уж никогда не думал, что увижу себя в кино, если только этот кругломордый китаец и вправду я, – сказал Сканлэн. – Сообщи мы все эти штуки редактору „Леджера“, он бы нас обеспечил на всю жизнь. Да, уж мы бы не остались внакладе, если б сумели передать это на землю.

– В том-то и дело, – возразил я. – Мы бы заставили весь мир разинуть рот от удивления, если бы только выбрались отсюда. Но что он там волнуется, этот старик?

– Он хочет, чтобы вы, док, проделали такую же штуку.

Маракот занял указанное ему место и, сосредоточившись, прекрасно воспроизвёл картину. Мы увидели изображение Манда, потом „Стратфорда“ в ту минуту, когда его покидали.

И Манд, и старик-учёный радостно закивали при виде парохода, а Манд начал делать плавные жесты от нас к экрану.

– Просит рассказать им всё! – воскликнул я. – Они хотят знать по картинкам, кто мы такие и как сюда попали.

Маракот кивнул Манду, показывая, что мы поняли, и начал было „рисовать“ картинки нашего путешествия, но тут Манд прикоснулся к его руке и прервал рассказ. По его знаку слуги унесли экран, и атланты жестами пригласили нас следовать за ними.

Здание было огромное, и мы долго переходили из одного коридора в другой, пока наконец не пришли в большой зал с сиденьями, возвышающимися амфитеатром, как в университетской аудитории. Сбоку стоял экран – такой же, какой мы только что видели, только побольше. Лицом к нему сидели люди; их было около тысячи человек, и при нашем входе раздался одобрительный шёпот. Здесь были мужчины и женщины всех возрастов. Мужчины все бородатые, женщины постарше имели весьма почтенный вид, а девушки блистали красотой. Мы лишь мельком могли взглянуть на толпу. Нас усадили в первом ряду, а Маракота поставили на кафедру перед экраном. Потом огни угасли и был дан сигнал к началу.

Маракот прекрасно восстанавливал в своём воображении сцены пережитого. Сперва мы увидели, как наш корабль выходит из устья Темзы, и ропот удовольствия прошёл по рядам при виде настоящего современного города. Потом появилась карта, на которой был отмечен наш путь. Затем показалась стальная кабинка, и по оживлению в зале ясно было, что её уже видели. Кабинка опускалась всё глубже и глубже. И вот появился чудовищный рак, погубивший нас.

– Маракс! Маракс! – закричали зрители при появлении чудовища.

Ясно, что они знали и боялись его. Но вот чудовище стало перетирать канат, и раздались крики ужаса, перешедшие в вопль, когда канат оборвался и кабина полетела в бездну. Рассказывая целый месяц, мы не объяснили бы всё так подробно, как за получасовую лекцию-демонстрацию.

Когда зажёгся свет, вся аудитория собралась подле нас, проявляя знаки симпатии и удовольствия, похлопывая нас по плечу, всеми силами стараясь дать нам понять, что они нам рады. Нас по очереди представили некоторым старшинам. Но они отличались от всех остальных лишь знаниями и мудростью, иных различий между ними, казалось, не было, и одеты все были примерно одинаково. У мужчин были короткие, до колен, шафрановые туники с поясами; обуты они были в высокие сандалии из упругого чешуйчатого материала, вероятно из кожи какого-то морского животного.

Женщины живописно драпировались в розовые, синие, зелёные одежды и были украшены нитками жемчуга и мелких перламутровых раковин. Многие были так прекрасны, что на земле невозможно было бы найти им равных. Там была одна… Но зачем вмешивать мои личные чувства в рассказ, представляющий общественный интерес? Скажу лишь, что Мона – единственная дочь Манда, одного из вождей народа, и что с самой первой нашей встречи я прочёл в её взоре симпатию и сердцем почуял, что и она поняла моё восхищение её красотой. Пока больше ничего не буду говорить об этой прелестной девушке. Достаточно сказать, что новое, сильное чувство вошло в мою жизнь. Потом, когда я увидел, как непривычно оживлённый Маракот жестикулирует перед одной приятной, любезной особой, а Сканлэн, окружённый группой смеющихся девушек, жестами выражает им своё восхищение, я понял, что и мои спутники нашли в нашем трагическом приключении приятную сторону. Если мы погибли для надводного мира, то нашли иной, где, по-видимому, жизнь обещает хоть как-то вознаградить нас за утраченное.

Позже Манд и другие наши новые друзья водили нас по различным помещениям бесконечного здания. Здание настолько вросло в дно океана, что проникнуть в него можно было лишь через крышу, и отсюда длинные коридоры лабиринтом спускались всё ниже и ниже, пока не достигли глубины нескольких сот метров под уровнем входа.

Фундамент здания, покоившийся на первоначальном дне океана, сообщался с новыми коридорами и ходами, которые вели глубоко под землю. Нам показали аппараты, вырабатывающие воздух, и насосы, разгонявшие его по всему огромному зданию. Маракот с восхищением и уважением указал нам на маленькие реторты, где вырабатывались аргон, неон и прочие газы, роль которых для дыхания мы на земле только-только ещё начинаем понимать. Чрезвычайно интересны были огромные дистилляторы для свежей воды и огромные электрические установки, но бо́льшая часть машин была так сложна, что мы не в силах были разобраться в их деталях. Могу только заявить, что видел собственными глазами и попробовал на вкус различные химические элементы в жидком и газообразном состояниях, которые вводились в аппараты и подвергались там обработке теплом, давлением и электричеством, и в результате машины производили муку, чай, кофе, вино и множество других продуктов питания.

При самом поверхностном осмотре здания, тех его частей, которые нам были открыты для осмотра, нас поразило одно обстоятельство. Нам стало совершенно очевидно, что затопление страны было предусмотрено её обитателями задолго до катастрофы и они своевременно позаботились об организации защиты от неминуемой гибели. Совершенно понятно и в доказательствах не нуждается то обстоятельство, что подобные предосторожности не могли быть приняты после катастрофы, что всё огромное здание с самого начала строилось с расчётом послужить в случае наводнения убежищем и постоянным жильём для народа. Огромные машины, вырабатывающие воздух, пищу, дистиллированную воду и другие необходимые продукты, были заблаговременно помещены в стенах здания и составляли его органическую, неотъемлемую часть. Были предусмотрены выходы с крыши, организованы мастерские, изготовлявшие прозрачные колпаки-скафандры, установлены колоссальные насосы для откачивания воды из специальных камер, сообщавшихся непосредственно с океаном. Всё это было заготовлено с умом и дальновидностью удивительно культурного народа, который, как мы имели возможность убедиться, в своё время простирал свою руку к Египту и Южной Америке и, таким образом, оставил по себе память на земле даже после того, как сама чудесная Атлантида погибла под волнами. Что же до их потомков, то они, что вполне естественно, несколько выродились и застыли на одной точке прогресса. Они сохранили знания предков, но у них не хватало энергии развить их, пополнить. Они располагали огромными возможностями, но нам казалось, им не хватает инициативы и они мало что сделали, чтобы приумножить богатейшее наследие, доставшееся им от предков. Я уверен, что, если бы их огромные знания достались Маракоту, он сотворил бы великие дела. Что касается Сканлэна, с его острым, живым умом прирождённого механика, то он им всё время показывал разные диковинки, так же удивлявшие их, как их изобретения удивляли нас. Садясь в стальную кабинку перед спуском, он не забыл сунуть в карман свою любимую губную гармонику, и теперь она была непрерывным источником радости наших подводных друзей. Они садились вокруг Билла и слушали его, как мы слушаем Моцарта, а он наигрывал им то весёлые, то грустные песенки своей далёкой родины.

Я уже упоминал, что не всё здание было нам предоставлено для осмотра, и хочу несколько подробнее рассказать об этом. В здании был один запущенный на вид коридор, по которому постоянно сновали люди, но наши проводники тщательно его избегали. Естественно, это возбудило наше любопытство, и однажды вечером мы решили на свой страх и риск заглянуть туда. Мы тихонько выбрались из нашей комнаты и направились к неизвестной части здания, где, по счастью, почти никого не встретили.

Коридор привёл нас к высокой двери-арке, которая, как мне показалось, была из чистого золота. Растворив дверь, мы очутились в большом зале, образующем четырёхугольник площадью не меньше ста метров. Стены были разрисованы яркими красками и украшены изображениями и статуями уродливых существ со странными головными уборами, вроде тех, что носили в старину американские индейцы. В конце большого зала возвышалась огромная сидячая фигура со скрещенными, как у Будды, ногами, но лицо её отнюдь не выражало нерушимое спокойствие, свойственное Будде. Наоборот, это было воплощение зла, идол с открытой пастью и свирепыми красными глазами, освещёнными изнутри электрическими лампочками. На коленях идола был большой чёрный жертвенник – очаг, в котором, подойдя поближе, мы увидели кучи пепла.

– Молох! – сказал Маракот. – Молох, или Ваал, древний бог финикийцев.

– Чёрт возьми! – воскликнул я, вспомнив о Карфагене. – Неужели этот культурный народ совершает человеческие жертвоприношения?

– Послушайте, Хедли! – забеспокоился Сканлэн. – Надеюсь, они будут держать эту свою дурь про себя. Нам это уж вовсе ни к чему.

– Я думаю, они уже получили хороший урок, – ответил я. – Несчастье учит милосердию.

– Правильно, – поддержал Маракот, вглядываясь в пепел. – Это старый бог их предков, но формы культа, видно, обновились. Посмотрите на этот пепел. Это остатки сожжённых хлебов, злаков и тому подобного. Но возможно, было время, когда…

Наши размышления прервал сердитый голос, и, обернувшись, мы увидели нескольких людей в жёлтых одеждах и высоких шапках, вероятно жрецов храма. По выражению их лиц я увидел, что мы весьма близки к тому, чтобы стать последними жертвами Ваала: один из жрецов угрожающе вытащил из-за пояса нож. Криками и грозными жестами они грубо вытеснили нас из храма.

– Чёрт подери! – возмутился Билл. – Я вот сейчас двину этого типа, если он ещё раз до меня дотронется!

В первое мгновение я испугался, что Билл затеет в этом святилище скандал. Но нам удалось увести разъярённого механика, и мы все вернулись к себе в комнату, однако по выражению лиц Манда и других мы поняли, что поход наш получил огласку и все нас осуждают.

Зато в другое святилище нас пускали невозбранно, и там мы случайно нашли возможность, правда весьма несовершенную, для общения с нашими хозяевами. Это была комната в нижней части храма без всяких украшений, только в одном углу стояла пожелтевшая от времени статуя слоновой кости, изображавшая женщину с копьём в руке и с совой на плече. Комнату охранял дряхлый старик, и несмотря на то, что он был очень стар, мы поняли, что это представитель иной, более красивой и рослой расы, чем жрецы. Мы с Маракотом смотрели на статую, стараясь припомнить, где мы видели нечто похожее, когда старик обратился к нам.

– Теа, – сказал он, указывая на статую.

– Чёрт возьми! – воскликнул я. – Он говорит по-гречески!

– Теа Афина! – повторил старик.

Сомнений не было. Он говорил: «Богиня Афина».

Маракот, человек удивительно универсального ума и огромных знаний, начал задавать ему вопросы на классическом греческом языке, которые старик понимал лишь отчасти и отвечал на столь архаическом диалекте, что понять его было почти невозможно. И всё же Маракоту удалось кое-что узнать, он нашёл посредника, через которого можно будет хоть что-то передать атлантам.

В тот же вечер Маракот говорил нам возбуждённо, тоном лектора, обращающегося к большой аудитории, и, как всегда, высоким, пронзительным голосом:

– Это поразительное доказательство достоверности легенды. Легенда основывается на фактах, даже если последующие века постоянно их искажают. Вам известно или, скорее, неизвестно, – («Вот это верно сказано», – вставил Сканлэн), – что во время катастрофы, разразившейся над несчастным островом, между древними греками и атлантами происходила кровопролитная война. Эти факты описаны Солоном со слов жрецов Саис. Мы можем допустить, что в ту эпоху у атлантов были греческие пленники, что некоторые из них были отданы для службы в храмы и принесли с собой свою религию. Насколько я мог понять, старик – наследник древних греческих жрецов, и, быть может, когда мы познакомимся с ним поближе, мы узнаем что-нибудь и об этом древнем народе.

– Что ж, я на стороне греков, – заявил Билл. – В конце концов, уж если хочешь вылепить себе бога, так пусть лучше это будет красивая женщина, чем красноглазое чудовище с камином на коленях.

– Хорошо, что они не могут читать ваших мыслей, – сказал я. – Иначе вам, пожалуй, не миновать судьбы христианских мучеников.

– Ну, на этот счёт будьте покойны, – возразил Билл. – Пока я им изображаю джаз-банд на гармонике, нас не тронут. Кто же тогда их будет забавлять?

Это был весёлый народ, и мы вели чудесную жизнь, но бывали и бывают времена, когда сердце стремится в родные края, когда встают в воображении квадратные башни Оксфорда и старые вязы Гарварда. В первые дни нашей подводной жизни они мне казались такими же недостижимо далёкими, как лунный ландшафт, и лишь теперь у меня появляется слабая, робкая надежда, что когда-нибудь я их всё-таки увижу.

IV

Через несколько дней нас, гостей или пленников – временами мы и в самом деле не знали, кем себя считать, – взяли в экспедицию на дно океана. С нами отправилось шестеро во главе с Мандом. Собрались мы всё в той же входной камере, через которую проникли сюда впервые, и теперь могли более подробно осмотреть её устройство. Это была большая квадратная комната не менее тридцати метров в длину и ширину; её низкие стены и потолок были сплошь покрыты зелёной плесенью. По стенам комнаты виднелся длинный ряд крючков со знаками, которые, как нам объяснили, были цифрами, и на этих крючках висели прозрачные колпаки; каждый из них был снабжён парой батарей для дыхания. Пол был выстлан плитами из светлого известняка, выщербленного ногами многих поколений, и в углублениях застаивалась вода. Комната была ярко освещена трубками, подвешенными к карнизу. Нас заключили в прозрачные колпаки и дали каждому по толстой остроконечной палке, вроде багра, из какого-то чрезвычайно лёгкого металла.

Потом по данному сигналу Манд велел нам ухватиться за перила, окружавшие комнату. Он сам подал нам пример, а за ним и другие атланты. Скоро выяснилась причина этой предосторожности. Как только открылась наружная дверь, воды океана ворвались в комнату с такой силой, что, не держись мы за перила, бушующий поток тотчас же свалил бы нас с ног. Вода быстро поднималась, и, когда она покрыла нас с головой, напор сразу ослабел. Манд первый двинулся к выходу, и через мгновение мы уже были на дне океана, оставив за спиной открытую дверь входной камеры.

Оглядываясь по сторонам в холодном мерцающем свете, слабо озарявшем дно океана, мы могли свободно различать всё на расстоянии полукилометра. Больше всего нас удивила яркая, светящаяся вдалеке точка, но что это было, мы пока не могли разобрать. К этой точке и направил нас наш предводитель, а мы гуськом шли за ним. Идти приходилось медленно из-за упругой водной среды, да и ноги глубоко вязли в мягком иле, покрывавшем дно океана; но вскоре мы ясно увидели, откуда льётся загадочный свет, привлёкший наше внимание. Это была наша стальная кабинка – последнее воспоминание о земной жизни! Она лежала боком на одном из куполов этого огромного здания, всё ещё ярко освещённая изнутри. Сжатый воздух сохранил от вторжения воды ту её часть, где были электрические установки. Странное ощущение испытывали мы, рассматривая через иллюминатор знакомую внутренность нашей стальной кабины, наполненной водой, в которой скользили, как в аквариуме, несколько крупных рыб, напоминающих миног. Один за другим мы проникли в кабинку через открытый люк. Маракот хотел непременно спасти записную книжку, плававшую на поверхности воды, а мы со Сканлэном решили захватить кое-что из личного имущества. За нами влез и Манд с двумя спутниками и стал с интересом рассматривать глубиномер, термометр и другие приборы, прикреплённые к стенкам. Кое-какие из них мы сняли и забрали с собой.

Учёным будет небезынтересно знать, что на самой большой глубине, куда только спускался человек, температура равна пяти градусам по Цельсию, то есть значительно выше, чем в верхних слоях океана. Объясняется это непрерывным химическим процессом разложения ила и возникающей в связи с этим теплотой.

Оказалось, что, помимо лёгкой прогулки по дну океана, наша экспедиция имела определённую цель. Мы добывали пищу. Я видел, как наши спутники вдруг ударяли острыми баграми, всякий раз пронзая большую коричневую плоскую рыбу, несколько похожую на камбалу. Этих рыб было множество, но они так сливались окраской с илом, что заметить их мог лишь опытный глаз. Вскоре у каждого из наших спутников было уже по две-три рыбины. Немного погодя мы со Сканлэном тоже наловчились бить рыбу и поймали каждый по паре, но Маракот двигался точно во сне, весь поглощённый чудесами морского дна, и произносил длинные взволнованные речи, которые мы не могли услышать. Мы видели только, что губы его беспрерывно шевелятся. На первый взгляд дно океана показалось нам унылым и однообразным, но вскоре мы убедились, что серая равнина изборождена бесчисленными подводными течениями, пересекающими её, как подводные реки. Эти течения прорывают каналы в мягком слое ила и образуют настоящие речные ложа. Дно каналов состоит из красной глины, которая образует фундамент всего дна океана, и сплошь устлано какими-то белыми предметами, которые я сперва принял за раковины, но при ближайшем рассмотрении они оказались костями китов, зубами акул и других морских чудовищ. Один из таких зубов, поднятый мною, имел пятнадцать дюймов длины. Какое счастье для нас, что чудовища, обладающие таким страшным оружием, живут преимущественно в верхних слоях океана! По мнению Маракота, этот зуб принадлежал гигантскому полулегендарному хищнику Орка-гладиатор. Находка лишний раз подтверждала нашумевшее в учёных кругах заявление Митчела Хиджеса о том, что у самых огромных акул, которых ему удавалось поймать, на теле имелись исполинских размеров раны, а значит, существуют ещё более свирепые и сильные чудовища, чем они сами.

Одна странность особенно поражает наблюдателя дна океана. Это, как я уже упоминал, постоянный холодный свет, излучаемый огромными фосфоресцирующими массами разлагающихся органических веществ. Но выше темно, как ночью. Это создаёт иллюзию сумеречного зимнего дня, когда низко над землёю тянутся огромные мрачные тучи. Из этой мглы медленно, но беспрестанно падает что-то лёгкое, белое, поблёскивающее, будто хлопья снега. Это раковины морских улиток и других мелких морских животных, которые живут и умирают в восьмикилометровом слое воды, отделяющем нас от поверхности, и хотя многие во время падения растворяются и образуют известковые соли, которыми богат океан, другие, падая год за годом, образуют мягкий органический вековой слой, погребающий великий город, в верхней части которого мы теперь живём.

Со вздохом покинув стальную кабинку – последнее звено, связывающее нас с землёй, – мы вышли в сумрак подводного мира и вскоре столкнулись ещё с одной особенностью жизни на дне океана. Впереди замаячило смутное движущееся пятно, оказавшееся группой людей в прозрачных колпаках; люди эти тащили своего рода широкие сани, нагруженные углём. Это была тяжёлая работа, и бедняги, вцепившись в верёвки рыбьей кожи, напрягали все свои силы. При каждой группе людей находился один главный, и мы с удивлением заметили, что рабочие и руководители принадлежат к совершенно разным расам. Рабочие были высокие белокурые люди с голубыми глазами и могучим телом. Руководители, как я уже описывал, – брюнеты с примесью негритянской крови, коренастые, приземистые. В ту минуту мы не могли разрешить свои сомнения, но похоже было, что одна раса из поколения в поколение была рабами другой, и Маракот полагал, что голубоглазые – потомки греческих пленников, чью богиню мы видели в храме.

До того как мы подошли к рудникам, нам встретилось ещё несколько групп, тащивших уголь. Здесь органический слой и песчаные напластования были сняты целиком, и обнаружилось широкое пространство, откуда начиналась шахта, где чередовались слои угля и глины, веками наращивавшиеся на дне Атлантического океана. Тут, на разных уровнях, мы видели группы людей за работой. Они отбивали пласты, грузили куски в корзины, поднимали их наверх. Рудник был настолько обширен, что мы не видели другого края этого огромного колодца, который пробивали в дне океана многочисленные поколения рабочих. Уголь, превращаемый в электрическую энергию, был основной движущей силой, приводившей в движение все машины Атлантиды. Кстати, любопытно отметить, что самое имя древнего города совершенно точно сохранилось легендами. Когда мы упомянули слово „Атлантида“, Манд и другие наши спутники чрезвычайно удивились, что мы его знаем, а потом одобрительно закивали, показывая, что они нас поняли.

Миновав огромный колодец-шахту или, вернее, уйдя от него вправо, мы подошли к цепи базальтовых скал с поверхностью столь же чистой и блестящей, как в день, когда земля извергала их из своих недр. Вершины скал уходили в темноту непроглядной ночи, а подошвы терялись в густой чаще водорослей, поднимавшихся на бугристых наслоениях окаменевших кораллов, строивших свои колонии в отдалённейшие доисторические времена. Некоторое время мы шли вдоль края этих густых подводных зарослей, причём наши провожатые изредка ударяли по ним палками, извлекая оттуда ради нашего удовольствия удивительных рыб и ракообразных; часть их бросали, часть отбирали для своего стола. Таким образом, мы прошли около двух километров, как вдруг я увидел, что Манд внезапно остановился и стал озираться, жестами выражая удивление и тревогу. Его выразительные движения и мимика подвижного лица вполне заменяли язык, потому что атланты мгновенно уяснили себе причину его беспокойства, и лишь тогда мы с испугом поняли, в чём дело. Доктор Маракот исчез!

Я отчётливо помню, что доктор был с нами, когда мы шли мимо угольной шахты, он дошёл с нами до базальтовых утёсов. Уйти вперёд он, конечно же, не мог, так что оставалось искать его позади, вдоль линии подводных зарослей. Наши друзья были чрезвычайно встревожены исчезновением Маракота, а мы со Сканлэном, хорошо знакомые с эксцентричностью рассеянного учёного, были убеждены, что тревожиться тут не из-за чего и мы скоро найдём его: забыв всё на свете, он, наверно, с головой ушёл в изучение какой-нибудь диковинной морской зверюги. Мы повернулись и пошли обратно и, не сделав и сотни шагов, увидели Маракота.

Но он бежал – бежал со скоростью, которой я никак не ожидал от человека его возраста и привычек. И никуда не годный спортсмен побежит, если его подгоняет безудержный страх. Маракот бежал, спотыкаясь и увязая, широко раскинув руки, точно взывая о помощи. У него были все основания рваться из последних сил: три ужасных существа преследовали его по пятам. Это были тигровые крабы с чередующимися чёрными и жёлтыми полосами, каждый размером с ньюфаундленда. К счастью, они не могли быстро передвигаться по илу и как-то странно, боком, прыгали по мягкому дну океана со скоростью, немного превышающей ту, что развил испуганный беглец.

Но запаса сил у них было больше, они постепенно догоняли его, и, если бы не вмешались наши друзья, они через несколько минут схватили бы Маракота страшными клешнями. Все бросились навстречу крабам с острыми баграми наперевес, а Манд зажёг мощный электрический фонарь, висевший у него на поясе, и пустил сноп света в глаза отвратительных чудовищ, которые поспешно свернули в заросли и пропали из виду. Доктор бессильно опустился на обломок кораллового рифа, и по его лицу было видно, что он совершенно измучен этим приключением. Позже он рассказывал нам, что проник в подводные джунгли, желая достать то, что показалось ему редким экземпляром глубоководной химеры[9], и угодил в гнездо свирепых тигровых крабов, которые мгновенно бросились за ним в погоню. Только после продолжительного отдыха он смог двинуться дальше.

Миновав базальтовые утёсы, мы наконец подошли к нашей цели. На серой равнине перед нами высились раскинутые в беспорядке пригорки, высокие холмики, выступы, говорившие о том, что под нею лежит большой древний город. Он был бы совершенно и навсегда погребён под слоем ила, как Геркуланум под лавой и Помпея[10] под пеплом, если бы подводные жители не прокопали в него вход. Входом служил длинный покатый коридор, переходивший в широкую улицу, по обе стороны которой тянулись ряды строений. Стены домов, построенные не столь прочно, как Храм Безопасности, были изборождены трещинами и частично разваливались, но внутренность домов большей частью осталась в том состоянии, в каком захватила их разразившаяся катастрофа, разве только в иных местах океанские волны похозяйничали в домах: где украсили их, а где изуродовали. Наши проводники не дали нам времени осмотреть эти первые дома и увлекали нас вперёд, пока мы не добрались до здания, которое, очевидно, было большой центральной крепостью или дворцом, вокруг которого концентрическими кругами разрастался весь город. Колонны, огромные скульптурные карнизы и фризы, площадки и лестницы этого здания превосходили всё, что я когда-либо видел на земле. Больше всего здание походило на остатки храма Карнака в Луксоре в Египте, и – удивительное дело – украшения и полустёртые надписи в мелочах напоминали такие же украшения и надписи великих развалин близ Нила. И колонны, увенчанные огромными капителями в виде цветов лотоса, были точно такие же.

Как странно было идти по мозаичному мраморному полу огромных залов с большими статуями у стен и видеть крупных серебристых угрей, мелькавших у нас над головой, и стаи перепуганных рыб, без оглядки удиравших от снопа света, которым Манд освещал нам дорогу. Мы переходили из комнаты в комнату, подолгу задерживаясь в богато обставленных покоях, носивших все следы той непомерной роскоши, которая, по преданию, и навлекла на Атлантиду гнев богов.

Одна комната, сравнительно небольшая, была чудесно украшена перламутровой инкрустацией, которая ещё до сих пор переливалась мягкими опаловыми бликами, когда луч света, играя, скользил по стенке. В углу, на возвышении, орнаментированное изысканной резьбой, стояло ложе из какого-то жёлтого металла, и комната эта казалась опочивальней королевы, но возле ложа теперь лежал уродливый чёрный моллюск, и его отвратительное тело вздымалось и опускалось в тихом пульсирующем ритме: казалось, будто в самом центре этого зловещего дворца бьётся чьё-то злобное сердце.

Я был рад, да и мои товарищи тоже, когда атланты вывели нас отсюда. На мгновение мы заглянули в большой разрушенный амфитеатр, дальше увидели набережную с маяком в конце и поняли, что город этот был в своё время морским портом. Скоро мы выбрались из этих мест, отмеченных недоброй печатью, и снова очутились на знакомой подводной равнине.

Но наши приключения ещё не кончились: произошло ещё одно, встревожившее нас не меньше, чем наших друзей-атлантов. Мы направлялись обратно, когда один из атлантов вдруг с беспокойством указал на что-то наверху. Мы взглянули туда, и перед нами предстало невиданное зрелище. Из чёрного слоя воды прямо на нас быстро опускалось что-то огромное, тёмное. Сперва нам показалось, что это бесформенная масса, но когда она спустилась пониже, мы увидели в слабом свете, что это труп огромной рыбы, он раздулся и лопнул, и за ним тянулись её внутренности. Газы поддерживали его в верхних слоях океана, но в результате гниения, а быть может, тут постарались акулы, они покинули это мёртвое тело, и оно устремилось на дно океана. Во время нашей прогулки мы натыкались не раз на гигантские скелеты, начисто обглоданные рыбами, но это чудовище, хоть оно и было выпотрошено, ещё походило на то, каким было при жизни.

Атланты вцепились в нас, намереваясь оттащить с пути падающего тела, но, увидев, что оно нас минует, успокоились. Колпаки не позволяли нам различать звуков, но при падении этого тяжёлого тела на дно, вероятно, последовал сильный удар; слой ила взлетел кверху, как взлетает тина в пруду, если бросить в неё камень.

Это был кит метров двадцати пяти в длину, и по оживлённой и радостной жестикуляции подводных людей я заключил, что они сумеют найти хорошее употребление для его жира и спермацета.

Некоторое время спустя после встречи с мёртвым китом мы, все трое, к нашей радости, снова очутились перед знакомой квадратной дверью с тяжёлыми колоннами по бокам, ибо порядком устали от такого непривычного для нас путешествия, и вскоре уже стояли на сыроватом полу входной камеры сухие, невредимые, без прозрачных колпаков.

Через несколько дней – нам трудно определять время точно, – после того как Маракот демонстрировал атлантам на экране «кинематографа мысли» всё, что с нами произошло, нас пригласили на куда более пышную, торжественную демонстрацию, где мы узнали историю этого удивительного народа.

Я не обольщаюсь, сеанс вовсе не был организован исключительно в нашу честь; скорее всего, такие демонстрации нередко повторялись публично, чтобы народ не забывал о своём прошлом, и то, что нам показали, было лишь прелюдией к длинной религиозной церемонии. Но как бы то ни было, постараюсь описать то, чему мы были свидетелями.

Нас привели в тот же большой зал, где Маракот при помощи экрана рассказывал о наших приключениях. Здесь уже собрались все обитатели Храма Безопасности, и нам, как и в прошлый раз, отвели почётные места перед большим блестящим экраном. Атланты запели длинную торжественную песнь, скорее всего своего рода гимн. Потом дряхлый седой старик, летописец или историк атлантов, встреченный аплодисментами, занял кафедру и стал проецировать на экран ряд картин, изображавших возвышение и падение его народа. Если бы только мне удалось передать вам их яркость и драматизм! Я и мои товарищи совершенно потеряли представление о времени и пространстве – так мы были увлечены этими картинами. А сзади нас, потрясённые до глубины души, люди вздыхали и проливали слёзы над трагедией, рисовавшей разрушение их отечества и гибель их народа.

В первой серии изображений мы увидели древний материк во всём блеске славы – каким он сохранился в памяти народа, ибо воспоминание это народ передавал из поколения в поколение. Мы видели великую страну с птичьего полёта – её огромные владения, прекрасно возделанные и орошённые беспредельные поля, где росли культурные злаки; цветущие фруктовые сады, весёлые ручьи, поросшие лесом холмы, спокойные озёра и кое-где живописные горы. Повсюду селения, фермы, прекрасные дворцы. Потом мы перенеслись в столицу страны – удивительный, великолепный город на берегу моря; в гавани стояло множество галер, пристани были завалены товарами. Город защищали крепкие стены, высокие боевые башни и глубокие рвы – всё колоссальных размеров. Дома вдоль улиц тянулись на много километров, а в центре города возвышался окружённый зубчатой стеной замок, такой огромный и внушительный, точно порождение каких-то фантастических снов. Потом мы увидели лица обитателей страны того золотого века: почтенных старцев, мужественных воинов, прекрасных, достойных женщин, весёлых, крепких детей – цвет человечества.

Потом замелькали картины другого рода. Мы видели войны – беспрерывные войны, войны на суше и на море. Мы видели полудикие беззащитные племена, уничтожаемые огнём и мечом, их подминали под себя колесницы, топтала тяжёлая конница. Мы видели сокровища, доставшиеся победителям, но чем богаче они становились, тем резче менялись лица на экране: они приобретали всё более жёсткие, животные черты. Из поколения в поколение всё грубее становилось выражение лиц, всё ниже и ниже опускалась культура. Мы наблюдали признаки сладострастия и беспутства, морального разложения; богатства росли, а духовная культура падала. Жестокие, извращённые состязания, стоившие жизни их участникам и привлекавшие тысячи зрителей, заняли место мужественных спортивных игр прошлого. Простая, здоровая жизнь отошла в область преданий. Мы видели беззаботные, легкомысленные толпы, бросавшиеся от одного увлечения к другому; они гонялись лишь за порочными наслаждениями, никогда не насыщаясь ими. Вырос, с одной стороны, класс эксплуататоров, сверхбогачей, стремившихся исключительно к чувственным наслаждениям, с другой стороны, обнищавшее до последней степени население, всё назначение которого состояло в том, чтобы беспрекословно исполнять желания и капризы господ, как бы жестоки и отвратительны ни были эти желания.

Затем мы опять увидели совсем другие картины. Появились реформаторы, пытавшиеся указать заблудшим другие пути, вернуть их к прежним, забытым благородным целям. Мы видели, как эти печальные, исполненные серьёзности люди увещевали ставших на путь порока, но те, кого они хотели спасти, высмеивали их, издевались над ними. Особенно враждебны реформаторам были жрецы Ваала, по милости которых бескорыстная религия духа выродилась во внешние ритуалы и церемонии. Но мужественные борцы не сдавались, они стремились спасти свой народ. Лица их принимали всё более суровое, непреклонное выражение, словно перед их внутренним взором вставали грядущие беды. Лишь некоторые прислушивались к словам мудрецов, устрашась их пророчеств, большинство же отворачивалось со смехом и ещё больше погрязало в пучине греха. И наступило время, когда реформаторы уже ничего больше не могли сделать и предоставили этот вырождающийся народ его собственной судьбе.

Потом мы увидели странную картину. Один реформатор, крепкий духом и телом, возглавил всё реформаторское движение. Он был богат и влиятелен и обладал поистине неистощимыми силами. Мы видели его словно бы в трансе, в общении с какими-то духами. Это он собрал всех величайших учёных страны, все знания – а они превосходили, затмевали всё, что было известно нам сегодня, – и применил их для постройки убежища от грядущей катастрофы. Мы видели тысячи рабочих за постройкой – стены росли. А беспечные толпы смотрели, хохотали и удивлялись столь сложным и ненужным предосторожностям. Другие спорили с мудрецом и говорили, что если он чего-то боится, то не проще ли уехать в другую, более безопасную страну. А он отвечал (насколько мы могли понять), что здесь есть честные, простые люди, которых можно спасти в последнюю минуту, и для их-то спасения он и должен остаться в своём Храме Безопасности. Понемногу он собрал своих приверженцев и поселил их в Храме, потому что, хотя высшие силы предупредили его о катастрофе, он не знал точно ни дня, ни часа, когда она свершится.

Так что, когда Храм был готов и водонепроницаемые двери испытаны, он вместе со своей семьёй, друзьями, приверженцами и слугами стал ждать страшного часа. И час настал. Это было ужасное зрелище даже на экране! А каким оно было на самом деле, и представить невозможно. Сперва мы увидели, как вдали из спокойной глади океана поднялась на огромную высоту страшная сверкающая гора воды. Потом она двинулась вперёд; километр за километром двигалась по морю водяная стена, взметая на гребне клочья пены, стремясь вперёд со всё возрастающей яростью. Две щепки в потоках белоснежной пены на вершине волны оказались, когда волна подкатилась ближе, двумя разбитыми волной большими галерами. Потом мы видели, как гигантская волна с силой ударила в берег и понеслась на город и дома никли перед её напором, как спелая рожь под порывами бури. Мы видели людей на крышах домов, глядящих на приближающуюся смерть. Лица их были искажены ужасом, глаза дико блестели, рты перекошены, они кусали руки и в неописуемом ужасе что-то кричали. Те самые люди, что насмехались над строителем Храма Безопасности, теперь взывали о пощаде, они бросались на колени и простирали руки, моля о спасении. У них не было времени добраться до убежища, построенного за городом, и тысячи беглецов бросились к центральной крепости, стоявшей на холме, и зубчатые стены её потемнели от толпы беглецов.

И вдруг замок начал проваливаться. Всё начало проваливаться. И через расселины вода хлынула в глубины земли, внутренний огонь превратил её в пар, и произошёл взрыв, разрушивший и исковеркавший предпочвенные слои древнего материка. Город погружался всё глубже и глубже, и при виде этого ужасного зрелища и мы, и все, кто сидел за нами, не могли удержаться от крика. Мол раскололся пополам и исчез. Гигантский маяк рухнул и исчез под волнами. Ещё некоторое время виднелись крыши и купола высоких домов, точно острые скалистые рифы, но скоро и они скрылись под водой. Над поверхностью бушующего океана высилась лишь одна крепость – как чудовищной величины корабль. Потом и она стала медленно опускаться в бездну, и на вершине её качался лес рук, простёртых вверх. Страшная драма была окончена, море поглотило весь материк, весь без остатка, и на его поверхности не виднелось ни одного живого существа. В его бурлящих водах то там, то тут всплывали трупы людей и животных, стулья, столы, одежда, головные уборы, тюки с товарами, и всё это ныряло и носилось в пенистом водовороте. Потом воды успокоились, перед нами раскинулась необъятная водная гладь, блестящая как ртуть, и мрачное солнце на горизонте скупо освещало могилу страны, судьба которой была отныне решена.

Рассказ был окончен. Нам не о чем было расспрашивать: догадка, логика и воображение восстановили все пробелы рассказа. Мы представили себе медленное, но неуклонное опускание Атлантиды в бездны океана среди вулканических конвульсий, воздвигнувших вокруг неё огромные горы. Мы представили себе государство атлантов, погребённое на дне океана, разрушенный город, раскинувшийся вокруг Храма Безопасности, в котором укрылась горстка потрясённых людей. Мы поняли теперь, как сумели беглецы спастись от смерти, как использовали они разнообразные достижения науки, которыми снабдил их гениальный строитель Храма Безопасности, как он обучал их всем наукам и искусствам, как кучка в пятьдесят-шестьдесят спасшихся атлантов выросла теперь в значительное общество, которое должно было вгрызаться в недра земли, чтобы расширить свою «страну». Целая справочная библиотека не смогла бы рассказать всё это проще и подробнее, чем серия картин-мыслей. Такова была участь древнего государства атлантов, таковы были причины, сокрушившие его. В отдалённом будущем, когда покрывающий дно ил превратится в мел, великий город, возможно, ещё раз будет вынесен новым катаклизмом на поверхность земли, и геологи будущего, роясь в каменоломнях, найдут не отпечатки растений, не раковины, а остатки погибшей цивилизации и следы катастрофы, погубившей древний мир.

Одно лишь нам всё ещё не было ясно: сколько прошло времени с того дня, когда произошла трагедия? Доктор Маракот прибегнул к довольно несовершенному методу для определения даты. Среди множества помещений огромного здания Храма Безопасности была большая пещера, служившая местом погребения вождей атлантов. Здесь, как в Египте, мумифицировали трупы, и в нишах, по стенам, стояли бесчисленными рядами эти мрачные реликвии прошлого. Манд гордо указал на одну свободную нишу и дал нам понять, что она изготовлена специально для него.

– Если мы обратимся к европейским правителям, – объяснил нам Маракот профессорским тоном, – то найдём, что они сменялись приблизительно по пяти человек в столетие. Этими цифрами можно воспользоваться и в данном случае. Конечно, мы не можем гарантировать абсолютной точности, но приблизительный расчёт получить нетрудно. Я сосчитал мумии – их четыреста.

– Значит, получается около восьми тысяч лет!..

– Правильно. И это в какой-то мере совпадает со сведениями Платона. Катастрофа, разумеется, произошла до зарождения египетской письменности, а она началась шесть-семь тысяч лет назад. Да, я думаю, мы имеем право сказать, что видели воспроизведённую на экране трагедию, случившуюся не менее восьмидесяти веков назад. Но разумеется, создать ту культуру, следы которой мы находим здесь, тоже можно было лишь за многие тысячелетия. Таким образом, – закончил он, и я передаю его утверждение вам, – мы расширили горизонт достоверной истории человечества до таких пределов, каких не достигал ещё ни один человек с самого начала истории!

V

Приблизительно через месяц после посещения погребённого города произошло нечто удивительное и неожиданное. В то время мы уже думали, что застрахованы от всяких неожиданностей и ничто больше не сможет нас удивить, но эта история превзошла всё, что мы способны были вообразить.

Известие, что случилось что-то из ряда вон выходящее, принёс Сканлэн. Надо сказать, что к тому времени мы чувствовали себя в огромном здании почти как дома: мы прекрасно знали расположение комнат, присутствовали на концертах атлантов (их музыка очень своеобразна и сложна для нашего уха) и на театральных представлениях, где непонятные нам слова прекрасно пояснялись живыми, выразительными жестами, – короче говоря, мы стали членами их общины. Мы посещали отдельные семьи в их частных помещениях, и наша жизнь – моя, во всяком случае, – была согрета бесконечным гостеприимством этих славных людей, особенно одной славной девушки, чьё имя я уже однажды упоминал. Мона, как я уже говорил, была дочерью одного из вождей, и в её семье я нашёл тёплый и милый приём, который стирал все существовавшие между нами преграды. А когда дело доходит до самого нежнейшего из языков, я, право, почти не нахожу больших различий между древней Атлантидой и современной Америкой. То, что может нравиться массачусетской девушке из Броун-колледжа, я думаю, понравится и девушке, живущей под водой.

Но вернёмся к той минуте, когда вбежал Сканлэн и сообщил, что произошло что-то важное.

– Один из них, – возбуждённо рассказывал Билл, – сейчас ворвался сюда – он был в океане, – и до того вне себя, что забыл снять стеклянный колпак и несколько минут болтал без толку, пока не сообразил, что из-за колпака никто его не слышит. Потом что-то говорил, говорил, пока у него дыхание не перехватило, и все помчались за ним в выходную комнату. Вы как хотите, а я побегу за ними, потому что там, наверно, есть что посмотреть!

Выскочив в коридор, мы увидели, что атланты бегут к выходу, оживлённо жестикулируя. Мы присоединились к ним и, наскоро надвинув колпаки, помчались по дну океана вслед за взволнованным вестником. Атланты бежали так быстро, что нам нелегко было следовать за ними, но у них были электрические фонарики, и мы, отстав, всё же знали, куда нам направляться. Путь шёл вдоль базальтовых утёсов, пока мы не достигли места, откуда начинались уступы, полустёртые от многолетнего хождения по ним. По этим уступам мы взобрались на вершину базальтовой скалы и очутились в местности, загромождённой обломками скал, сильно затруднявшими наше передвижение. Пробравшись кое-как через этот лабиринт, мы вышли на круглую равнину, залитую фосфорическим светом, и в самом её центре лежало нечто, от чего у меня сразу занялся дух.

Наполовину зарывшись в мягкий ил, на боку лежал большой пароход. Труба его была сбита, грот-мачта тоже сломана почти у самого основания, но в остальном корабль был цел и так чист и нетронут, точно только что вышел из дока. Мы поспешили обойти его вокруг и очутились перед кормой. Вы можете себе представить, с каким чувством мы прочли его название:

„СТРАТФОРД“

Лондон

Наш корабль последовал за нами в Маракотову бездну!

Когда первое потрясение прошло, всё это не показалось нам таким уж загадочным. Мы вспомнили пасмурную погоду, зарифлённые паруса видавшего виды норвежского барка и зловещее чёрное облако на горизонте. Ясно, что наверху внезапно разразился чудовищной силы шторм и „Стратфорд“ потонул. Было совершенно очевидно, что команда яхты погибла, потому что все шлюпки, хотя и полуразбитые, висели на талях[11]. Да и какая шлюпка могла бы спастись в такой ураган?! Трагедия, несомненно, произошла через час-два после нашей катастрофы. Лот, который мы видели на дне, был, возможно, брошен за несколько минут до первого порыва циклона. По страшному капризу судьбы мы ещё живы, а те, кто оплакивал нашу гибель, погибли.

Мы не знали, носило ли нашу яхту в верхних слоях океана, или она уже довольно давно лежит здесь, где мы на неё наткнулись. Бедный капитан Хови – вернее, то, что от него осталось, – всё ещё стоял на своём посту на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила окоченевшими пальцами. Только он и трое кочегаров в машинном отделении утонули вместе с яхтой. Всех их, по нашим указаниям, вынули и погребли под слоем векового ила, украсив могилы подводными цветами. Я упоминаю об этой подробности в надежде, что она несколько смягчит тяжкое горе миссис Хови. Имена кочегаров нам неизвестны.

Пока мы выполняли этот скорбный долг, по яхте сновали атланты. Они накинулись на неё, как мыши на сыр. Их любопытство и возбуждение ясно доказывали, что „Стратфорд“ – первый современный корабль, может быть, первый пароход, попавший в их бездну. Позже мы узнали, что кислородные аппараты внутри колпаков позволяли атлантам находиться под водой всего несколько часов без перезарядки, и поэтому они могли передвигаться лишь по сравнительно небольшой территории. Атланты сразу же принялись за дело, стали рыться в каютах „Стратфорда“, снимать с него всё, что им могло пригодиться; это паломничество за оборудованием яхты происходит непрерывно и ещё не совсем закончено. Мы тоже были рады случаю проникнуть в свои старые каюты и унести оттуда всю одежду и книги, хотя бы частично уцелевшие при катастрофе.

Среди имущества, снятого нами со „Стратфорда“, был и корабельный журнал, который вёлся капитаном до самого последнего момента. И странно было читать о собственной гибели и видеть гибель того, кто о ней писал.

Вот последняя запись корабельного журнала:

„3 октября. Трое храбрых, но безумных искателей приключений, вопреки моей воле и совету, сегодня спустились в своём аппарате на дно океана, и произошло несчастье, которое я предвидел. Упокой, Господи, их души. Они начали спуск в одиннадцать часов утра, и я, заметив надвигающийся шквал, долго колебался, прежде чем дать своё согласие. Жалею, что не послушался своего инстинкта, но это лишь отсрочило бы трагическую развязку. Я попрощался с ними, предчувствуя, что никогда больше их не увижу. Некоторое время всё шло хорошо, и в одиннадцать сорок пять они достигли глубины пятисот сорока метров, где и обнаружили дно. Доктор Маракот давал мне по телефону ряд распоряжений, и всё, казалось, шло отлично, как вдруг я услышал его взволнованный голос и проволочный канат сильно заколебался. Через мгновение он лопнул. По-видимому, в эту минуту они находились над глубокой расселиной; перед этим доктор приказал яхте медленно двигаться вперёд. Воздушные трубки ещё некоторое время продолжали разматываться и спустились, по моим расчётам, ещё на километр, а потом и они оборвались. Теперь больше нет надежды услышать о судьбе доктора Маракота, мистера Хедли и мистера Сканлэна.

Затем я должен отметить одно удивительное происшествие, значение которого я не имею времени расшифровать, так как надвигается шторм и надо торопиться с записями. Был брошен лот, который отметил глубину в семь тысяч шестьсот пятьдесят метров. Груз его, конечно, остался на дне, канатик мы вытащили, и – как это ни невероятно – над фарфоровой чашкой, берущей образцы, был привязан носовой платок мистера Хедли с его меткой. Команда поражена, и никто не понимает, как это могло произойти. В следующей записи я, быть может, сумею что-нибудь сообщить на этот счёт. Мы прождали несколько часов в надежде, что на поверхность что-нибудь всплывёт, и вытащили остаток каната, конец которого был точно перепилен. Теперь я должен прервать запись и заняться яхтой: никогда не видел такого грозного неба, барометр быстро падает“.

Так получили мы последнюю весточку от наших погибших товарищей. Очевидно, тотчас же после этой записи налетел ураган и уничтожил пароход.

Мы оставались подле корабля, пока не почувствовали, что воздух внутри колпаков стал тяжёлым, грудь стало давить; мы поняли, что пора возвращаться.

На обратном пути мы столкнулись с серьёзной опасностью, которая, видно, постоянно подстерегает подводный народ, и поняли, почему за такой огромный промежуток времени численность атлантов выросла так незначительно. Включая и греческих рабов, их было четыре-пять тысяч человек, не больше.

Мы спустились со ступеней и шли вдоль подводных джунглей, растущих у подножия базальтовых утёсов, когда Манд взволнованно указал вверх и замахал руками одному из атлантов, отделившемуся от группы и шедшему поодаль по открытому месту. В ту же минуту атланты бросились к большим валунам, увлекая нас за собой. Только забравшись под прикрытие валунов, мы узнали причину внезапной тревоги.

На некотором расстоянии от нас сверху быстро спускалась крупная, странного вида рыба. Формой она напоминала огромный плавучий пуховый матрас, мягкую, рыхлую перину. Нижняя часть рыбы была светлая, с неё свисала длинная красная бахрома, вибрация которой давала поступательное движение всему телу. По-видимому, у рыбы не было ни глаз, ни рта, но скоро мы заметили, что она обладает чрезвычайно развитым чутьём.

Атлант, оставшийся на открытом месте, со всех ног бросился к нам, но слишком поздно! Его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что смерть неминуема. Страшное существо опустилось прямо на него, обволокло его со всех сторон, прижало ко дну, жадно пульсируя, точно раздавливая его тело о кораллы. Вся трагедия развернулась в нескольких шагах от нас, однако атланты, застигнутые врасплох, растерялись и, казалось, потеряли всякую способность действовать. Тогда Сканлэн бросился вперёд и, вспрыгнув на широкую спину чудовища, испещрённую красными и коричневыми точками, вонзил острое металлическое копьё в его мягкое тело.

Я последовал примеру Сканлэна, и наконец Маракот с атлантами атаковали чудовище, которое медленно заскользило прочь, оставляя за собою клейкий маслянистый след. Наша помощь подоспела слишком поздно: тяжесть колоссальной рыбы раздавила колпак атланта, и он захлебнулся. Это был день скорби – мы несли тело погибшего обратно в Храм Безопасности, – но и день нашего триумфа, ибо быстрая смётка и энергия возвысили нас в глазах подводных людей. О страшной рыбе Маракот сказал, что это разновидность рыбы-покрывала, хорошо известной ихтиологам, но экземпляр такой величины, какого он и вообразить не мог.

Я упоминаю об этом существе лишь потому, что оно послужило причиной трагедии, но я могу и, может быть, начну писать целую книгу о той удивительной жизни на дне океана, которой был свидетелем. В глубине океана преобладают красный и чёрный цвета, растительность по преимуществу бледно-оливковая, и её плети и листья столь упруги, что наши драги чрезвычайно редко вытаскивают их; на этом основании наука пришла к убеждению, что на дне океана ничто не растёт. Многие глубоководные животные необычайно красивы, другие – уродливы и страшны, как видения кошмара, и гораздо опаснее всех земных тварей.

Я видел чёрного ската десяти метров длиной, с ужасным когтем на хвосте, один удар которого способен уложить на месте любое живое существо. Видел похожее на лягушку создание – у него зелёные глаза навыкате, прожорливый рот и сразу за ним огромный живот. Если у вас нет с собою электрического фонаря, чтобы ослепить это животное, встреча с ним смертельна. Видел слепого красного угря, который лежит среди камней и убивает жертву, выпуская сильнейший яд. Видел опаснейшее страшилище глубин – гигантского морского скорпиона – и рыбу-чёрта, что прячется в подводных зарослях.

Однажды я удостоился чести видеть настоящего морского змея – существо, которое редко видели глаза человека, потому что оно живёт на огромной глубине и на поверхности океана показывается лишь в тех случаях, когда его выталкивают из бездны какие-либо подводные конвульсии. Пара морских змеев проскользнула однажды мимо нас с Моной, укрывшихся в густых зарослях водорослей. Они были огромны, эти змеи, метров трёх в ширину и около семидесяти метров в длину, чёрные сверху, серебристо-белые снизу, с огромными бахромчатыми плавниками на спине и крошечными, как у быка, глазками. Об этом и о многих других интересных созданиях вы найдёте подробный отчёт в бумагах доктора Маракота, если когда-нибудь они до вас дойдут.

Неделя за неделей тянулась наша новая жизнь. Существование наше было вполне приятно. Мы понемногу усваивали чуждый нам язык, так что уже могли говорить со своими друзьями. В подводном городе было бесконечно много разных областей для изучения и наблюдения, и вскоре Маракот настолько постиг древнюю химию, что гордо заявил, что может теперь перевернуть вверх дном всю современную науку, если только сумеет передать свои знания наверх. Кроме всего прочего, атланты давно научились разлагать атом, и хотя освобождающаяся при этом энергия значительно меньше, чем предполагали наши учёные, всё же она настолько велика, что служит им неисчерпаемым источником энергии. Их знания в области энергетики и природы эфира также много обширнее наших, и то непостижимое для нас превращение мысли в живые образы, посредством которого мы рассказали им нашу историю, а они нам свою, – следствие открытого атлантами способа превращать колебания эфира в материальные формы.

И всё же, несмотря на все их познания, им неведомо многое из того, что давно открыто на земле. Доказать это подводным жителям выпало на долю Сканлэна. Вот уже несколько недель, как он пребывал в состоянии загадочного волнения, его распирала какая-то тайна, и он постоянно ухмылялся собственным мыслям. За это время мы видели его лишь изредка и случайно, он был отчаянно занят, и единственным его другом и поверенным был толстый, жизнерадостный атлант по имени Бербрикс, который работал в машинном отделении Храма Безопасности. Сканлэн и Бербрикс, беседы которых велись главным образом посредством жестикуляции и частых дружеских шлепков по спине, скоро стали закадычными друзьями и подолгу занимались чем-то наедине друг с другом. Однажды вечером Сканлэн пришёл, весь сияя.

– Послушайте, доктор, – сказал он Маракоту, – я обмозговал тут одну штуковину и хочу показать её почтеннейшей публике. Они показали нам пару пустяков, и я полагаю, что пора утереть им нос. Давайте пригласим их завтра вечером на представление.

– Джаз или чарльстон? – спросил я.

– Какой там чарльстон! Погодите – увидите! Это замечательная штука, но больше я ни слова не скажу. Вот какое дело, Хедли. Мы ведь тоже всякое можем. Я тут кое-что придумал и хочу поделиться этим со всеми.

На следующий вечер все подводные жители собрались в музыкальном зале. На эстраде, сияя от гордости, стояли Сканлэн и Бербрикс. Один из них тронул кнопку, и тут, выражаясь языком Сканлэна, нас здорово ошарашило.

– Добрый день, говорит Лондон! – раздался вдруг звонкий голос. – Слушайте метеорологический бюллетень.

Последовали стереотипные фразы о давлении и антициклоне.

– Новости дня. Сегодня состоялось открытие нового корпуса детской больницы в Хаммерсмите…

И так далее и так далее… Знакомые слова! Впервые за всё это время мысленно мы перенеслись в Англию, которая мужественно трудилась изо дня в день, согнув свою крепкую спину под тяжестью военных долгов. Потом мы услышали иностранные новости, потом спортивные.

Надземный мир жил по-прежнему. Наши друзья-атланты с любопытством слушали, но ничего не понимали. Но когда в перерыве гвардейский оркестр грянул марш из „Лоэнгрина“[12], с трибун раздались крики восторга, и было забавно видеть, как слушатели ринулись к эстраде, заглядывали за экран, приподнимали занавес, ища чудесный источник музыки. Да, и мы приложили руку к чудесам подводной цивилизации!

– Нет, сэр, – говорил потом Сканлэн. – Передающую станцию я сам смастерить не сумел. У них нет подходящего материала, а у меня не хватает мозгов. Но дома, там, наверху, я сам состряпал двухламповый приёмник, натянул антенну на крыше между верёвками для сушки белья, научился им управлять и мог поймать любую станцию Штатов. Стыдно было бы, имея под рукой все их электрические штучки и стеклодувные мастерские, далеко опередившие наши, не смозговать машинку, улавливающую эфирные волны, а ведь волны проходят по воде не хуже, чем по воздуху. Старина Бербрикс чуть не спятил, когда мы в первый раз зацепили волну, но теперь попривык, и я думаю, радио тут станет привычным, обиходным делом.

Среди открытий химиков Атлантиды имеется газ в девять раз легче водорода, которому Маракот дал название «левиген». Его опыты с этим газом навели нас на мысль послать на поверхность океана шары из эластичного стекла атлантов с сообщением о нашей судьбе.

– Я разъяснил Манду, в чём дело, – сказал Маракот. – Он отдал распоряжение в стеклодувную мастерскую, и через день-два шары будут готовы.

– Но как мы положим внутрь записки? – спросил я.

– В шаре обычно оставляют небольшое отверстие для наполнения газом. В него можно просунуть свёрнутый в трубочку листочек бумаги. Потом эти искусные стеклодувы запаяют шар. Я уверен, что, когда мы выпустим шары, они стрелой помчатся кверху.

– И будут годами блуждать, никем не замеченные.

– Возможно. Но шары будут отражать лучи солнца. А это рано или поздно привлечёт внимание. Мы находимся под оживлённым морским путём из Европы в Южную Америку. И я не вижу причин, почему бы хоть одному из шаров не дойти по назначению.

Вот каким образом, мой дорогой Толбот или вы, кто читает эти строки, дошёл до вас мой рассказ. Но этим дело не кончилось. За этой мыслью появилась другая, ещё более смелая. Её родил изобретательный мозг механика-американца.

– Послушайте, друзья, – сказал он, когда мы сидели одни в своей комнате, – здесь очень славно: и выпивка недурна, и закуска как быть должно, и бабёнку я тут встретил такую, что в Филадельфии ей никто и в подмётки не годится, – и всё же иной раз до зарезу хочется увидеть родную землю.

– Мы все об этом мечтаем, – возразил я, – но я положительно не вижу, как можно осуществить нашу мечту.

– А ну, погодите! Коли эти шары с газом могут унести от нас весточку, может, они и нас самих смогут утащить наверх. Да вы не думайте, что я дурака валяю. Я всё это прикинул и высчитал. Взять да связать три-четыре шара вместе и устроить этакий лифт на одну персону. Понимаете? Потом мы надеваем наши колпаки и привязываемся к шарам. Третий звонок, занавес поднимается – и мы улетаем. Что нас может задержать между дном и поверхностью?

– Акула, например…

– Подумаешь! Плевать я хотел на вашу акулу! Да мы так проскочим мимо всякой акулы, что она и не расчухает, в чём дело. Мы так разгонимся, что выскочим метров на двадцать над поверхностью. Верьте слову, если какой-нибудь дурень увидит, как мы выскочим из воды, он со страху сразу примется молитвы читать.

– Ну, предположим, достигли мы поверхности, а что будет потом?

– Да бросьте вы к чёрту ваше „потом“. Надо попытать счастья или засесть здесь навеки. Я, во всяком случае, полечу.

– Я тоже очень хочу вернуться на землю, хотя бы для того, чтобы представить результаты своих наблюдений научным обществам, – отозвался Маракот. – Только моё влияние и личное присутствие дадут им возможность уяснить себе огромное богатство и значение моих наблюдений. Я готов принять участие в вашей попытке, Сканлэн.

Я меньше других стремился наверх, у меня были на то свои причины, о которых вы узнаете позже.

– Это безумие! – сказал я. – Если наверху нас никто не будет ждать, мы будем носиться по волнам и погибнем от голода и жажды.

– Ерунда, как это мы можем устроить, чтобы нас кто-нибудь ждал?

– Пожалуй, и с этим удастся справиться, – вмешался Маракот. – Мы можем сообщить довольно точно нашу широту и долготу…

– И там бросят лестницу? – не без иронии перебил я.

– Какая там ещё лестница! Хозяин прав. Слушайте, мистер Хедли, вы напишете в своих бумажках, которые посылаете наверх, где мы находимся. Чёрт возьми! Да я прямо вижу сенсационные заголовки в газетах! Напишите, что мы находимся под двадцать седьмым градусом северной широты и двадцать восьмым градусом четырнадцатой минутой западной долготы или как там ещё – ну, словом, поставьте нужные цифры. Поняли? Потом ещё напишите, что три самые знаменитые в истории персоны: великий деятель науки Маракот, восходящая звезда по части собирания жуков Хедли и Билл Сканлэн, механик первый сорт, гордость заводов „Мерибэнкса“ – взывают о помощи со дна океана. Поняли?

– А что дальше?

– Ну а тогда уже дело за ними. На такой призыв они уж не смогут не отозваться. Всё равно как я читал насчёт Стэнли, который спасал Ливингстона[13]. Уж это их забота – вытащить нас отсюда или поджидать нас на поверхности, если мы ухитримся выпрыгнуть сами.

– Мы можем сами кое-что предложить, – сказал Маракот. – Пусть спустят сюда глубоководный лот, а мы будем его поджидать. Когда же мы его увидим, мы привяжем к нему письмо и напишем, чтобы они были готовы нас встретить.

– Вот это здорово! – воскликнул Билл Сканлэн. – Лучше не придумаешь.

– А если некая леди пожелает разделить нашу участь, то четверо так же легко поднимутся, как и трое, – произнёс Маракот, ехидно посмотрев на меня.

– И пятеро так же легко, как четверо, – прибавил Сканлэн. – Ну как, вы теперь уразумели, мистер Хедли? Напишите всё это, и через полгода мы снова будем гулять по набережной Темзы.

Сейчас мы выпустим два шара в воду, которая для нас всё равно что для вас воздух. Шары помчатся вверх. Пропадут ли оба в пути? Всё может быть! Или можно надеяться, что хоть один пробьётся на поверхность? Поручаем их судьбу счастливому случаю. Если для нашего спасения ничего нельзя предпринять, то хотя бы дайте знать тем, кто нас оплакивает, что мы живы и счастливы. Если же представится случай прийти нам на помощь и для этого найдутся энергия и средства, мы дали вам достаточные указания, чтобы нас можно было спасти.

А пока прощайте, или, может быть, до свидания?!»

На этом окончились записки, вынутые из стеклянного шара.

Предыдущая часть повествования излагает факты, известные ко дню сдачи рукописи в набор. Когда книга уже находилась в печати, подоспел совершенно неожиданный сенсационный эпилог. Я имею в виду спасение Маракота и его группы паровой яхтой «Марион», снаряжённой для этого мистером Фавержером, и отчёт, переданный с яхты по радио и услышанный радиостанцией на островах Кап-де-Верде, которая передала его дальше – в Европу и Америку. Отчёт этот был составлен мистером Кеем Осборном, известным сотрудником агентства Ассошиэйтед Пресс.

Оказалось, что немедленно после того, как в Европе стало известно о действительной судьбе экспедиции доктора Маракота, началась энергичная организация спасательной экспедиции. Мистер Фавержер великодушно предоставил для нужд экспедиции прекрасную паровую яхту и решил отправиться на ней сам. «Марион» отплыла из Шербура в июне, захватила в Саутгемптоне мистера Кея Осборна и кинооператора и немедленно направилась к пункту, точно указанному в письме. На место она прибыла 1 июля.

Был спущен глубоководный лот на крепком проволочном канатике, и его медленно повели по дну океана. На конце лота, кроме свинцового груза, была привешена бутылка с письмом внутри. В этом сообщении говорилось:

«Ваш отчёт стал известен миру, и мы прибыли спасти вас. Это же сообщение мы посылаем вам и по радио в надежде, что оно тоже дойдёт до вас. Мы будем медленно двигаться над вашей пропастью. Вынув это письмо из бутылки, положите на его место ваши инструкции. Мы их выполним в точности».

Два дня медленно и безрезультатно крейсировала «Марион». На третий день спасательную экспедицию ожидал большой сюрприз. В нескольких метрах от корабля из воды выскочил небольшой блестящий шар. Это был стеклянный почтальон, описанный в документе Хедли. Когда шар не без труда был вскрыт, в нём оказалось письмо следующего содержания:

«Благодарим вас, дорогие друзья! Мы очень тронуты вашей добротой и признательны вам за ту энергию, с который вы приступили к делу. Мы легко уловили ваши радиопризывы и имеем возможность отвечать вам с помощью шаров. Мы попытались поймать ваш лот, но течение относит его высоко наверх, и он скользит так быстро, а сопротивление среды так велико, что самый проворный из нас не может за ним угнаться. Мы предполагаем назначить своё отплытие отсюда на шесть часов утра завтра, в среду, 5 июля, если не ошиблись в вычислениях. Мы отправимся поодиночке, так что замечания и указания, которые возникнут после отправления первого из нас, можно сообщить по радио тем, кто отправится позже. Ещё раз сердечно благодарим вас.

Маракот, Хедли, Сканлэн».

Дальше рассказывает мистер Кей Осборн:

«Было прекрасное утро. Тёмно-сапфировое море казалось спокойным, как озеро, и небосвод не омрачался ни единой тучей. Ещё до восхода солнца вся команда „Марион“ была на ногах и с живейшим интересом ожидала событий. Когда время стало приближаться к шести часам, общее волнение достигло предела. На сигнальной мачте был помещён особый дозорный, и без пяти шесть мы услыхали его крик и увидели, что он указывает на что-то справа от корабля. Мы все столпились у правого борта, и мне удалось забраться на шлюпку, с которой всё было прекрасно видно. Сквозь слой прозрачной воды я увидел нечто вроде серебристого пузыря, с большой скоростью поднимавшегося из глубины океана. Он вырвался на поверхность метрах в ста от яхты – красивый блестящий шар около метра в диаметре, – высоко взлетел на воздух и поплыл по ветру, покачиваясь, как детский воздушный шарик. Это было волшебное зрелище, но оно заронило тревогу в наши сердца: под шаром болтался обрывок верёвки, а значит, его груз остался где-то в глубинах океана.

Тотчас же была послана следующая радиограмма:

„Ваш шар вынырнул рядом с судном. Ни в нём, ни под ним ничего не было найдено. Тем не менее мы спускаем лодку, чтобы быть готовыми ко всему“.

Вскоре после шести часов раздался новый сигнал дозорного, и через мгновение я снова увидел отливающий серебряным блеском шар, поднимавшийся из глубины, но гораздо медленнее, чем первый. Достигнув поверхности, он слегка поднялся в воздух и приподнял над водой привязанный к нему груз. То была большая пачка книг, бумаг и разнообразных мелких предметов, обёрнутых в непромокаемую рыбью кожу. Он был доставлен на борт, о его прибытии отправлена радиограмма, а мы с нетерпением стали ожидать следующего посланца.

Ждать пришлось недолго. Опять показался серебристый пузырь, опять он всколыхнул и прорвал гладь океана, но на этот раз поднялся в воздух очень высоко, увлекая за собой, к нашему удивлению, тонкую женскую фигуру. Она медленно опустилась на воду, а через мгновение уже была на борту яхты. Вокруг стеклянного шара, выше его экватора, было прикреплено кожаное кольцо, от которого свисали длинные ремни, привязанные к широкому поясу, охватывающему тонкую талию женщины. Выше пояса голова и плечи её были заключены в оригинальный грушевидный стеклянный колпак, – я называю его стеклянным, но он был из того же лёгкого упругого материала, похожего на стекло, что и шары. Колпак совершенно прозрачный, с лёгкими серебристыми прожилками.

Этот стеклянный колпак с помощью эластичных приспособлений так плотно прилегал к талии и плечам, что вода не могла в него проникнуть, и внутри находились неизвестные нам лёгкие аппараты, восстанавливающие запас кислорода, которые уже были описаны мистером Хедли. С некоторым усилием мы сняли колпак и уложили атлантку на палубе. Девушка лежала в глубоком обмороке, но равномерное дыхание внушало надежду, что она скоро оправится от последствий стремительного полёта и перемены давления, которая была не так велика благодаря тому, что плотность воздуха внутри колпака была несколько выше, чем в атмосфере, так что можно сказать, что она была примерно такой, как в пунктах, где имеют обыкновение делать передышку ныряльщики. По всей видимости, это была та женщина из Атлантиды, которую Хедли в первом письме называл Моной, и, если судить по ней, атланты действительно прекрасная раса, достойная снова появиться на земле. Она смугла, у неё прекрасные, правильные черты лица, длинные чёрные волосы и великолепные глаза лани, которые теперь с очаровательным любопытством глядят по сторонам. Морские ракушки и перламутр украшают её кремовую тунику и блестят в тёмных волосах. Нельзя представить себе более прекрасной наяды из пучины океана – это само воплощение таинственного очарования моря. Мы видели, как в её глазах постепенно появлялось сознательное выражение, потом она вскочила на ноги с грацией лани и побежала к борту яхты.

– Сайрес! Сайрес! – кричала она.

Мы уже по радио успокоили тех, внизу. И теперь они быстро, один за другим, поднялись из глубины, подпрыгнув на десять-пятнадцать метров в воздух и снова спустившись на воду, откуда их тотчас извлекли. Все трое были без сознания, а у Сканлэна текла кровь из ушей и из носа, но уже через час все они были в силах подняться на ноги. Мне кажется, что первые движения каждого из них были удивительно характерны. Хохочущая группа увлекла Сканлэна в буфет, откуда и сейчас доносятся весёлые возгласы, которые отнюдь не помогают сей радиопередаче. Доктор Маракот схватил пачку бумаги, вытащил тетрадь, исписанную, насколько я могу судить, алгебраическими формулами, и молча пошёл в каюту. А Сайрес Хедли бросился к странной девушке и, по последним данным, имеет твёрдое намерение никогда от неё не отходить.

Таково положение дел, и мы надеемся, что наш радиопередатчик доставит этот отчёт станции Кап-де-Верде. Подробности этого удивительного приключения будут сообщены дополнительно теми, кто вырвался из подводной Атлантиды…»

VI

После нашего удивительного пребывания на дне Атлантики, когда в двухстах милях к юго-западу от Канарских островов нам удалось совершить погружение в подводную пучину, мы не только пересмотрели свои взгляды на давление и возможность жизни на больших глубинах, но и установили существование древней цивилизации, выжившей в невероятно сложных условиях. С тех пор множество людей написали как мне, Сайресу Хедли, роудскому стипендиату в Оксфорде, так и профессору Маракоту и даже Биллу Сканлэну. В этих письмах нас неизменно просили подробнее рассказать о том, что нам довелось увидеть и пережить в изумительной стране атлантов.

Надо заметить, что, хотя мой первый отчёт был весьма поверхностным, большинство событий в нём отражено. К потрясающим фактам, о которых я умолчал, относится и жуткая встреча с Темноликим Властелином. С ним связаны столь невероятные события и явления, что мы сочли за благо до поры до времени о них не рассказывать. Однако теперь, когда наука приняла наши выводы (и я могу добавить, когда общество приняло мою невесту), а наша правдивость общепризнанна, можно отважиться на рассказ, который, полагаю, прежде не вызвал бы сочувствия публики. Как вы помните, мы провели несколько удивительных месяцев в затерянном мире атлантов, способных при помощи стеклянных колпаков передвигаться по океаническому дну с той же лёгкостью, с какой лондонцы, которых я вижу сейчас из окна «Гайд-парк отеля», гуляют по дорожкам среди цветочных клумб.

Когда после нашего ужасного падения в океаническую бездну атланты приютили нас, мы находились скорее в положении пленников, чем гостей. Теперь из моего повествования читатель узнает, как изменилось их отношение к нам и как благодаря величию доктора Маракота мы оставили после себя неувядаемую славу, и теперь наше появление запечатлено в анналах этого народа как пришествие небожителей. Если бы атланты заподозрили, что мы намереваемся просто-напросто сбежать, безусловно, они бы воспрепятствовали этому, но они не догадались о способе нашего исчезновения и, вероятно, сложили легенду о том, что небожители вознеслись в свою горнюю обитель, забрав с собой их лучший и сладчайший цветок.

В определённом смысле мне хотелось бы остаться в Маракотовой бездне ещё, потому что мы столкнулись со многими тайнами и разгадать нам удалось далеко не все. Надо сказать, что мы довольно быстро осваивали язык атлантов и вскоре сумели бы узнать гораздо больше.

Опыт научил подводных жителей распознавать опасность. Помню, как однажды внезапно поднялась тревога и все выбежали в кислородных колпаках на океанское дно, хотя куда бежим и что надо делать, мы не понимали. Лица окружавших нас людей были искажены ужасом. Достигнув океанской равнины, мы повстречали греков-углекопов, спешивших к входу в нашу колонию. Они так торопились и так обессилели, что постоянно падали в ил, и мы, словно спасательная команда, поднимали несчастных и помогали отстающим. Оружия у атлантов не было, и мы не заметили, чтобы они готовились отразить надвигающуюся опасность. Наконец углекопов протолкнули в убежище, и когда последний из них оказался внутри, мы оглянулись на гряду скал, которую им пришлось пересечь. Мы увидели лишь пару пятен-струек зеленоватого цвета, светящихся в центре и изорванных по краям, которые скорей дрейфовали, чем активно двигались в нашем направлении. При виде их, хотя они и были не менее чем в полумиле, наши спутники стали в панике стучать в дверь, чтобы их скорее впустили. Конечно, было крайне неприятно следить за приближением неведомой опасности, но насосы работали быстро, и скоро нам уже ничто не угрожало. Над дверью располагался огромный прозрачный кристалл длиной десять футов и шириной два, и огни были расставлены так, чтобы бросать яркий свет наружу. Взобравшись по лестницам, специально для этого установленным, некоторые из нас, включая и меня, смотрели через это подобие окна. Странные мерцающие круги зелёного света остановились перед дверью. Атланты буквально завизжали от страха. Затем тенеподобное создание заколыхалось в направлении нашего окна-кристалла. Тотчас же атланты стянули меня вниз, но по причине моей собственной нерасторопности прядь моих волос оказалась в сфере пагубного влияния, которое распространяют эти неведомые существа. До сих пор эта прядь остаётся высохшей и седой.

Ещё долго атланты не осмеливались открыть дверь, и когда наконец выбрали лазутчика, ему жали руку, хлопали по спине, как человека, совершающего в высшей степени доблестный поступок. Он сообщил, что опасность миновала, и подводное сообщество вновь ликовало, а странное посещение было забыто. Мы лишь поняли, что слово «пракса», которое с ужасом на разные лады повторяли атланты, было названием этого существа. Единственным человеком, извлёкшим настоящую радость из происшествия, был профессор Маракот, которого едва удалось удержать от похода с небольшой сетью и со стеклянным сосудом.

– Новая форма жизни, частью газообразная, частью органическая, но, очевидно, разумная, – прокомментировал он.

– Да, «уродец адский», – менее научно описал это явление Билл Сканлэн.

Два дня спустя, во время вылазки, которую мы между собой называли «креветочной», блуждая среди глубоководной растительности и собирая в сетки образцы мелкой рыбёшки, мы внезапно наткнулись на останки землекопа, которого, несомненно, настигло одно из тех удивительных существ. Стеклянный колпак был сломан, что потребовало необычайной силы, поскольку этот стеклоподобный материал весьма прочен, в чём вы убедились, когда пытались достать моё первое послание. Глаза несчастного были вырваны, но больше никаких повреждений на его теле не оказалось.

– Разборчивый едок! – сказал профессор, когда мы вернулись. – В Новой Зеландии обитает ястреб, который убивает ягнёнка ради одного кусочка жира над почкой. Так же и эта тварь убивает человека ради его глаз. В небесных высях и в морских глубинах природа диктует лишь один закон, и это, увы, жестокость, не ведающая жалости.

В океанских глубинах нам встречалось множество подтверждений этого страшного закона. Я помню, например, что мы много раз видели странную борозду в мягком глубинном иле, словно по нему прокатили бочку. Мы показали этот след нашим атлантийским спутникам и, когда мы научились задавать вопросы, попытались добиться от них описания этого существа. Что касается его имени, наши друзья издали несколько характерных для их речи щёлкающих звуков, которых нет в европейских языках и которые нельзя воспроизвести с помощью европейского алфавита. «Криксок» – это, пожалуй, довольно близко передаёт звучание их слова. Получить представление о внешнем виде существа было очень легко: мы воспользовались отражателем мыслей. Таким образом атланты передали нам изображение весьма странного морского создания, которое профессор мог классифицировать лишь как гигантского морского слизня. Оно, видимо, было огромных размеров, сигарообразной формы, с глазами на каком-то подобии стеблей; его покрывала густая жёсткая шерсть или щетина. Демонстрируя нам образ этого существа, наши друзья выражали жестами величайший ужас и отвращение.

Их страх, как понял бы любой, кто знал Маракота, лишь воспламенил его жажду познания и подхлестнул в нём стремление определить точный вид и подвид неведомого чудовища. Поэтому я не удивился, когда во время нашей следующей прогулки он остановился там, где в иле был хорошо виден след, и повернул к сплетениям водорослей и базальтовым глыбам, откуда он тянулся. Как только мы покинули равнинную часть, следы исчезли, и осталось нечто вроде естественного углубления среди камней, которое явно вело к норе чудовища. Мы были вооружены копьями, какие атланты обычно носили с собой, но для защиты от неизвестных опасностей они казались мне чересчур хрупким оружием. Однако профессор не колеблясь пошёл вперёд, и нам ничего не оставалось, как следовать за ним.

Скалистое ущелье шло вверх; края его были сложены из огромных глыб вулканической породы и обильно обрамлены красными и чёрными силуэтами ламинарий, характерных для огромных океанических глубин. Тысячи прекрасных асцидий и иглокожих ярких радужных цветов и фантастических форм выглядывали из водорослей, среди которых также двигались необыкновенные ракообразные. Мы шли очень медленно, поскольку на больших глубинах вообще ходить непросто, а склон, по которому мы взбирались, был довольно крутым. Наконец мы увидели то существо, которое искали, и вид его не сулил ничего хорошего.

Оно лежало, наполовину высунувшись из своего логова-впадины в груде базальта. Снаружи находилось около пяти футов покрытого шерстью туловища, и мы заметили, как его жёлтые глаза размером с блюдце, блестевшие, словно агаты, задвигались на своих стеблях, когда животное заслышало наше приближение. Затем оно стало медленно выбираться из норы, извиваясь своим грузным телом, как гусеница. Один раз оно отодвинуло голову фута на четыре от камня, чтобы лучше нас рассмотреть, и в это время я заметил у него с обеих сторон шеи полосатые наросты, похожие на ребристые подошвы теннисных туфель. Что это такое, я не мог догадаться, но нам скоро на собственном опыте пришлось узнать, какую роль играли эти наросты.

Профессор стоял, выставив копьё вперёд, с выражением решимости на лице. Надежда добыть редкий образец заставила его позабыть про страх. Мы со Сканлэном вовсе не были так уверены в себе, но не могли покинуть старика и заняли позиции по бокам от него. Понаблюдав за нами, чудовище начало медленно и неловко сползать по склону, пробираясь среди камней по своей борозде. Время от времени оно поднимало глаза на стеблях, чтобы посмотреть, чем мы заняты. Приближалось оно так медленно, что мы считали себя в полной безопасности, поскольку всегда могли держаться от страшилища на приличном расстоянии. Мы и не подозревали, что находимся на волосок от смерти.

Без сомнения, само Провидение послало нам предостережение. Чудовище всё ещё неуклюже приближалось, когда из густых водорослей недалеко от нас вынырнула крупная глубоководная рыба и стала медленно переплывать ущелье. Когда она оказалась примерно посередине между монстром и нами, она вдруг как-то судорожно дёрнулась, перевернулась брюхом вверх и опустилась на дно ущелья. Вдруг каждый из нас почувствовал, что странная и очень неприятная судорога прошла через всё тело, а колени сами собой подогнулись. Старик Маракот был столь же осторожен, сколь и смел: в мгновение ока он оценил положение и понял, что животное ему не добыть. Мы имели дело с существом, способным посылать электрические разряды, которые убивали намеченную жертву, и наши копья были так же бесполезны против него, как и против пулемёта. Если бы рыба по счастливой случайности не отвлекла его огонь на себя, мы бы дождались, пока чудовище не оказалось достаточно близко и разрядило в нас всю мощь своей батареи, что непременно стоило бы нам жизни. Мы пустились наутёк, решив навсегда оставить в покое гигантского электрического слизня со дна морского.

Я описал далеко не все из тех ужасных опасностей, с которыми можно столкнуться в морских глубинах. Была там ещё и Hydrops ferox (водянка воинственная), как её окрестил профессор. Это маленькая красноватая рыбка, в длину чуть больше сельди, с широким ртом и грозным рядом зубов. При обычных обстоятельствах она не опасна, но пролитая кровь, пусть даже в самых ничтожных количествах, мгновенно привлекала её, и тогда поранившейся жертве не было спасения: рои рыбок разрывали её на куски. Однажды на угольных разработках мы видели настоящий кошмар, когда раб-углекоп имел несчастье поранить себе руку. В ту же секунду со всех сторон на него набросились тысячи рыбок; он упал навзничь. Тщетно он отбивался, тщетно его товарищи пытались отогнать хищниц кирками и лопатами. Нижняя часть его тела, не защищённая колоколом, исчезла у нас на глазах, растерзанная окружившим его живым трепещущим облаком. Только что мы видели человека, теперь же перед нами была красная масса с выступающими белыми костями. А спустя минуту ниже талии остались лишь голые кости: на морском дне лежал наполовину обглоданный человеческий скелет. Зрелище было столь ужасным, что нам всем стало плохо, а невозмутимый Сканлэн просто упал в обморок, и мы с трудом дотащили его до дому.

Разумеется, не надо думать, будто все зрелища, которые представали перед нами, были мерзкими и отвратительными. Нам случалось наблюдать и удивительные, завораживающие явления. Однажды мы отправились на одну из излюбленных прогулок, которые мы уже частенько совершали без сопровождения атлантов, понявших, что нам более не нужна постоянная опека. Мы шли по знакомой равнинной местности и вдруг увидели, что со времени нашего последнего посещения здесь возникло огромное пятно из светло-жёлтого песка. Мы недоумевали, какое подводное течение или движение земной коры могло принести сюда этот песок. Внезапно, к полнейшему нашему изумлению, то, что мы приняли за песок, поднялось над дном и поплыло, легко колыхаясь, прямо у нас над головой. Это оказалась огромная плоская рыба, ничем не отличавшаяся, по наблюдениям профессора, от нашей маленькой камбалы, но выросшая до невероятных размеров благодаря тому, что обильно питалась в плодородном глубоководном иле. Она проплыла в темноте над нами – огромное, мерцающее, колышущееся жёлто-белое пятно, – и больше мы её не встречали.

Был ещё один весьма неожиданный феномен, характерный для морских глубин, – частые торнадо. Похоже, они представляют собой периодически возникающие подводные течения, которые появляются внезапно и производят ужасное действие, вызывая такие же разрушения, как ураганы на суше. Нет сомнения, что, не будь этих течений, наступили бы застой и разложение, как бывает при полной неподвижности. Данное явление природы, как и всё остальное, имеет свою разумную необходимость, но ощущение от него отнюдь не из приятных.

Когда я в первый раз попал в такой водяной циклон, я прогуливался по дну с чрезвычайно милой девушкой, о которой уже упоминал, – с Моной, дочерью Манда. Мы находились в красивом месте, примерно в миле от колонии, около насыпи, заросшей водорослями. Водоросли играли и переливались тысячами разнообразных цветов. Это был личный сад Моны. Она очень его любила. Здесь росли ламинарии, розовые серпулярии, пурпурные офиуры и красные голотурии. В тот день Мона показывала мне сад, как вдруг началась буря. Течение, подхватившее нас, было невероятно сильным, и нас не смыло лишь потому, что мы крепко держались друг за друга, спрятавшись за камнями. Я заметил, что несущийся поток был тёплым, даже горячим; это доказывает вулканическую природу течений – отголоска подводного извержения в дальней части океанического дна. Поток поднял грязь на огромной равнине, и свет померк в густом облаке ила. Дорогу назад найти было невозможно: мы потеряли всякое чувство направления, да и вряд ли смогли бы двигаться против течения. В довершение неприятностей медленно увеличивающаяся тяжесть в груди и затруднённость дыхания свидетельствовали, что запас кислорода подходит к концу. Но когда смерть оказывается совсем рядом, человеком овладевает сильная первобытная страсть к жизни, заглушающая другие чувства.

Именно тогда я понял, что люблю свою нежную спутницу, люблю всем сердцем и душой. Сколь загадочна, непостижима любовь! Сколь неподвластна рассудку! Я любил в Моне не лицо или фигуру, хотя они и были прелестны. И не голос, хотя более музыкального голоса мне в своей жизни слышать не доводилось. И не её быстрый и деятельный ум. Нет, было нечто в глубине её тёмных мечтательных глаз, в самой глубине её души, так же как и моей, что роднило нас на все времена. Я протянул руку и сжал её ладонь. Я узнавал мысли Моны лишь по выражению её чувственного лица. Её взгляд говорил, что она прочла мои мысли и чувства, и прекрасные ланиты моей возлюбленной покрылись румянцем. Смерть рядом со мной не страшила её, и сердце моё учащённо забилось.

Но нам не было суждено умереть. Хоть мне и казалось, что колпаки наши не пропускают звуков, однако на самом деле некоторые воздушные колебания легко проникали сквозь них или же своим воздействием создавали аналогичные колебания внутри. Мы услышали громкое биение, гулкий звон, как будто вдалеке били в гонг. Я не понимал значения этих звуков, но у моей спутницы не было сомнений. Держа мою руку, она поднялась из-за нашего укрытия и, внимательно прислушавшись, приникла ко дну, а затем стала двигаться против течения. То было бегство от смерти, потому что ужасная тяжесть в груди становилась всё невыносимее. Я видел, как милые глаза Моны с тревогой вглядывались в моё лицо, и с трудом брёл вслед за нею. Судя по её движениям, запас кислорода у неё был израсходован меньше, нежели у меня. Я держался, сколько позволяла природа, а затем перед глазами у меня всё поплыло, я выбросил вперёд руки и упал без чувств.

Очнувшись, я увидел, что лежу на своей кровати во дворце атлантов. Старик-жрец в жёлтых одеждах стоял у изголовья, держа в руке сосуд с тонизирующим снадобьем. Маракот и Сканлэн склонились надо мной, а Мона на коленях стояла в изножье кровати, и в чертах её лица читалось крайнее беспокойство. По-видимому, храбрая девушка поспешила к убежищу, около входа в которое во время торнадо били в огромный гонг, чтобы заблудившиеся могли сориентироваться. Она кинулась за помощью и привела ко мне спасательную команду, к которой присоединились и оба моих товарища; они-то и отнесли меня домой. Что бы я ни делал в своей жизни, я вечно буду благодарен Моне, потому что саму эту жизнь подарила мне она.

Теперь, когда Мона чудесным образом последовала за мной в надводный мир людей под солнцем, я часто размышляю о нас и нашей любви. Я так любил Мону, что искренне желал остаться в морских глубинах навсегда, лишь бы не потерять любимую. Ещё долго я не мог понять, какие такие сокровенные узы соединяют нас, но я видел, что и Мона чувствует их. Манд, её отец, объяснил мне природу этой связи. Его объяснение было и неожиданным, и убедительным.

Он смотрел на нашу любовь со снисходительной улыбкой человека, предвидение которого оправдывается. И вот как-то раз он привёл нас к себе и установил в комнате серебряный экран, на какой атланты проецируют свои мысли и знания. Никогда, пока жив, я не забуду того, что он нам показал. Сидя рядом и взявшись за руки, мы заворожённо следили за картинами, рождёнными присущей атлантам памятью о прошлом их расы.

Мы видели скалистый полуостров, омываемый прекрасным синим океаном. Возможно, я не упоминал прежде, что в этом мысленном кинематографе, если можно его так назвать, воспроизводятся не только формы предметов, но и их цвет. На мысу стоял большой белый дом причудливой формы с красной крышей. Его окружала пальмовая роща, где, вероятно, расположился военный лагерь, потому что мы различали белое полотно палаток, видели блеск оружия. Стражники несли вахту. Вот из рощи вышел человек средних лет, одетый в боевые доспехи и с лёгким круглым щитом на руке. В другой руке он что-то нёс, но был ли то меч или копьё – я не мог разглядеть. Вот он повернулся, и я понял, что он принадлежал к той же расе, что и атланты. Его можно было назвать близнецом Манда, но черты лица его были несравненно грубее и резче, – несомненно, это был жестокий человек, но жестокий не от невежества, а в силу своего характера. Жестокость и ум – опаснейшее сочетание! Высокий лоб, сардоническое выражение обрамлённого бородой рта и знакомые нам жесты могли принадлежать только Манду, но душой он с той поры сильно изменился к лучшему.

Когда человек приблизился к дому, ему навстречу вышла молодая женщина. Она была в характерном для древних греков длинном облегающем одеянии – в простейшем и вместе с тем благороднейшем наряде, какое когда-либо носила женщина. Подходя к мужчине, она держала себя с покорностью и уважением, как подобает дочери вести себя в присутствии отца. Он, однако, грубо оттолкнул её и занёс руку словно для удара. Когда она отпрянула, солнечный свет упал на её прелестное лицо с полными слёз глазами, и я увидел, что это была моя Мона.

Серебряный экран померк, и через мгновение на нём появилась другая сцена. Перед нами была скалистая бухта того же полуострова. На переднем плане мы видели лодку необычной формы с высокими заострёнными концами. Была ночь, но луна ярко освещала воду. В небе Атлантиды мерцали знакомые звёзды. Медленно и осторожно лодка стала причаливать. В ней находилось два гребца, на носу стоял человек, закутавшийся в тёмный плащ. Когда лодка подплыла к берегу, он нетерпеливо огляделся по сторонам. В ярком свете луны я увидел его бледное и серьёзное лицо. Не нужно было судорожного рукопожатия Моны или восклицания Манда, чтобы объяснить внутренний трепет, который охватил меня. Этим человеком был я!

Да, я, Сайрес Хедли, ныне живущий в Нью-Йорке и Оксфорде, я, продукт современной культуры, был когда-то частью этой могущественной древней цивилизации. Наконец мне стало ясно, почему многие символы и иероглифы, которые я видел вокруг, казались мне смутно знакомыми. Снова и снова я напрягал память, чувствуя, что стою на пороге какого-то важного открытия: оно совсем рядом и всё же остаётся за пределом досягаемости. Я понял и причину глубокого душевного волнения, возникавшего всякий раз, когда я встречался взглядом с Моной. Оно шло из глубин моего собственного подсознания, где хранилось воспоминание двенадцати прошедших тысячелетий.

Затем лодка коснулась берега, и из прибрежных кустов показалась мерцающая белая фигурка. Я простёр руки, чтобы подхватить её. После поспешного объятия я поднял девушку и перенёс в лодку. Внезапно в лагере поднялась тревога. Неистово жестикулируя, я молил гребцов скорее отчаливать от берега. Но было поздно. Из-за кустов появились толпы людей. Сильные руки схватили лодку за борт. Тщетно пытался я отбиться. В воздухе сверкнул топор и обрушился на мою голову. Я замертво упал на девушку, моя кровь окрасила её белое одеяние. По её безумным глазам и открытому рту мы видели, что она кричала, когда отец за длинные чёрные волосы выволакивал её из-под моего тела. И занавес опустился.

Снова осветился серебряный экран. Мы видели внутреннюю часть дома-убежища, построенного мудрым атлантом накануне рокового дня, того самого дома, в котором мы все сейчас находились. Я видел столпившихся людей: разразилась катастрофа. Там я снова встретил мою Мону и её отца, который стал лучше и мудрее, поэтому он оказался среди тех, кто спасся. Огромный зал раскачивался, словно корабль в бурю, а атланты, охваченные благоговейным страхом, приникали к колоннам или падали на пол. Затем дом накренился и стал опускаться под воду. Экран померк, и Манд повернулся к нам с улыбкой, чтобы показать, что всё кончилось[14].

Да, мы жили раньше, все мы – Манд, Мона и я, – и, наверное, будем жить опять, снова и снова ступая по длинной череде наших существований. Я умер на земле и поэтому в своих новых воплощениях жил на суше. Манд и Мона умерли под водой, поэтому их космическая судьба развивалась здесь. Для нас на мгновение приподнялся уголок тёмного покрова природы, и мимолётный проблеск истины озарил нас. Каждая жизнь – лишь глава в задуманном Творцом повествовании. Нельзя судить о её мудрости или справедливости, пока в некий День откровения с неведомой до сей поры вершины знания и мудрости не оглянешься назад и не увидишь наконец причины и следствия на всём протяжении бесконечного времени.

Эта заново обретённая удивительная духовная связь, быть может, и спасла нас позже, когда разгорелась единственная серьёзная ссора между нами и сообществом, в котором мы жили. Нам пришлось бы весьма туго, если бы более значительное происшествие не завладело вниманием атлантов и не переменило их отношения к нам. Вот как это случилось.

Однажды утром – если только подобное слово применимо там, где о времени суток приходится судить лишь по тому, чем занимаются люди, – мы с профессором сидели в нашей большой гостиной. В одном углу он устроил себе нечто вроде лаборатории и был занят препарированием гастростомуса, которого мы поймали накануне. На столе лежали останки амифподов и копеподов, а также образцы валелл, иантин и фезалий и сотня других существ и веществ, запах которых вовсе не был столь привлекателен, сколь их вид и название. Я сидел рядом и изучал грамматику языка атлантов. Надо сказать, что у наших друзей имелось множество книг (читать по их нормам следует справа налево), все они были напечатаны на материале, который я считал пергаментом, пока не узнал, что это спрессованные и особым образом выделанные рыбьи пузыри. Я был преисполнен решимости прочитать все книги и потому проводил много времени за изучением алфавита и структуры языка.

Внезапно наши мирные занятия были прерваны ворвавшимся в комнату Сканлэном, раскрасневшимся и взволнованным. Одной рукой он размахивал, а в другой, к нашему изумлению, держал упитанного орущего младенца. За ним следовал Бербрикс, инженер, который помог Сканлэну соорудить беспроволочный приёмник. Бербрикс всегда отличался изрядным добродушием, но сейчас его крупное полное лицо было искажено яростью. За инженером в комнату вбежала женщина, чьи русые волосы и голубые глаза говорили о том, что её предками, скорее всего, были не атланты, а порабощённые ими древние греки.

– Послушайте-ка, босс! – воскликнул Сканлэн. – Этот парень, Бербрикс, я вам скажу, классный парень, только он, похоже, свихнулся, и эта юбка, на которой он женился, тоже. И теперь, значит, им без нас не разобраться. Как я понимаю, она у них – всё равно что черномазый у нас на юге, и он отлично поступил, когда решил на ней жениться, но это личное дело парня, и мы тут ни при чём.

– Конечно же это его личное дело, – согласился Маракот. – Что это, Сканлэн, на вас нашло?

– Речь вот о чём, босс. Тут – бац! – появляется ребёнок. Похоже, что здешний народ не очень-то жалует эту породу, и жрецы тут же решили принести ребёнка в жертву этой ихней образине. Жрец – ать-два – схватил ребёнка и отчалил с ним, но старина Бербрикс дёрнул младенца на себя, а я жреца двинул по уху. Так что теперь вся свора гонится за нами по пятам и…

Договорить Сканлэн не успел: в коридоре раздались крики и топот, наша дверь распахнулась и несколько служителей Храма в жёлтых одеяниях ворвались в комнату. За ними вбежал разъярённый курносый главный жрец. Он дал рукой знак, и слуги бросились к нам, чтобы схватить ребёнка. Однако им пришлось остановиться, когда Сканлэн, положив ребёнка на стол, взял копьё и выставил его навстречу нападавшим. Те достали ножи. Схватив копья, мы с Бербриксом поспешили на помощь Сканлэну. Выглядели мы угрожающе, служители Храма отпрянули и стояли в нерешительности.

– Мистер Хедли, вы, сэр, ведь немного говорите на их наречии! – выкрикнул Сканлэн. – Так скажите им, что нас так просто не возьмёшь. Скажите им, что, мол, большое спасибо, но мы сегодня младенцев не выдаём. И что мы их славно вздуем, коли они сейчас же не очистят ранчо. Вот так, вы просили, так что кушайте теперь на здоровье, желаю вам повеселиться!

Последняя тирада Сканлэна была вызвана тем, что доктор Маракот внезапно вонзил скальпель, которым препарировал животных, в руку одного из служителей, подкравшегося к Сканлэну сзади с ножом. Служитель взвыл и завертелся от страха и боли. Между тем его товарищи, поощряемые жрецом, готовились к атаке. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы в комнату не вошли Манд и Мона. Манд удивлённо посмотрел на представшую его глазам картину и обратился с вопросами к жрецу. Мона же подошла ко мне, и я по счастливому наитию взял младенца и отдал его ей. Тот сразу же успокоился и довольно заворковал.

Манд нахмурился, и нам стало ясно: он не знает, как быть. Он отослал верховного жреца назад в Храм и начал длинное объяснение, из которого я понял и смог передать моим друзьям лишь часть.

– Вы должны отдать ребёнка, – сказал я Сканлэну.

– Отдать! Ну уж нет, сэр. Ни за что!

– Эта девушка позаботится и о нём, и о его матери.

– Ну, это другой коленкор. Коли мисс Мона берёт дело в свои руки, то я спокоен. Но если этот бродяга-жрец снова…

– Нет-нет, он сейчас не станет вмешиваться. Вопрос будет решён на совете. Всё это как нельзя более серьёзно, потому что со слов Манда я понял, что жрец не превысил своих прав и что таков древний обычай нации. Он говорит, что они не могли бы различать высшую и низшую расы, будь между ними промежуточные звенья. Если подобный ребёнок родился, он должен умереть. Таков закон.

– Всё равно ребёнок не умрёт!

– Надеюсь. Манд обещал сделать в совете всё от него зависящее. Но до совета есть ещё одна-две недели. Так что пока ребёнку ничто не грозит, а там видно будет – мало ли что случится за это время?

Да, как можно было знать наперёд, что случится? И кто, в самом деле, мог вообразить, что произойдёт такое?! Об этом, однако, следующая глава наших приключений.

VII

Я уже говорил, что неподалёку от подземного жилища атлантов, загодя приготовленного для спасения в предстоящей катастрофе, поглотившей их родную землю, лежали руины огромного города, частью которого было когда-то и их убежище. Я описал также, как с прозрачными, наполненными кислородом колпаками на голове мы осматривали данное место. Нельзя передать словами впечатления, которое произвело на нас величественное зрелище – огромные колонны с резными узорами и гигантские здания, молчаливо застывшие в сером свете фосфоресцирующей бездны, где глубинные течения медленно размывают каменные плиты да иногда мелькает тень огромной рыбы, вплывающей в зияющий дверной проём или бесшумно скользящей в разорённых комнатах. Это было любимое место наших прогулок, и в сопровождении Манда мы проводили там по многу часов, рассматривая непривычную архитектуру исчезнувшей цивилизации, которая по развитию техники (но отнюдь не духовной культуры) далеко обогнала нашу. Урок, который мы можем вынести из их взлёта и падения, состоит в том, что самая большая опасность для государства – допустить, чтобы развитие интеллекта обогнало развитие души. Это погубило древнюю цивилизацию Атлантиды и может погубить нас.

Среди руин старинного города внимание привлекало большое здание, которое первоначально, должно быть, стояло на холме, потому что оно и теперь располагалось выше общего уровня. К нему вела длинная широкая лестница из чёрного мрамора; тот же материал был использован и для отделки большей части здания, но мрамор почти полностью оказался скрыт отвратительной жёлтой губкой, которая свисала со всех уступов и карнизов, напоминая струпья проказы на коже больного. Над главным входом, тоже из чёрного мрамора, торчала ужасная голова Медузы с развевающимися змеями вместо волос, и этот символ то и дело повторялся на стенах. Не раз мы порывались осмотреть зловещий дом, но Манд приходил в сильнейшее волнение и жестами упрашивал нас уйти. Мы поняли, что, пока он нас сопровождает, нам своего не добиться, а нас прямо-таки одолевало любопытство.

Однажды утром мы с Биллом Сканлэном устроили по этому поводу совет.

– Слушай-ка, приятель, – сказал он, – по всему видно, этот парень пытается от нас что-то скрыть, и чем старательней он скрывает, тем больше мне кажется, что я не прочь узнать, в чём там, собственно, дело. Нам ведь не нужны провожатые – ни тебе, ни мне. Мы вполне можем сами надеть стеклянные колпаки и выйти через парадный подъезд погулять как нормальные граждане. Пошли туда, разберёмся, что к чему!

– Почему бы и нет? – ответил я, заинтригованный не меньше его.

– У вас нет возражений, сэр? – спросил я у вошедшего в комнату Маракота. – Не хотите ли и вы пойти с нами, чтобы разрешить загадку Дворца Чёрного Мрамора?

– Возможно, это ещё и дворец чёрной магии, – отвечал он. – Вам не доводилось слышать о Темноликом Властелине?[15]

Я вынужден был сознаться, что не слыхал о таком. Не помню, говорил ли я, что профессор – всемирно признанный авторитет по истории религий, по древним и первобытным культам. Даже далёкая Атлантида не выходила за пределы его познаний.

– Сведения о Темноликом Властелине дошли до нас преимущественно через Египет, – сказал он. – То, что жрецы храма в Саисе рассказали Солону, стало как бы ядром, вокруг которого собрались другие факты, легенды, свидетельства очевидцев. Есть в них, разумеется, и определённая доля вымысла.

– Так что ж интересного рассказывали эти умники? – спросил Сканлэн.

– Они много всего рассказывали. Среди прочего – легенду о Темноликом Властелине. Я подозреваю, что это и есть хозяин Дворца Чёрного Мрамора. Некоторые утверждают, что было несколько Темноликих Властелинов, но достоверные свидетельства существуют лишь об одном.

– И кто он? – спросил Сканлэн.

– Все сходятся на том, что это был больше, чем человек – и по силе, и по злу, в нём заключённому. Ведь именно из-за него, из-за полного духовного разложения, которое он навлёк на людей, была уничтожена Атлантида.

– Как Содом и Гоморра.

– Совершенно верно. Видимо, есть предел, который невозможно преступить. Терпение природы истощается, и единственное, что ей остаётся, – смести всё с лица земли и начать заново. Это зловещее существо – не хочу называть его человеком – изучило тёмные искусства и преуспело в магии, которую употребляло во зло. Такова легенда о Темноликом Властелине. Она объясняет, почему его дом и по сей день пугает бедняг-атлантов и почему они так не хотят, чтобы мы к нему приближались.

– А мне, наоборот, ещё больше захотелось! – воскликнул я.

– И мне тоже, – прибавил Билл.

– Должен сознаться, что и я не прочь его осмотреть, – сказал профессор. – Не вижу, чем мы повредим нашим гостеприимным хозяевам, если сходим туда сами, раз их предрассудки не позволяют им близко подходить к дворцу. Отправимся при первом же удобном случае.

Но удобного случая нам пришлось терпеливо ждать, потому что в тесном сообществе атлантов наша экспедиция, предприми мы её, не укрылась бы от глаз остальных. Однажды утром (насколько мы вообще могли отличить ночь от утра) наши хозяева были заняты какой-то грандиозной религиозной церемонией, и мы решили не упускать свой шанс; заверив обоих рабочих, приводивших в действие огромные насосы, что идём на обычную прогулку, мы быстро выбрались на океанское дно и направились к древнему городу. В плотной морской воде трудно передвигаться, и даже короткая прогулка бывает утомительной, но всё же через час мы оказались перед большим чёрным зданием, возбудившим наше любопытство. Некому было нас остановить, и мы, не подозревая о грозящей опасности, поднялись по чёрной мраморной лестнице и вошли в исполинские каменные двери Дворца Зла.

Дворец сохранился гораздо лучше прочих зданий древнего города – даже каменные стены ничуть не пострадали, лишь мебель и портьеры исчезли, и их заменили ужасные занавеси, развешенные природой. Это было мрачное и тёмное место, в жуткой тени скрывались безобразные полипы и странные бесформенные рыбы, казавшиеся плодом ночного кошмара. Больше всего мне запомнились гигантские пурпурные слизни, которые ползали кругом в невероятных количествах, и огромные чёрные рыбы, покрывавшие пол, словно циновки. Над ними в воде колыхались длинные щупальца, будто обрамлённые огнём. Нам пришлось ступать весьма осторожно, так как всё строение оказалось наполнено этими отвратительными созданиями, мерзостный вид которых, скорее всего, соответствовал их смертоносности.

В богато украшенные коридоры выходили двери комнат, центральная часть здания представляла собой большой зал, некогда бывший одним из самых великолепных творений рук человеческих. В сумеречном свете нам не было видно ни потолка, ни истинной высоты стен, но по мере того, как свет наших фонарей выхватывал из темноты бесчисленные коридоры, мы поняли, что дворец просто необъятен. Мы дивились настенным украшениям: барельефам и орнаментам, вырезанным с потрясающим мастерством, но на отвратительные и непристойные сюжеты. Вся садистская жестокость и животная похоть, какую только может измыслить человеческий ум, нашла на этих стенах своё отражение, и из теней перед нами возникали гадкие образы и ужасные фантазии. Если когда-либо на земле возводили храм в честь дьявола, то, несомненно, мы в нём сейчас находились. Здесь присутствовал и сам дьявол, потому что в конце зала под навесом из металла, давно утратившего свой первоначальный цвет (возможно, то было золото), на высоком троне красного мрамора восседал ужасный идол, настоящее воплощение зла. Нахмурив брови, он взирал на мир жестоко и неумолимо. Он выглядел близнецом Ваала, изображение которого мы видели в колонии у атлантов, только был ещё отвратительнее и ужаснее.

Кажущееся живым лицо завораживало, притягивало к себе, и мы словно оцепенели, как вдруг сзади нас послышался громкий смех, полный издёвки. Мы, как я уже сказал, были в стеклянных колпаках, не пропускавших звуков ни внутрь, ни наружу, но издевательский смех отчётливо звучал в ушах! Мы резко обернулись и застыли в изумлении.

Прислонившись к колонне, стоял человек, руки его были скрещены на груди, во взгляде горящих глаз читались злорадство и угроза. Я назвал его человеком, хотя ни на кого из людей он не походил: он мог дышать и говорить под водой, что не под силу никому из нас, и голос его проникал сквозь наши колпаки, что невозможно для человеческого голоса! Он был не менее семи футов ростом, атлетического сложения, что подчёркивал облегающий костюм из материала, похожего на гладкую кожу. Его лицо выглядело как бронзовая маска с тёмно-зелёным отливом, выполненная с необычайным мастерством. Казалось, она соединила в себе всю силу и зло, какие могут оставить свой отпечаток на лице человека. В его наружности не было и намёка на полноту или чувственность, что было бы выражением слабости. Напротив, в этом существе виделось изящество хищной птицы: орлиный нос, пронзительные чёрные глаза, полные огня. Именно безжалостные, пылающие злобой глаза и жестокий, словно сама судьба, хотя и красивый рот, прямой и резко очерченный, внушали ужас. Глядя на это существо, я чувствовал, что за его безупречной красотой скрывается самая что ни на есть чудовищная порочность. Взгляд выражал угрозу, улыбка смахивала на ухмылку, а смех – на глумление.

– Итак, господа, – произнёс он на чистейшем английском языке, и голос звучал так ясно, будто мы снова на земле, – у вас было замечательное приключение в прошлом и, возможно, вам предстоит ещё более увлекательное в будущем, хотя, может статься, я сочту своим приятным долгом его неожиданно прервать. Боюсь, что разговор получается несколько односторонний, но я отлично читаю ваши мысли, и, поскольку мне о вас всё известно, вам нечего опасаться непонимания. Но вам ещё многое, весьма многое предстоит узнать.

Мы беспомощно переглядывались. И снова раздался глумливый смех.

– Что ж, это и в самом деле непросто. Вы всё обсудите, когда вернётесь, потому что я хочу, чтобы вы вернулись и передали моё послание. Если б не оно, я думаю, что визит, который вы мне нанесли, оказался бы для вас последним. Но прежде я хочу вам кое-что сказать. Я обращаюсь к вам, доктор Маракот, как к старшему и, полагаю, мудрейшему из троих, хотя ваш приход сюда мудрым никак не назовёшь. Вы меня ведь прекрасно слышите? Отлично, друзья мои, достаточно кивнуть.

Несомненно, вы знаете, кто я такой. Похоже, вы узнали обо мне недавно. Никто не может говорить или подумать обо мне без моего ведома. Никто не может явиться в этот старый дом, в мою сокровенную обитель, не вызвав при том меня. Вот почему эти бедняги, зарывшиеся, словно кроты, в землю, обходят его стороной. Им хотелось, чтобы и вы следовали их примеру. Вы поступили бы благоразумнее, послушавшись их совета. Но вот вы вызвали меня, а будучи вызван, я не скоро ухожу, ха-ха-ха…

Да, я вижу, ваш ум в смятении: обладая ничтожной крупицей жалкой земной науки, вы не в состоянии ответить на вопросы, которые возникают из-за меня. Как это я живу здесь без кислорода? Но я ведь живу не здесь, а в огромном мире людей под солнцем. Сюда же я прихожу, когда меня призовут, – вы, например. Но я не дышу воздухом – я дышу эфиром. А эфира здесь столько, сколько и на вершине любой горы. Даже некоторые люди могут жить без воздуха. В каталепсии человек месяцами лежит не дыша. Я в чём-то похож на него, но, как видите, остаюсь в сознании и не теряю активности.

Ещё вас беспокоит, каким образом вы меня слышите. Но разве вы забыли суть беспроволочной передачи сигналов, которые переходят из эфира в воздух? Так и я могу превращать свои слова в колебания воздуха в ваших несуразных колпаках.

Вас поражает то, как я владею английским? Надеюсь, он не так уж плох… ха-ха-ха… Я ведь пожил какое-то время на земле, господа, и это было трудное, очень трудное время. Сколько именно? Сейчас идёт одиннадцатое или двенадцатое тысячелетие. Скорей, двенадцатое. Как видите, у меня было достаточно времени, чтобы выучить все существующие языки. Английским я владею не хуже, чем прочими.

Надеюсь, я разрешил некоторые ваши сомнения? Хорошо. Теперь я хочу поговорить с вами серьёзно.

Я – Ваал-Сепа. Я Темноликий Властелин. Я тот, кто столь глубоко проник в тайны природы, что победил саму смерть. Я не смогу умереть, даже если б и захотел. Чтобы я умер, должна появиться воля сильнее моей. О смертные, никогда не молитесь об избавлении от смерти! Может быть, она и кажется вам ужасной, но вечная жизнь неизмеримо страшней. Всё жить и жить и снова жить, пока неисчислимые поколения людей проходят мимо… ха-ха-ха… Сидеть на обочине истории и видеть, как жизнь идёт, неизменно идёт вперёд, оставляя тебя позади. Разве удивительно, что в моём сердце лишь тьма и горечь… ха-ха-ха… и что я проклинаю тупоумное человеческое стадо? Я врежу́ им, когда могу. Почему бы и нет?

Вы хотите знать, как я могу им вредить? У меня есть власть, и немалая. Я могу управлять умами людей. Я повелитель толпы. Где замышляли и замышляют зло, там всегда был я. Я был с гуннами, когда они повергли в руины половину Европы. Я был с сарацинами, когда во имя религии они убивали гяуров. Я вдохновил и провёл Варфоломеевскую ночь. Благодаря мне велась торговля рабами. Это по моему наущению сожгли десять тысяч старух, которых дураки называли ведьмами. Я был тем высоким тёмным человеком, который вёл толпу в Париже, когда улицы утопали в крови… ха-ха-ха… Такие радости редки, но в России в последнее время бывало и похлеще. Я как раз оттуда. Я уже почти забыл про здешнюю колонию подводных крыс. Они зарылись в грязь и сохранили жалкие крохи от искусств и легенд той великой страны, что не расцветёт уже никогда. Вы напомнили мне о них, потому что этот старый дом связан со мной волнами эфира, о каких ваша наука не имеет понятия. Да, я тот человек, который построил этот дворец и любил в нём жить. Я узнал, что сюда проникли посторонние, взглянул – и вот я здесь, надо сказать, впервые за тысячи лет, и я вспомнил об атлантах. Они здесь что-то больно зажились. Им пора уходить. Их родоначальником был человек, который посмел противостоять мне. При жизни он построил убежище от катастрофы, поглотившей всех, кроме его последователей и меня. Их спасла его мудрость, а меня – моя сила. Но теперь я раздавлю тех, кого он спас, и на этом повесть будет завершена.

Он сунул руку за пазуху и извлёк какой-то свиток.

– Отдадите вождю водяных крыс, – сказал он. – Мне жаль, что вам, джентльмены, придётся разделить их судьбу, но поскольку именно вы повинны в их несчастье, то это вполне справедливо. Советую рассмотреть рисунки и барельефы: они помогут вам понять, как вознеслась Атлантида за время моего правления. Здесь вы найдёте кое-какие свидетельства о характере и нравах людей, пока они находились под моим владычеством. Жизнь была чрезвычайно разнообразна, многоцветна, многостороння… В нынешнее серое время это назвали бы «бесстыдной оргией»… ха-ха-ха… Что ж, называйте как хотите. Я принёс эти радости в мир, я наслаждался сполна и ни о чём не жалею. И если б пришлось начать сначала, я бы всё повторил и сделал бы больше… Но как, однако, тягостен дар вечной жизни! Варда, которого я проклинаю и которого следовало убить прежде, чем он смог мне противостоять и восстановить против меня людей, Варда оказался в данном отношении мудрее меня. Он иногда посещает землю, но как дух, а не как человек.

Теперь я покину вас. Вы пришли сюда из любопытства, друзья мои. Надеюсь, я его удовлетворил… ха-ха-ха…

Засим он исчез. Да-да, исчез, растаял прямо у нас на глазах. Он чуть отступил от колонны, к которой прислонялся, и его великолепная фигура утратила чёткость очертаний, глаза погасли. Через мгновение он превратился в тёмное клубящееся облачко, которое поплыло вверх в застойной воде ужасного зала.

Мы не стали задерживаться в том жутком месте: оставаться было небезопасно. Снимая с плеча Билла Сканлэна ядовитого пурпурного слизня, я обжёг себе руку ядом. Когда мы шли к выходу, я вновь содрогнулся при виде бесстыдных барельефов, созданных самим дьяволом. Затем мы почти побежали по тёмному коридору, проклиная свою глупость, из-за которой сюда забрались. Мы испытали огромное облегчение, когда наконец выбрались на фосфоресцирующую равнину и снова увидели вокруг себя чистую, прозрачную воду. Через час мы были дома и, сняв шлемы, устроили у себя в комнате совет. Мы с профессором были слишком потрясены, чтобы облечь свои мысли и чувства в слова. Но неукротимому жизнелюбию Сканлэна было всё нипочём.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Влипли же мы в историю! Этот парень небось прямо из ада заявился. Со своими картинками и статуями он кого угодно за пояс заткнёт. Надо решить, как нам быть.

Доктор Маракот глубоко задумался. Затем, позвонив в колокольчик, он вызвал приставленного к нам человека в жёлтом и сказал:

– Манд!

Когда явился наш друг, Маракот вручил ему роковое письмо. Меня восхитило самообладание Манда: своим любопытством, которому нет оправдания, мы, спасённые им незнакомцы, поставили под угрозу не только его жизнь, но и жизнь всего его народа; он смертельно побледнел, читая письмо, но в грустных карих глазах его не было упрёка. Он только печально покачал головой.

– Ваал-Сепа! Ваал-Сепа! – воскликнул он и судорожно закрыл лицо руками, как бы заслоняясь от жуткого видения.

В конце концов, охваченный невыразимым горем, он в отчаянии заметался по комнате. Когда он ушёл, чтобы огласить роковое послание остальным атлантам, мы услышали звон огромного колокола, созывавшего всех в Центральный зал.

– Так мы идём? – спросил я.

Доктор Маракот лишь пожал плечами:

– Зачем? Демоническая власть сильнее нас.

– Вы правы! – сказал Сканлэн. – Кролики бессильны перед удавом. Однако разрази меня гром, если мы не должны помочь им! Ведь что получается: мы с вами вызвали дьявола, заварили всю эту кашу, а расхлёбывать что же, придётся им?!

– Что же вы предлагаете? – нетерпеливо спросил я, так как понимал, что за напускным легкомыслием Сканлэна скрываются сила и практичность современного человека, привыкшего всё делать своими руками.

– У меня нет идей, хоть обыщите, – отвечал он. – Но думаю, этот парень не такой уж неуязвимый, как ему кажется. Глядишь, он чуток и поизносился от времени, ведь если верить ему на слово, лет старикашке немерено.

– Может, просто напасть на него?

– Нет, это ничего не даст, – сказал доктор.

Сканлэн подошёл к своему ящику, и когда он повернулся к нам, в руке у него оказался большой шестизарядный револьвер.

– Ну, как насчёт этого? – спросил он. – Подобрал его на месте катастрофы. Думал, пригодится. У меня к нему и дюжина патронов имеется. А что, если проделать столько же дырок в старой мумии? Глядишь, часть магии и улетучится… О боже! Что это… что со мной?

Револьвер выпал у него из руки и ударился об пол, а сам Сканлэн, извиваясь от страшной боли, обхватил запястье. Правую руку ему свела страшная судорога, и когда мы попытались помочь, то почувствовали, что мышцы у него вздулись и стали как древесные корни. От мучительной боли по лицу бедняги катился пот. Наконец, совершенно обессиленный и покорный, он повалился на кровать.

– Всё!.. Я выбываю из игры, – сказал он. – Сдаюсь! Да, спасибо, уже не так больно. Уильям Сканлэн в нокауте. Это мне будет наукой. Против ада с шестизарядником не попрёшь, и пытаться нечего. Признаю своё поражение.

– Да, это вам будет уроком, – сказал Маракот, – и, надо сказать, серьёзным уроком.

– Так что же, положение безнадёжное? – вырвалось у меня.

– А что мы можем сделать, когда он, выходит, знает каждое наше слово, видит каждый наш шаг? Но не стоит отчаиваться, – проговорил Маракот и на несколько минут погрузился в размышления.

– Полагаю, – сказал он наконец, – что вам, Сканлэн, лучше всего оставаться здесь. Полежите и придите в себя. Вы пережили страшное потрясение и не сразу оправитесь.

– Имейте в виду: если что-то надо делать, на меня можете положиться. Хотя ясно, что грубой силой тут ничего не добьёшься, – стойко произнёс наш товарищ. По его искажённому болью лицу и трясущимся рукам было видно, что он превозмогает сильнейшую боль.

– Пока вы ничем не поможете. Во всяком случае, мы поняли, чего нам делать не следует. Любое насилие бесполезно. Стало быть, будем действовать по-другому – на уровне духа. Оставайтесь здесь, Хедли, а я пойду к себе лабораторию и там поразмыслю хорошенько. Глядишь – и придумаю, как нам быть.

Мы со Сканлэном научились во всём полагаться на Маракота. Мы не сомневались: если только человеческому уму под силу разрешить возникшую проблему, Маракот с нею справится. Хотя мы оказались в положении, когда человек не в силах что-либо изменить. Мы беспомощны, словно дети, перед лицом сил, которых не понимаем и которыми не в состоянии овладеть. Сканлэн забылся тревожным сном. И всё время, сидя подле него, я думал не о том, как избежать катастрофы, а о том, как скоро она наступит и каким будет конец. В любую минуту я был готов увидеть, как рушатся стены и тёмные воды морских глубин смыкаются над атлантами и нами.

И вдруг огромный колокол зазвонил снова. Его металлический звон будоражил каждый нерв. Я вскочил, а Сканлэн приподнялся на кровати. Да, это не был обычный сигнал сбора, какой нам доводилось слышать в старом дворце не раз. Гудел тревожный, беспорядочный набат.

«Идите сюда! Идите скорей! Бросайте всё и идите!» – звал колокол.

– Знаешь, приятель, надо идти к ним, – сказал Сканлэн. – Там сейчас что-то будет.

– Какой от нас толк?

– Не исключено, что наше появление слегка их встряхнёт, а это уже что-то. В любом случае они не должны думать, что мы боимся. Где док?

– Пошёл к себе в лабораторию. Согласен, Сканлэн, нам следует быть со всеми. Мы должны показать, что готовы разделить их судьбу.

– Беднягам наверняка нужна наша поддержка. Пусть они знают и больше нашего, но с нервами у них явно слабовато. Видать, смирились со своей судьбиной, так что рассчитывать будем только на себя. Что ж, по мне, потоп так потоп!

Мы ринулись было к двери, но тут она распахнулась, и на пороге возник доктор Маракот. Но он ли это? Перед нами был человек, преисполненный непоколебимой уверенности, в лице его читались сила и решимость. Тихий учёный исчез без следа, перед нами стоял сверхчеловек, предводитель с властным характером, способный подчинить своей воле человечество.

– Да, друзья, наша помощь определённо понадобится. Ещё можно всё исправить. Но поспешим, пока не поздно! Объясню всё после. Да-да, мы идём! – Последние слова были обращены к перепуганным атлантам, которые нетерпеливо нас звали.

Действительно, как сказал Сканлэн, мы не раз уже показали, что сильнее характером и куда более способны к решительным действиям, чем эти отгороженные от остального мира люди. В час смертельной опасности они, видимо, ждали от нас поддержки. При нашем появлении раздались вздохи облегчения и радостный шёпот. В переполненном людьми зале мы заняли отведённые нам места в первом ряду.

Если мы собирались оказать нашим друзьям помощь, то пришли как нельзя более кстати: знакомое нам страшилище уже стояло на возвышении и с жестокой, демонической улыбкой на тонких губах взирало на съёжившихся под его взглядом людей. (Мне вспомнились слова Сканлэна о кроликах и удаве.) Люди в ужасе жались друг к другу и широко раскрытыми глазами смотрели на исполинскую фигуру. Безжалостные глаза, сверкавшие на тёмном зелёном лице, взирали на них сверху вниз. Никогда не забыть мне этого зала и людей, сидящих в нём ярус за ярусом, – лица осунувшиеся, глаза широко раскрыты, исполненный ужаса взгляд устремлён на монстра, стоящего на возвышении в центре. Они безропотно ожидали исполнения вынесенного им приговора, и тень смерти уже нависла над их головой. Манд, униженно-покорный, срывающимся голосом просил за свой народ, молил о пощаде, но было видно, что слова его лишь тешат стоящее над ним исчадие ада. Монстр резко его перебил, сказав что-то, воздел правую руку – и по рядам пронёсся стон отчаяния. И тут доктор Маракот одним сильным прыжком встал рядом с чудовищем. Я был изумлён произошедшей с ним перемене: походка и движения юноши, лицо излучает нечеловеческую силу.

– Жалкий человечишка, что это ты хочешь сказать мне? – спросил монстр.

– А вот что! – невозмутимо отвечал Маракот. – Твоё время прошло, Сатана. Ты уж больно зажился на этом свете. Убирайся прочь! Ступай к себе в ад, там тебя заждались. Ты – князь тьмы, так и сгинь во тьму!

Глаза демона источали тёмное пламя, когда он отвечал:

– Когда настанет срок – если вообще настанет, – я узнаю об этом не из уст жалкого смертного. Где тебе противостоять мне – познавшему тайны Вселенной? Да я одним взглядом раздавлю тебя, как муху!

Маракот посмотрел в ужасные глаза без страха, и мне показалось, что демон отвёл взгляд.

– О несчастный! – ответствовал Маракот. – Это у меня сила и воля, чтобы уничтожить тебя. Ты слишком долго осквернял мир своим присутствием. Ты был чумой, заражавшей всё доброе и прекрасное. Человечество вздохнёт с облегчением, когда тебя не станет, и свет солнца станет ярче на небесах!

– Что это? Кто ты? Что говоришь?.. – в изумлении забормотало чудовище.

– Ты ещё рассуждаешь о тайном знании! Сказать ли тебе, что лежит в самом основании мира? Тайна состоит в том, что на каждом уровне Вселенной – физическом, ментальном, духовном – добро сильней, чем зло. Ангел всегда одолеет дьявола. Я сейчас на той же плоскости, на какой правил ты, и со мной сила победителя. Она дана мне свыше. Поэтому я говорю: сгинь! пропади, нечистый! Твоё место в аду, вот и ступай туда! Исчезни! Я сказал: исчезни!

И здесь свершилось чудо! Минуту или долее – кто берётся определить? – смертный человек и демон стояли друг против друга и смотрели один другому в глаза. Столкнулись две воли: тёмная и светлая. Внезапно мощная фигура отступила. С искажённым от ярости лицом монстр стал хватать руками воздух…

– Проклятье, это ты, Варда! Я узнаю дело твоих рук. О Варда, будь ты проклят! Будь прокля…

Его голос затих, высокая тёмная фигура как бы расплылась по краям, голова упала на грудь, колени подогнулись, он начал оседать, и его очертания менялись. Сначала мы увидели сгорбленную человеческую фигуру, затем – бесформенную тёмную массу, которая сгнила у нас на глазах, запачкав платформу и отравив зловонием воздух.

Маракот был в полном изнеможении, он покачнулся и упал, а мы со Сканлэном кинулись к нему.

– Мы победили, победили! Победи… – твердил он, но силы оставили его, и он лежал на полу, не подавая признаков жизни.

Вот каким образом атланты были спасены от ужасной опасности, а дух зла оказался навеки изгнан из земного мира. Несколько дней доктор Маракот пролежал без сил, с уст его то и дело слетали удивительные слова и обрывки фраз, которые мы сочли бы бредом и отнесли на счёт болезни, не доведись нам самим быть очевидцами недавних поразительнейших событий. Должен также добавить, что нечеловеческая духовная мощь, переполнявшая Маракота, исчезла без следа, и перед нами снова был тихий, спокойный учёный, коего мы хорошо знали.

– И надо же, чтоб это случилось именно со мной! – восклицал он. – Со мной – материалистом и безбожником! Я был всецело погружён в материю, ничто идеальное и духовное не могло рассчитывать на моё внимание. И вот теории, которые я возводил на протяжении всей жизни, рухнули в мгновение ока!

– Похоже, мы снова побывали в школе, сэр, – прокомментировал его слова Сканлэн. – Если я когда-нибудь вернусь домой, будет что рассказать ребятам.

– Чем меньше ты им расскажешь, дружище, тем лучше будет для тебя, не то прослывёшь величайшим лжецом в Америке, – заметил я. – Суди сам, разве мы с тобой поверили б такому рассказу?

– Да уж, пожалуй. Ну, док, скажу я вам, здорово вы влепили в черномазого! Точно в десятку! Ему оттуда нипочём не выбраться! Вы его просто спихнули. Не знаю, где он теперь обосновался, но Билл Сканлэн туда ни ногой!

– А сейчас, друзья мои, я расскажу вам, что всё-таки со мной произошло, – возвестил доктор. – Помните, как я покинул вас и ушёл к себе в лабораторию? Я уже почти ни на что не надеялся. Правда, я много читал о чёрной магии и оккультных искусствах и хорошо знал, что белое всегда может победить чёрное, если только сумеет встать с ним на одну иерархическую плоскость. Ваал-Сепа находился на гораздо более сильном – не будем говорить «высоком» – уровне, чем я. Это был роковой и неопровержимый факт.

Я не видел способа преодолеть данное затруднение. Тогда я улёгся на кушетку и стал молить о помощи. Когда оказываешься на грани человеческих сил и сознаёшь свою беспомощность, остаётся только в мольбе протянуть руки к силам Добра, что сокрыты от нас туманной завесой. Я стал молиться – и молитва моя была услышана.

Внезапно я почувствовал, что в комнате я не один. Передо мной стоял смуглый высокий мужчина, доброе бородатое лицо сияло благожелательностью и любовью. Интуиция подсказывала мне, что это – дух великого и мудрого атланта, который при жизни боролся со злом и, не имея сил предотвратить гибель своей страны, принял меры, чтобы самые достойные выжили, хотя им и пришлось погрузиться в глубины океана. Этот удивительный дух появился, дабы спасти своих потомков. Приблизившись, он с улыбкой возложил руки мне на голову и стоял так, передавая мне свою собственную энергию и силу. Я почувствовал, как она, словно огонь, разливается по моим жилам. У меня появились воля и сила творить чудеса! Тут я услышал звон колокола и понял, что решающий час настал. Дух, улыбнувшись мне на прощанье, исчез. Я пошёл в зал, а остальное вам известно.

– Что ж, сэр, – сказал я, – думаю, вы завоевали среди подводных жителей небывалый авторитет. Так что, пожелай вы обосноваться здесь в качестве божества, вы, безусловно, добьётесь успеха.

– М-да, док, вам повезло больше, чем мне, – заявил Сканлэн с оттенком грусти в голосе. – Как, чёрт побери, вышло, что дьявол не пронюхал о вашей затее? Меня-то он сразу скрутил, когда я схватился за пушку, а вас он не расколол.

– Наверное, дело в том, что вы находились на уровне материи, а я какое-то время пребывал на уровне духа, – задумчиво проговорил доктор. – Общение с миром просветлённых духов всегда учит смирению, и ты осознаёшь, как недалеко ушло человечество в своём развитии, как в действительности ничтожно наше земное существование. Я сделал свои выводы, и моя жизнь послужит тому доказательством.

Так закончилась эта история. В скором времени у нас возникла идея послать весть о себе на поверхность, а затем с помощью стеклянных шаров, наполненных левигеном, мы поднялись наверх, о чём я уже писал раньше.

Доктор Маракот подумывает о том, чтобы вернуться к атлантам. Ему нужно кое-что уточнить в вопросах ихтиологии. Сканлэн, я слышал, женился в Филадельфии на своей голубке и был назначен управляющим делами фирмы, так что теперь он не ищет приключений, в то время как я…

Что ж, море уже подарило мне самую драгоценную свою жемчужину, и больше я ни о чём не прошу.