После долгих размышлений К., которая теперь энергично вмешивается в работу авт., решила, что лучше воспроизвести сообщение молодого полицейского в пересказе, чем цитировать дословно. В результате, естественно, произойдет значительное искажение стиля, выпадут кое-какие колоритные детали (например, дама в бигуди, выступившая на авансцену в обществе господина в нижней сорочке, густую растительность на груди которого полицейский назвал «звериной шкурой»; а также жалобно скулившая собачонка, агент по сбору взносов за купленные в рассрочку вещи и т. д.). Все они пали жертвой новаторства К., которое совсем не по душе авт., и, следовательно, точнее было бы назвать их жертвами неспособности авт. к сопротивлению. Пусть остается открытым вопрос: что же присуще авт. – ОУД или только ОС (отказ от сопротивления)? К. вычеркнула все, что показалось ей лишним, при этом широко пользовалась излюбленным ею красным карандашом, а то, что осталось, объявила «самым существенным» (К.).

1. Несколько дней назад к полицейскому Дитеру Вюльфену, находившемуся в патрульной машине на стоянке у ворот Южного кладбища, обратилась некая госпожа Кэте Цвифеллер с просьбой взломать дверь в квартире Ильзы Кремер, ул. Нургхаймер, дом № 5. На вопрос, почему она считает необходимым это сделать, госпожа Цв. заявила, что после очень долгих поисков, длившихся двадцать пять лет (правда, эти годы не были, по ее словам, целиком посвящены поискам), она наконец узнала адрес госпожи Кремер и выкроила время, чтобы приехать к ней и сделать очень важное сообщение. Госпожу Цв. сопровождал ее сын, Генрих Цвифеллер, двадцати пяти лет, крестьянин, как и его мать (собственно, о госпоже Цв. было бы правильнее сказать «крестьянка». – Авт.). Оба они приехали с намерением сообщить госпоже Кремер, что ее сын Эрих, погибший в конце сорок четвертого года, находясь в деревне, расположенной между Коммершайдтом и Зиммератом, предпринял попытку перебежать к американцам. Будучи обстрелян как с немецкой, так и с американской стороны, он, ища укрытия, заскочил в дом Цвифеллеров, укрылся там и провел в доме несколько дней, в течение которых между нею, Кэте Цвифеллер, и Эрихом Кремером – ему семнадцать, ей девятнадцать – возникла интимная любовная связь; они «обручились», «поклялись в верности до гроба» и решили не выходить из дома; они не вышли, даже когда бои поблизости достигли такого накала, что над их жизнью нависла прямая угроза: дом Цв. находился «между двумя огневыми линиями». Когда американцы придвинулись совсем близко, Эрих К. попытался вывесить над дверью дома кухонное полотенце в знак капитуляции – полотенце было белое, хотя и с красными полосами по краям. В этот момент он был убит «выстрелом прямо в сердце»; госпожа Цв. своими глазами видела того, кто это сделал: на высотке «между двумя огневыми линиями» сидел немецкий снайпер, направив винтовку не в сторону американцев, а на деревню, где после этого случая уже никто не осмеливался вывесить белый флаг («В деревне оставалось еще человек пять»). Госпожа Цв. показала, что втащила мертвого К. к себе в дом, а ночью, заливаясь слезами, закопала в сарае; позже, когда американцы захватили деревню, она своими руками похоронила его в «освященной земле». Вскоре она поняла, что беременна, «точно в срок», то есть двадцатого сентября сорок пятого года, родила сына и нарекла его при крещении Генрихом; ее родители – в конце сорок четвертого она жила в доме одна – не вернулись из эвакуации, она ничего не знает об их судьбе, они числятся пропавшими без вести и, наверное, погибли «по дороге» при бомбежке. Ей, матери-одиночке, пришлось самой поднимать небольшое, доставшееся по наследству хозяйство, что далось ей тяжким трудом, но «время лечит раны»; она вырастила сына, в школе он хорошо учился, стал крестьянином. Как-никак, у мальчика было то, чего лишены многие его сверстники: могила отца вблизи от дома. Она, госпожа Цв., «уже» (!!) в 1948 году пыталась разыскать госпожу К., потом, «уже» (!!) в 1952 году, предприняла еще одну попытку и надолго отказалась от своей затеи, сочтя ее безнадежной; однако в 1960 году (!!) все же сделала еще одну попытку, также закончившуюся неудачей. Правда, в ту пору она еще не знала, что Эрих К. тоже был внебрачным ребенком, не знала также ни имени, ни профессии его матери. Лишь с полгода назад, при помощи агента фирмы химических удобрений, который из любезности энергично занялся этим делом, она узнала наконец адрес госпожи К., но еще некоторое время колебалась, не зная, «как встретит госпожа К. эту новость». В конце концов сын настоял, они поехали в город, нашли квартиру госпожи К., но достучаться не могут – дверь не открывают. Расспросы среди соседей (тут-то и выступила на авансцену дама в бигуди, а также скулящая собачонка и т. д., – все это пало жертвой беспощадных новаций, напоминающих своей жестокостью иконоборчество!!) показали, что госпожа К. никак не могла находиться в отъезде, поскольку никогда никуда не уезжала. Короче говоря: она, госпожа Цв., «предполагает самое худшее».

2. Вюльфен попал в трудное положение. Мог ли он исходить из принципа «промедление опасно» как единственного законного основания для взлома квартиры госпожи К.? Прибыв вместе с госпожой Цв. и ее сыном к дому № 5 по улице Нургхаймер, он смог лишь констатировать, что госпожу К. в течение последней недели никто из соседей не видел. Один из них (не тот, что с волосатой грудью, а другой – известный в доме пьяница пенсионер родом с Рейна, называвший госпожу К. «Ильзочкой», – вычеркнут К.!) припомнил, что дня три подряд слышал «жалобный писк ее пичужки». Вюльфен решился взломать дверь квартиры не потому, что счел принцип «промедление опасно» применимым к данному случаю, а просто из жалости. К счастью, среди соседей нашелся молодой человек, который и вскрыл квартиру с подозрительной ловкостью и многозначительным замечанием: «На этот раз я делаю это для полиции». (Столь бледными словами приходится ограничиться, вместо того, чтобы обрисовать чрезвычайно колоритную личность, имевшую не то четыре, не то пять судимостей за нанесение телесных повреждений, сутенерство и кражи со взломом и известную всей округе под кличкой «Взломщик»; а ведь даже полицейский Вюльфен счел нужным отметить его «давно не стриженную и не мытую, густую темную шевелюру».)

3. Госпожу К. нашли мертвой; она лежала на скамье в кухне, одежда на ней была в полном порядке; смерть наступила в результате отравления снотворным. Тело еще не успело разложиться. На старом зеркале, висевшем над раковиной, покойная написала пальцем, обмакнутым в остатки томатной пасты, только (!! – Авт.) глагол «хотеть» в разных временных формах: «Я больше не хочу. Я больше не хотела. Я уже давно больше не хо…» На последнем слове у нее, очевидно, кончилась паста. Мертвая птичка госпожи К. – волнистый попугайчик – была обнаружена в спальне, под комодом.

4. Дитер Вюльфен признался, что госпожа К. состояла на учете в полиции. Через агента К14 было известно, что в прошлом она была коммунисткой, но с 1932 года не принимала участия в какой-либо политической деятельности, хотя – и это тоже известно полиции – к ней неоднократно наведывался, особенно после запрещения КПГ, и, видимо, уговаривал ее возобновить политическую деятельность некий… (здесь К. написала подлинную фамилию «Фрица», которая тоже пала жертвой красного карандаша, на сей раз – карандаша авт.).

5. Госпожа Цв. и ее сын заявили о своих правах на наследство покойной. Дитер В. установил наличие кошелька, содержащего 15 марок 80 пфеннигов, а также сберегательной книжки на сумму 67 марок 50 пфеннигов. Единственным ценным предметом в квартире был признан почти новый телевизор с черно-белым изображением, к которому госпожой К. была приклеена записка: «Полностью выплачен». На фотографии, висевшей в рамке над кухонной скамьей, госпожа Цв. сразу опознала отца своего сына, Эриха К. На второй фотографии был запечатлен «наверное, его отец. Уж больно похож». В пестрой жестяной коробке из-под кофе с маркой известной фирмы были обнаружены: «исправные мужские часы и стертое золотое кольцо с искусственным рубином (оба предмета не представляют какой-либо ценности), десятимарковая банкнота 1944 года выпуска, значок «Союза Рот-Фронт», ценность которого подписавшему протокол неизвестна, две ломбардные квитанции – на золотое кольцо, заложенное в 1936 году за 2,5 марки, и на бобровый воротник, заложенный в 1937 году за 2 марки, а также книжка аккуратно оплаченных счетов за квартиру. Из пищевых продуктов было найдено: полбутылки уксуса, почти полная (небольшая) банка растительного масла, пять черствых ломтиков ржаного хлеба, початый пакет молока, 65–80 г какао в жестяной коробке, полстакана растворимого кофе, соль, сахар, рис, картофель (в небольших количествах), а также непочатый пакетик птичьего корма. Кроме того, были еще обнаружены: две пачки папиросной бумаги и початая пачка табака мелкой резки (марка «Радость турка»), шесть романов некоего Эмиля Золя (в дешевом издании, книги не грязные, но зачитанные, – вероятно, не представляют значительной ценности) и сборник «Песни рабочего движения». Соседи, из любопытства набившиеся в квартиру и своевременно призванные к порядку, презрительно назвали принадлежащую покойной мебель «рухлядью». После прибытия на место происшествия полицейского врача квартира была опечатана согласно инструкции. Для решения вопроса о праве наследования госпоже Цв. было рекомендовано обратиться в судебные органы.

6. Ей было предложено также помочь связаться с тем господином («Фрицем»), который, вероятно, сможет сообщить интересующие ее подробности о жизни покойной, а также об отце погибшего Эриха К. Но госпожа Цв. отказалась. «Не желаю иметь ничего общего с коммунистами», – сказала она.