Кровь ударила в виски, и цифирки пульта расплылись в глазах Пауля Риттера. Боль обручем сжала голову.

— Генрих!

— Что, Пауль?!

Кажется, началось… Только тихо. Не двигайся! Он зажмурился, вздохнул, немного отстранился назад… и вдруг увидел черноволосого юношу в странной черной одежде из кожи… Александр… его сын… разве у него есть сын?…..пожилой человек на велосипеде… его отец… но не похож на отца… улица… какой-то необыкновенный черный автомобиль… «Чайка»… русское слово… пожилая женщина с голубоватым отсветом на лице… его мать… брюнетка с короткими волосами, в коричневом кожаном плаще… его жена… а где же Элиза?., невзрачный деревянный домик… зеленый забор… Понте-Риальто… ослепительная, раскаленная улица… Росарио… Росарио! Кнопки… «6»… «3»… «9»… Он стал нажимать. «1»… «6»… «6»… «1»… «9»… Жар охватил его. Такмогла набрать только Элиза! Он догадался. «Кто ты?.. Кто бы ты ни был! Спасибо тебе! Ты пришел!»

«3»… «6»! Послышалось гудение сразу в двух местах: в саркофаге и где-то за спиной. Брянов потянул за «раковинку» на крышке из сорока миллиметров брони и легко отодвинул ее в сторону.

— Саша! — вскрикнула Инга, огонек метнулся — и тут же она горячо зашептала ему в ухо: — Я вспомнила, где выход! Подожди! — Он не успел удержать ее. Она бесстрашно отскочила в сторону, прямо к скелетам, и, живо присев, с легким усилием тоже отодвинула какую-то крышку. Там, в полу, был люк с замком, действовавшим в одной цепи с замком на саркофаге. Инга кинулась обратно к саркофагу, и оба увидели в проеме сферу контейнера.

— Осторожней, Саша!

Оба знали о действии ловушки. Контейнер нельзя было сдвигать с места: при нарушении равновесия на станине, находившейся под контейнером, срабатывали детонаторы мин, расположенных в стенках саркофага. Образец «60» Анненербе не отдало бы никакому чужаку — хотя бы ценой уничтожения всей конструкции!

Можно было сделать только одно: очень осторожно отвинтить крышку на самом контейнере. Брянов помолился как умел, протянул руку… и крышка завертелась как будто сама — на резьбе осталась столь необходимая для такой операции смазка. Теперь, чтобы не нарушить равновесия, полагалось одновременно вынуть с разных сторон два образца — «настоящий» и «пустышку».

Брянов задержал дыхание — и вынул. Им повезло! В правой руке Брянова оказался тяжелый стеклянный цилиндр с выгравированной на нем пометкой «X».

— Я думаю, остальные нам не нужны, — проговорил Брянов, морща лоб от щекотавших кожу капель пота.

— Саша! — радостно прошептала Инга. — У меня палец уже совсем затек… А давай прямо здесь!

— Ты с ума сошла! — Брянов не терял благоразумия. — Мы же сразу забудем, как сюда попали. Мы окажемся тут как в страшном сне. Отдохни пока. Я и без света справлюсь.

Огонек погас, и Брянов в темноте сразу успокоился. Он тщательно, хоть и на ощупь, завернул цилиндр в куртку, уложил в рюкзак, потом достал из куртки свою собственную взрывчатку, прилагавшийся к ее детонатору часовой приборчик и две пальчиковые батарейки к приборчику, купленные им в курортном городе Лас-Пальмас.

Внезапно тон гудения изменился.

Брянов замер — и только успел почувствовать опасность, как из тьмы донесся испуганный шепот Инги:

— Саша! Скорее уходим отсюда! Если ток кончится, там сработают какие-то рычаги… Тогда обе крышки опять закроются! Я помню!

Замки быстро сжирали энергию аккумулятора.

Брянов колебался несколько мгновений, пока не услышал голос «Павлова-2»:

— Пора! А то придется решать за вас. Сейчас принесут баллон с усыпляющим газом. Теперь вашу участь облегчит только явка с повинной…

Он замолк, а издали послышался гулкий стук шагов.

Брянов засунул колбу под рубашку и застегнулся на все пуговицы — до горла.

Вернувшись к люку, он посветил вниз. Он увидел там блики, но — явно не от зажигалки, а от какого-то более яркого далекого источника.

Он догадался: солнце давно встало, луч проник в глубокий грот и рассыпался по воде.

— Вы умеете плавать? — с опаской спросил он Ингу.

— Не хуже тебя, — был ответ.

— Тогда я первый. Проверю глубину. — На глаз до воды было около трех метров. — Прыгайте сразу за мной. Не мешкайте!

Он передал зажигалку девушке, и ему показалось, что ничего страшного в этой комнате больше нет: куда-то делись скелеты.

Проверять гипотезу было некогда. Он сбросил кроссовки, куртку, осторожно спустился в люк, повис на руках — и отпустил пальцы.

Вода была как раз для утреннего купания.

— Прыгайте!

Он отплыл немного в сторону и понаблюдал, как изящно умеет нырять бывшая «Мисс Москва».

Ему показалось, что она успела переодеться полностью, даже сменить купальник.

Только они успели направиться к солнечному маячку хэппи энда, как за ними, наверху, клацнула огромная железная челюсть: «запасной выход» с того света на этот закрылся.

«9»… «3»… «6»!

Параллели цифровых кодов разных времен сошлись…

Пауль Риттер сдвинул крышку саркофага.

— Готово, Генрих! Давай «маятник».

Генрих появился рядом и осторожно приставил к стене ниши — под наклоном в саркофаг — короткую доску. На одном конце доски был вбит гвоздь, к которому была привязана толстая веревка, плетенная косичкой и пропитанная керосином, а на другом конце веревки была подвешена часовая гирька.

Пауль Риттер достал из кармана зажигалку, чиркнул… и замер.

Вдалеке, на железной лестнице, послышался грохот шагов.

— Они уже близко! Торопись!

Риттер поднес зажигалку к нижнему концу веревки. Огонек живо потек вверх.

— Время, Пауль! Пошли!

Он еще на миг закрыл глаза и затаил дыхание. Вспомнил!

«Да благословит тебя Бог… Александр!»

Фрагмент 21(ОКОНЧАНИЕ)

Ясное утро на Канарских островах. Пляж. Тихий шелест волн. У самой воды на золотистом песочке под лучами солнца нежится пара. Она — профессионально загорелая. Он… по виду можно предположить, что — просто очень занятый европейский бизнесмен, вырвавшийся на уик-энд.

Если убрать его, кое-какие разбросанные вокруг мелочи, а также остов разрушенного особняка, видный неподалеку, то получится просто банальный рекламный пейзажик.

Вся эта пляжная идиллия была настолько банальной и естественной, что начинала обоим казаться такой — совершенно естественной и безопасной…

Они выплыли в узкую бухту расщелины, придерживаясь левой стены. Благо, волнения никакого не было. Еще в сумраке, в устье грота, Брянов заметил, как Инга гребет уверенным и спокойным брассом, и стал опасаться только того, что бывший рыцарь прекрасной дамы внезапно сам, теперь уже невольно, напомнит о себе.

Страшной встречи не случилось.

Они достигли узкой полоски берега под скалами, нашли свой катер и отчалили. Через минуту Инга закапризничала:

— Саша! Я больше не могу! От такой скорости я замерзаю! Мне надо обязательно посушиться!

Брянов с тревогой оглядел пустынные берега.

— Нельзя! На острове опасно! Надо хотя бы перебраться на другой! Тут недалеко!

— Но я больше не могу! Мне плохо! — выдала бывшая «Мисс» настоящую истерику, и Брянов понял, что дело не в простом капризе, а наступает завершающая стадия сильного стресса. — Мне надо согреться! Саша, никого нет! Все остались там, в пещере!

Он очень пожалел, что не прихватил с собой бутылочку коньяка.

Показался уже веками, тысячелетиями знакомый пляж с видом на охристую гору и заросшую кустарником полоску фундамента. Склоны и дали казались необитаемыми.

— Хорошо! — покорился он стрессу прекрасной дамы и внутренне напрягся. — Десять минут! Сушимся! Греемся! Потом быстро перескакиваем на соседний остров! Там опять погреемся! Целый час. Обещаю. Договорились?

Прежде чем выбраться на сухой песок, они развешали по катеру мокрую одежду: две пары джинсов, две почти одинаковые клетчатые рубашки, носки. Инга вдруг ахнула, кинулась к маленькому рундучку и достала из него свой московский свитер, который она прикопала там еще накануне ночью, перед отъездом на Охо-де-Инфьерно.

Брянов вздохнул с облегчением, усмотрев в этой находке повод к отплытию, но Инга посмотрела на него с нестерпимой дли мужчины мольбою в прекрасных глазах:

— Ну, хоть минутку!

Для бывшей «Мисс Москва» было культовым действом и средством от любых невзгод — хоть минутку позагорать на песочке.

Кое-что Брянов решил прихватить с собой на берег: заветную колбу и пугающе промокший бумажник, который он с трудом вытянул из разбухшего кармана своей фланелевой сорочки.

Инга, добравшись до цели, сразу растянулась на песочке так, что Брянов, глянув на нее, только судорожно сглотнул и стал заниматься важными делами.

Он сел по-турецки лицом к берегу, к возможной опасности, аккуратно положил на песок колбу и, покусывая губы, стал потихоньку спасать из бумажника деньги и документы.

Тут-то его и проняло…

Он развернул один паспорт — первым попался «орластый», — потом второй — оба мокрые, как будто только что родившиеся… И вдруг он почувствовал, как под ним, вокруг него и над ним тихо разверзается невидимая бездна.

Он поднял голову: небо, горы, Канарские острова.

— Guten Morgen! (С добрым утром!) — пробормотал он.

— Guten Morgen! — весело откликнулась лежавшая рядом на песке девушка. — Как хорошо здесь! Наверно, лучше, чем даже в Буэнос-Айресе. — И вдруг перешла на русский: — А как же мы пойдем в город? Босиком?

— Ничего страшного, — не слыша себя, на каком-то языке ответил он. — Мы — туземцы…

Он снова вгляделся в охристую вершину горы. Все было где-то за горой. Очень далеко. Некого спросить. Невозможно узнать. Он понимал, что лишь один из паспортов настоящий… Какой? Вернее, он сам, по законам этого мира, должен соответствовать только одному из паспортов…

— Это правда, Саша. Мы теперь как туземцы.

— Как ты меня назвала? — уточнил он, сдерживая натиск тупого ужаса.

— Саша, — слабо удивилась девушка по имени Инга. — А что?

Он взглянул на колбу. Ответ был в ней.

Девушка словно уловила его мысли:

— А давай умоемся прямо здесь. Так хорошо!

Возможно, он потерял самого себя, но остался на месте рассудок, субстанция, по-видимому, безличная.

— Тогда уж точно станем туземцами. Забудем, как сюда, на этот остров, попали. Надо сначала вернуться домой…

Домой!

Ему стало гораздо страшней, чем в тот момент, когда он в пещере протянул руки к контейнеру.

Он понял: девушка права. Чтобы не сойти с ума, надо хотя бы минутку спокойно позагорать. Вместе с паспортами.

Он приложил их к колбе и потихоньку устроился рядом с Ингой.

— А ты не хотел, — блаженно прошептала она. — Видишь, как хорошо.

Все осталось очень далеко: пещеры, «Павлов-2», мины, окровавленный босс финансовой компании… Все.

Он закрыл глаза. Он. Тот, кто теперь загорал на Канарах, — и больше никто. И лучше было не думать о том, что этому факту вот-вот придется снова ужаснуться…

— Ты здесь? — У Инги был такой голосок, словно она только что очнулась после сладкого сна в своей домашней постельке и — после чего-нибудь еще, тоже очень сладкого…

— Здесь, — немного бесчувственно отозвался он, пытаясь, наоборот, «забыться и заснуть».

Послышалось мягкое, шелестящее движение, словно бег тихой волны по мелкой гальке.

— Знаешь, Саша… — Голос Инги стал ближе. — Я хочу тебе рассказать… Я никому раньше не говорила. У моей мамы были очень трудные роды. Я двигалась ногами вперед и родилась совсем-совсем задохнувшейся. Не помню, как это называется…

— Асфиксия, — еще раз автоматически откликнулся он.

— Вот-вот. Такое гадкое слово… Доктора напугали маму, и она потом все время думала, что я очень слабая, больная и что мне ничего нельзя. — Ее новый вздох, опять утренне-сладкий, никак не вязался с такой грустной историей. — Она за меня всегда очень боялась. Потом мне часто снились какие-то подземелья, подвалы, темные коридоры. Я мечтала, что мама когда-нибудь возьмет меня за руку и выведет наверх, но она сама всего боялась… Я ничего не сказала ей, когда пошла на конкурс. А когда победила, с ней было плохо. Потом… я думала, что все пройдет, но все осталось так же, мне казалось, что я все иду и иду по какому-то очень узкому проходу. Потом появился Марик. Он был такой… Я думала, что он обязательно выведет меня… Вот… Он как будто довел меня до самой последней двери. Но все равно… так получилось. Очень странно, Саша. Ты слышишь меня?

— Угу, — уже как будто проникаясь ее психологическими проблемами, подтвердил он.

— У меня сейчас такое чувство, что я уже вышла… и что вывел меня ты.

— Я? — отрешенно удивился он. «Который из двух?.. Может, кто-то вывел нас обоих?»

— Ты, ты! — не дала она ему додумать грандиозную философскую мысль. — Мне кажется, ты такой спокойный… ты очень сильный человек, Саша.

Теперь вздохнул он… и не ответил… и вдруг ощутил ласковое прикосновение к груди.

Ее пальцы тихой волной побежали к его шее, к щеке.

Она придвинулась ближе, выдохнула ему в висок, прикоснулась к нему губами.

Он поднял руку, дотронулся до ее плеча, ощутил кончиками пальцев бархатистую колкость прилипшего к ее коже песка… и тут же ощутил уже всем собою — уже не важно кемсобою — прикосновение ее колена к бедру… волну ее ноги, накатывающую на него снизу, захлестывающую всю его плоть ласковой тяжестью и силой.

Он увидел ее глаза — поверхностное натяжение бездны, уже заполненной жаром.

И он на мгновение сам превратился в волну… приподнял свое тело, накатился на нее, опрокинул… отчаянно пробился через волнорез внезапной жестокой мысли — «Все забыть! Все забыть!» — ничего он не мог забыть, все оставалось в нем, пусть в непроглядной бездне, но — в его бездне… и снова позволил ей самой превратиться в накатывающую на него волну…

Небо померкло, закрылось золотистой тучей ее волос. Он увидел ее всю над собой, закрывшую небосвод, — великолепный девятый вал…

И жар бездны поднялся над ним, свиваясь в столп, в пульсирующий жгут смерча.

И вся земля под ним вдруг стала пульсировать, наполняться огненным грохотом и гулом, словно отдавая его смерчу, выталкивая из бездны.