РАССКАЗ ВИЗИРЯ

Дорогой племянник, теперь, когда ты немного освоился с новыми одеждами и новой жизнью, пришло время поведать тебе о твоем отце и открыть удивительную историю твоего рождения. Возможно, услышанное тобой восстановит хотя бы часть утраченных воспоминаний, и мы сумеем разгадать не только тайну твоего исчезновения, но и тайну твоего имени, не известного даже твоему отцу вплоть до того дня, когда мы расстались с ним и он отправился в свое роковое путешествие на Восток.

Мы происходим из древнего и знатного аравийского рода. Все наши предки и родственники были известны своей близостью к халифам, султанам и эмирам, а также прославились знаниями в каламе, науках и военном деле.

Твой отец носил имя Умар ибн Хамдан альАзри и считался великолепным наездником, метким стрелком и умелым спорщиком.

Однажды во дворце египетского султана зашел разговор о статуях, привозимых из пределов Византии и Индии. В тот вечер сотрапезники султана, в числе которых был и твой отец, не скупились на похвалы одной такой статуе, недавно доставленной из Трапезунда. Искусно вырезанная из розового камня, эта фигурка изображала девушку с прекрасными чертами лица и округлостями тела.

Умар и раньше подолгу глядел на нее, особенно в часы обильных возлияний, иногда не к месту замолкая, а порой и вовсе теряя нить беседы. На этот раз султан, весьма благоволивший к Умару, не вытерпел и сказал: "Сколь же приятней для глаз и ушей, но опасней для здравого рассудка изваяние, хотя и такое же безмолвное, как это, но зато способное двигаться и исполнять любое твое желание".

Этими словами султан, догадываясь, что у юноши на сердце, хотел отвлечь его от пустых грез, от этого мраморного миража, а, с другой стороны, намекал на новую наложницу визиря, немую красавицу из скифского племени.

Твой отец Умар вспыхнул в душе, посчитав слова султана за насмешку над его неопытностью, и дал себе страшную клятву в том, что найдет способ увидеть Гюйгуль - так назвали немую уже в Египте - и сравнит ее красоту с красотой мраморной статуи.

В одну из ночей, когда визирь был в отъезде, ему удалось проникнуть в дом. По веревке он взобрался на крышу и с помощью кинжала сумел поднять несколько черепиц.

Между тем, Гюйгуль случилось зайти в один из покоев, где больше никого не было. Там и застиг ее твой отец, сразу узнав по всем известным приметам. В тот же миг они воспылали друг к другу такой сильной любовью, что не смогли удержаться и насладились последними смыслами страсти.

Тем временем брешь была обнаружена, и стража поспешила на розыски дерзкого, как полагала, вора, забравшегося в дом.

Пытаясь улизнуть из покоев визиря тем же путем, Умар попал в засаду, заколол двух стражей и спасся бегством.

Ему пришлось скитаться в разных местностях и даже кочевать среди бедуинов, пока, наконец, он не добрался до Иерусалима. Но и там его пребывание открылось соглядатаям могущественного визиря. У всех ворот встали преследователи, и пути из города были перекрыты.

Последнюю свою драгоценность, перстень с большим изумрудом, Умар отдал торговцу, под домом которого был обширный подвал с тайными отделениями, где твой отец и стал проводить дни и ночи.

Однажды в поздний час он услыхал шаги и, осторожно выглянув из-за кувшинов с маслом, едва различил во тьме человека, спускавшегося в подвал без светильника.

Не подходя ближе, незнакомец позвал твоего отца по имени и, не дождавшись ответа, произнес, искажая слова чужеземным выговором:

"Не бойся меня, храбрец. Я, в твоем неверном понимании сам неверный, негоциант из славного города Флоренции. Мое имя в этот час не имеет значения. Сегодня я разделил трапезу с хозяином этого благословенного дома. Мы с ним старые друзья, и он поведал мне твою историю".

Услышав такое признание, Умар невольно откликнулся и, едва не повалив кувшины своего спасителя, вышел навстречу незнакомцу.

"Теперь, когда ты стал ближе,- продолжил флорентиец, черты которого были не различимы во мраке,- я смело могу признаться и в том, что хорошо знаю твоего гонителя".

Умар отшатнулся и вырвал из-за пояса кинжал.

"Я безоружен, славный воин,- с усмешкой сказал незнакомец, будто видел в темноте не хуже совы.- И добавлю, что так же, как ты, поступил однажды визирь султана. Я не могу сказать, что после этого мы остались друзьями. Именно поэтому я с радостью полез сюда по темной лестнице, рискуя свернуть себе шею, и теперь готов помочь тебе безо всякой денежной мзды. Даже напротив, мой замысел потребует кое-каких издержек от меня самого".

Делать было нечего, и Умар в знак доверия бросил кинжал на каменный пол подвала.

"Я не сомневался, юноша, в твоем благородстве,- продолжил флорентиец.- Город нашпигован ассасинами визиря, как жареный фазан оливками. Есть только один способ обмануть их всех".

Незнакомец помолчал, словно ожидая, что твой отец догадается сам, но холодный рассудок изменил Умару, и он был готов принять любой замысел, не вдаваясь в его лучшие или опасные стороны.

"Самый верный способ спасти себя - это перестать быть собой",- сказал флорентиец.

"Объясни, добрый человек,- совсем смутился Умар, продолжая пребывать во тьме внешней и душевной.- Я не понимаю".

"Нужно сменить обличье, юный воин любви,- ответил негоциант.- Нужно на время притвориться неверным... или верным - с какой стороны посмотреть - и попасть в подземные темницы АльБаррака".

"Клянусь Аллахом!- обомлел Умар.- Лучше умереть!"

Можно было понять его порыв, ведь в застенках Аль-Баррака содержали пленных христианских воинов благородного происхождения, ожидая за них крупные выкупы.

"Хорошо, будь по-твоему,- равнодушно сказал флорентиец.- Я ухожу. Но заметь, юный гордец, твоя судьба, подобно яркой звезде небосвода, влияет и на судьбу твоей возлюбленной. Те же самые золотые динары я могу истратить и на ее выкуп, но в чьи руки тогда я передам ее свободу?"

"Прости меня, добрый человек,- переведя дух, смущенно сказал Умар.- Я поспешил".

"Верно. Поспешил,- согласился флорентиец и тихо позвенел в темноте золотыми динарами или флоринами.- Ты даже не спросил, какую выгоду я собираюсь извлечь из своего замысла. Впрочем, сейчас, достаточно знать то, что я остаюсь недругом визиря. Кроме того, я не собираюсь обращать тебя в чужую веру, а просто предлагаю надеть всего на одну неделю кольчугу и плащ франкского рыцаря-тамплиера и на такой же срок принять франкское имя, которое я тебе предложу".

"Но мне известны всего несколько слов на, франкском наречии!" - недоумевал твой отец.

"Тем лучше,- засмеялся во тьме флорентиец.- Ты станешь первым глухонемым рыцарем-тамплиером. Ты просидишь в самом безопасном месте Иерусалима неделю или немногим больше, пока охотничьи псы визиря не высунут языки от изнеможения и не вернутся, поджав хвосты, к своему хозяину. У вас принято давать самые страшные клятвы. Так вот я клянусь перед тобой небесами, землей, на которой стою и всеми своими предками, что спустя недолгий срок выкуплю тебя из этого шутовского плена и помогу соединиться навеки с прекрасной Гюйгуль".

"Да поможет тебе Всемогущий Аллах!" - только и мог сказать Умар альАзри.

"Аминь!- вновь усмехнувшись, добавил по-своему флорентиец.- Следуй за мной и ничего не опасайся. Золото прокладывает прямые пути в любом мраке лучше всякого крота".

Повернувшись, он стал быстро подниматься по лестнице, так что Умар, не успев разыскать на полу свой кинжал, поспешил за ним. Он решил во всем довериться чужеземцу, поскольку понимал, что иного выхода нет, если только не оставаться невесть сколько времени среди кувшинов и, когда-нибудь выбравшись наверх, ослепнуть, подобно упомянутому кроту.

Флорентиец решительно прошествовал через дом, миновал внутренний дворик и коротко простился с хозяином, который без светильника вышел проводить гостей и приотворил перед ними маленькую дверцу. Столь же решительным шагом, без всякой охраны, флорентиец двинулся по узкой улице и вскоре привел дышавшего ему в затылок Умара к новой дверце.

Он тихо постучал в нее перстнем, произнес какое-то латинское слово, и дверца, как от волшебного "сезама", подалась внутрь.

Здесь внутренний двор был обширен и наполнен благоуханием розовых кустов. Услышав журчание родника, Умар подумал, что попал в один из уголков рая, и решил, что ничуть не ошибся, когда увидел прекрасную гурию, открывшую дверь дома. У твоего отца разбежались глаза от изобилия роскошных ковров и занавесей, сверкающих блюд и кувшинов, от золотых индийских статуй и китайских чаш, покрытых диковинными драконами.

"Исполни теперь все желания глаз и желудка,- сказал флорентиец, приглашая Умара к ковру, который был заставлен всевозможными яствами.- Оставь всякую учтивость за порогом. Нам обоим известно, что еще до восхода солнца у тебя начнется строгий пост".

О какой учтивости можно было вспоминать в это время, если сильный молодой воин неделю кряду пробавлялся лепешками и вареными бобами!

Не успел флорентиец и глазом моргнуть, как Умар опустошил поле роскошной трапезы и опорожнил полный кувшин родосского вина.

"После такого успешного сражения нужна передышка,- сказал негоциант, усмехаясь.- Иначе, опасаюсь, мне придется нести славного воина вместе со всеми этими блюдами до самого АльБаррака на своих собственных плечах. Отдохни до третьей стражи и приготовься к, увы, не слишком приятному пробуждению".

Флорентиец вышел, а Умар устроился на тюфяках и задремал.

Потом он рассказывал, что ему снился райский сад, Гюйгуль в одеждах прекрасной пери и множество неописуемой красоты гурий, окружавших свою госпожу и его возлюбленную.

Когда властная рука растолкала Умара за плечо и он с трудом открыл глаза, перед ним на ковре уже были разложены кольчуга и плащ франкского рыцаря-тамплиера. Флорентиец собственноручно помог ему переодеться и показал, как должен крепиться на плечах белый плащ с красным тавром, которое к тем годам сменило принятый ранее восьмиконечный крест.

Приняв чужую личину, Умар заметил свое искаженное отражение на круглом боку одного из больших золотых сосудов.

"Не слишком-то я напоминаю франка",- вздохнул он, еще надеясь, что, увидев явную химеру, флорентиец все-таки откажется от своего замысла.

"Значит, юноша не видел настоящих палестинских тамплиеров,- отрезал тот.- Приглядись ко мне".

С трудом отгоняя винные пары, которые придавали всему в глазах смутные очертания миража, твой отец вгляделся в расплывчатые черты флорентийца. Он запомнил только спокойную и вовсе не коварную улыбку, обрамленную аккуратной подковой бороды, и проницательный взгляд светлых глаз.

"Меня тоже нелегко принять за аравийца,- сказал негоциант,- а между тем, половина крови, текущей в моих жилах, хашимитского разлива".

Твой отец был изумлен этим признанием до глубины души и потому, оставив всякое душевное сопротивление, кротко последовал за своим загадочным благодетелем в темный сад.

В двух шагах от внешней дверцы, за которой таились для твоего отца все опасности негостеприимного города, торговец остановился и, приблизившись к Умару вплотную, прошептал ему прямо в ухо:

"Запомни свое новое имя, то имя, что ты обязан носить до самого освобождения. Запомни. С этого мгновения ты - Гуго".

Умар вздрогнул, заметив некое сходство с именем своей возлюбленной.

"Повтори",- строго повелел флорентиец.

Твой отец повторил.

"Сносно,- удовлетворенно кивнул флорентиец.- Этого вполне достаточно, поскольку мы уже знаем, что ты немой рыцарь, не владеющий грамотой".

Услышав гневный вздох твоего отца, он добавил:

"Ничего постыдного. Большинство рыцарей из северных франкских областей безграмотны, вшивы и дурного воспитания. Так что не требуется никаких излишних церемоний".

Они вышли на улицу, и вновь флорентиец уверенно двинулся вперед без всякой охраны и света, как по покоям собственного дома.

Затем они проникли в пределы третьего двора, так же благоухавшего ночным ароматом роз, спустились по лестнице, преодолели три сотни шагов по узкому подземному ходу, с потолка которого падали капли испарений, и наконец, в ответ на звонкий стук перстня, загремела тяжелая связка ключей и гулко заскрежетала мощная решетчатая дверь.

"Это он",- кому-то властно сказал флорентиец, и из неведомых пустот донеслось эхо.

"Да, господин,- подобострастно ответил флорентийцу некто, принятый твоим отцом за тюремщика.- Все будет исполнено, как велел господин. Никто не увидит его".

Заскрежетала еще одна мрачная дверь, и Умар сделал еще два шага, которые могли стоить ему очень дорого.

"Теперь тебе, славный потомок Адама, остается только доверять моей клятве,- доброжелательно сказал негоциант, прикоснувшись к плечу Умара.- Вот залог доверия".

С этими словами он взял Умара за руку и вложил в нее перстень, который тот сразу узнал на ощупь: тем самым перстнем он расплатился неделю назад с владельцем подвала.

"Я доверяю тебе, добрый человек",- сказал твой отец.

Несколько мгновений флорентиец простоял перед ним молча, а потом ответил:

"В моей жизни никто не доверял мне так, как доверяешь ты. Такое доверие заслуживает с моей стороны большей мзды, чем будет стоить тебе твое спасение. Жди. Прояви терпение. Прощай".

Флорентиец канул во тьму, из которой появился, а перед твоим отцом вернулась на свое исконное место железная дверь, а затем, лязгнув железной челюстью, повисло кольцо замка.

Тот пронзающий душу лязг замка стал последним значимым событием, предварившим безмолвную неделю, которая выросла в целый месяц нестерпимой тишины и тоски. Ничто не отличало бы застенок от могильного склепа, если бы единожды за день в крупную ячею решетки не просовывалась живая рука, подавая узнику плошку бобов и кувшин с водой.

Наконец Умар потерял счет времени, и в его голове ослепительным огнем, пронзившим тьму, вспыхнула мысль, что он жестоко обманут.

Тогда он решился на отчаянный шаг.

Он надел на себя кольчугу, отбросил в дальний угол франкский плащ и, как только рука кормильца вновь появилась в окошке, дернул за нее так, что тюремщик звонко стукнулся лбом об несокрушимую дверь и безвольно повис снаружи. Изловчившись, Умар просунул на свободу свою руку и сумел снять с его пояса связку ключей. На оставшееся дело потребовалось чуть больше ловкости, и вскоре тяжелый дух подземелья показался Умару прекрасным ароматом роз.

Он, привыкнув к темноте, легко обнаружил лестницу, бросился по ней наверх и... угодил прямо в толпу стражников, которые едва не подняли его на острые пики.

Твоего отца жестоко избили и бросили обратно в подземелье. Он слышал злобные речи стражников, желавших его смерти. "Чего эмир возится с этим негодяем!- кричали они.- Прирезать его, как барана, и делу конец. Обещанного выкупа нет уже целый год!"

"Неужели прошел год?!- ужаснулся Умар.- Тогда мне и вправду конец!"

Он хотел было развеять все чары и признаться стражникам во всем на своем родном языке, который уже едва не стал забывать, но вспомнил о страшной клятве, нарушить которую означало потерять и честь и душу, пусть даже эта клятва была опрометчиво дана бесчестному и бездушному человеку.

Тогда твой отец сам стал молить Всемилостивого Аллаха скорее послать ему смерть и решил не принимать более никакой пищи.

В ту ночь, которая ничем не отличалась от дня, ему снились яства, расставленные на ковре, то ли в райском саду то ли, в доме коварного флорентийца.

Стук собственного сердца разбудил его. Прислушавшись, он различил шаги, которые показались ему знакомыми. Разумеется, он принял их за слуховой обман, вызванный голодом.

Поначалу он не поверил и двум теням, одной высокой, а другой маленькой, появившимся за решеткой. Только недовольный скрежет открывающейся двери вывел его из забытья, и он едва не лишился чувств, когда услышал голос флорентийца.

"У тебя, славный воин, не хватило терпения всего на один день,- грустно вздохнув, проговорил флорентиец.- Этот день обошелся мне дороже, чем все прочие дни нашего с тобой знакомства, вместе взятые. А их насчитывается девять десятков".

"Стражники говорили, что прошел год!" - не сдержавшись, воскликнул Умар.

"Нетрудно установить, кто говорил правду",- усмехнулся флорентиец и снял покрывало с маленькой фигурки, стоявшей рядом с ним.

Как раз в это мгновение тюремщик вынес из-за спины флорентийца крохотный огонек, свет которого вызвал у твоего отца страшную боль в глазах.

Чужестранный торговец терпеливо дождался, пока Умар привыкнет к этому крохотному подобию небесного светила, озаряющего землю.

И вновь твой отец не поверил своим забывшим все земные радости глазам! Ведь перед ним стояла его возлюбленная Гюйгуль!

Они бросились друг другу в объятия, и Умар почувствовал теплую и тяжелую округлость ее живота.

"Так мог ли пройти целый год,- заметил флорентиец,- если твой сын толькотолько собирается выйти из темницы вслед за своим отцом? В отличие от отца, он терпелив и с радостью принимает свое временное заточение как обстоятельство, уготованное свыше".

"Прости меня, добрый человек!- раскаялся Умар, преклонив колени перед своим благодетелем.- Я думал, что ты обманул меня и получил мзду за нового пленника АльБаррака".

"Кое-кто действительно получил мзду, ведь целый год в застенке находился человек, имя которого тебе было присвоено. Пришлось временно подменить его, дабы умело устроенный побег не был до поры обнаружен.- Так в нескольких словах флорентиец раскрыл перед Умаром почти все тайны.- Тем временем, твой гонитель подвергся опале, которая тоже отняла у меня немало средств, но, прежде, чем он потерял голову, я успел выкупить у него твою возлюбленную".

"Добрый человек!- воскликнул Умар.- Я готов остаться твоим верным слугой на всю жизнь!"

"О всех торговых расчетах поговорим позже,- спокойно проговорил флорентиец.- Теперь наверху ночь. До рассвета мы должны выбраться из города и достичь моих погребов в Хевроне. Там тебе, славный воин, придется провести еще неделю с повязкой на глазах, иначе немому тамплиеру никогда больше не придется увидеть свою возлюбленную. Слепота - не лучшая плата за немоту. И не забудь рыцарский плащ, славный воин. Он стоит немало и может еще пригодиться на долгом пути. За его потерю истинный тамплиер платит весьма позорным покаянием".

Выехав из Яффских ворот Иерусалима, всю ночь без остановок двигалась по дороге в Хеврон повозка, полная мягких перин. На перинах возлежала прекрасная Гюйгуль, а рядом с повозкой скакал на вороном жеребце Умар. Теперь он сам видел во тьме не хуже совы и часто заглядывал за колыхавшиеся занавески, с радостью узнавая черты любимой. Всю дорогу она счастливо спала и, если бы даже раскрыла глаза, то в той безлунной тьме вряд ли бы смогла ответить на страстный взгляд своего любимого.

Зато наутро, добравшись до Хеврона, они, как говорится, поменялись глазами. Теперь уже Гюйгуль глядела во все глаза на своего храбреца и кормила его из рук в то время, как он с плотной повязкой на лице мог отвечать на все нежности только улыбкой и ласковыми прикосновениями пальцев.

"Здесь нам необходимо на время расстаться,- услышал Умар голос флорентийца.- Мои слуги помогут вам на первых порах. Я знаю, славный воин, что тебе давно не терпится узнать об обязательствах. Вот они. Первое: не давать своему первенцу имени до того дня, в который я приду к тебе".

Твой отец был очень удивлен, но, разумеется, согласился.

"Второе: когда я приду, ты будешь обязан передать мне нечто, не имеющее никакой цены в золоте,- повелительно добавил флорентиец.- Я же, со своей стороны, обязуюсь пустить это нечто в рост и некогда вернуть тебе с прибылью"

Твой отец начал было клясться, но флорентиец оборвал его.

"Не нужно клятв,- сказал он.- Достаточно простого обещания. В залог нашего договора сохрани этот знак".

И флорентиец вложил в руку ослепленного повязкой Умара половинку разрубленного надвое золотого флорина.

Затем флорентиец сел на коня и уехал. Когда Умар обрел способность посмотреть ему вслед, пыль, поднятая копытами, уже осела на окоеме земного предела.

Умар и Гюйгуль вернулись в Египет, и там у них родился сын, в котором ты, дорогой племянник, легко угадаешь самого себя. Целый год они жили счастливо, хотя - и в некотором смущении по поводу безымянности своего сына. Объяснить людям ее причину было нелегко.

И вот однажды, поздним вечером, за стенами дома раздался тихий стук. Твой отец встрепенулся, безошибочно узнав повелительную учтивость перстня, сидевшего на указательном пальце флорентийца.

Твой отец признавался потом, что вздохнул с облегчением, направляясь через садик к двери: ведь спустя несколько мгновений ты должен был обрести имя.

Флорентиец вошел, держа в руках свернутый франкский плащ. Сославшись на спешку, он вежливо отказался присоединиться к трапезе и блеснул в сумраке второй половинкой флорина, что хранилась у него в кошельке.

"Все мое имение по праву принадлежит тебе, чужестранец",- сказал Умар.

"Вижу, что дела твои поправились и богатство прибыло,- с добродушной улыбкой заметил гость.- Значит, судьба действительно благоволит к тебе, славный воин. Я сдержу свои обязательства и не потребую лишнего. Я пришел за твоим первенцем".

У твоего отца подкосились ноги, и он опустился на колени.

"Клянусь Аллахом, лучше умереть!" - в отчаянии проговорил он.

"В таком случае я ухожу,- без всякого огорчения сказал флорентиец,- а ты остаешься здесь... в темнице".

И он, повернувшись к Умару спиной, сделал шаг наружу.

Собрав все свои силы и поборов отчаяние, Умар предложил роковому гостю остаться.

"Бери свое, добрый человек,- смирился он.- Я обязан исполнить договор".

И вот Умар попросил твою мать Гюйгуль уйти во внутренние покои, а сам втайне от нее вынес тебя в сад и передал флорентийцу. Тот бережно обернул тебя белым плащом с алым знаком франкских тамплиеров и сказал:

"Я тоже обязан исполнить наш договор, славный воин. Я обещаю и даже клянусь, что твой сын вырастет искусным и крепким воином, и он ни в чем не будет испытывать недостатка. И я обещаю, что однажды ты увидишь его и удивишься той высоте, на которую он будет вознесен".

С этими словами он вышел на улицу, а твой отец остался стоять перед дверями, словно каменное изваяние.

Они с матерью долго горевали, потом у них рождались дети, но все оказывались дочками, и, когда твоя мать Гюйгуль умерла, Умар продал почти все имение и пустился в дорогу на поиски сына.

Увы, у меня не хватило сил удержать его. Однажды, спустя десять лет безуспешных поисков, он встретился мне в Дамаске. На нем была шерстяная накидка дервиша и желтый тюрбан. Он говорил какие-то несуразные вещи о райских садах и о том, что тебя забрали ангелы на какую-то свою горную вершину. Мне показалось, что у него повредился рассудок, и вновь я пытался убедить его вернуться под родной кров. Однако он был неумолим и все твердил о том, что все ангелы когда-то были людьми и что ты случайно упал с небес и вовсе не должен был рождаться из человеческой утробы".

Так настала моя очередь рассказывать старику все удивительные сны, которыми, казалось, уже была доверху полна моя новая память.

Но прежде, не вытерпев, я задал вопрос:

-Дорогой дядя, как же ты узнал меня после стольких лет?

-Это самая простая из всех загадок нашего рода,- тихо засмеявшись, ответил дядя.- Я видел тебя во младенчестве и видел стоящим перед султаном. Твои одежды были порваны в сражении, и я, благодарение Аллаху, смог различить своими немощными глазами крупную родинку на твоей груди, под левым соском.

Удовлетворив свое любопытство, а вернее расставшись с каким-то смутным подозрением, я набрался духу и вспомнил то странное светило, не похожее ни на солнце, ни на луну, что висело надо мной во тьме более густой и черной, чем смола драконового дерева.

Дядя слушал, весь превратившись во внимание. К середине рассказа он стал раскачиваться из стороны в сторону, потом опустил веки, а когда я добрался до площади, усеянной телами джибавии, он, наоборот, широко раскрыл глаза.

В некотором смущении, если не сказать страхе, завершал я свое повествование, и, уже собравшись было показать дяде удивительную реликвию, доставшуюся мне при самых необъяснимых обстоятельствах, я в конце концов переменил решение и отложил последнюю тайну до более спокойного часа.

-О Великий Аллах! Какая беда! Какая беда!- запричитал дядя, когда я добрался до подножия румского трона и своими глазами увидел задушенного султана Масуда Третьего.

-Какая беда? Откуда она взялась?- изумился я.

-Такая ужасная беда, мой дорогой племянник!- все качал головой дядя.- Даже если бы мне было известно твое имя, данное тебе чужими людьми, я не мог бы его назвать, ибо в тот же миг ты бы достал спрятанный под одеждами гибкий кинжал и бросился бы исполнять повеление. Такова тайная сила главы ассасинов.

-Ничего не понимаю дядя,- в свою очередь продолжать недоумевать я,- и вовсе не собираюсь исполнять чьелибо повеление.

-Хочешь - не хочешь, а исполнишь,- вздохнул визирь султана.- Флорентиец с хашимитской кровью тоже исполнил его, хотя его целью не было убийство. Из тебя действительно вырастили сильного и крепкого воина, несмотря на кажущуюся тщедушность. Повелители ассасинов умеют создавать обманчивую внешность. К тому же они всегда ценили полукровок. Хотя ты ничего не помнишь, но ты, пока рос, ни в чем не испытывал недостатка, ибо о воспитанниках-ассасинах ходят легенды, будто они живут в райских садах, что разбиты в стенах таинственных горных замков, едят невиданные блюда, а прислуживают им прекрасные пери, которые не снились и самому СиндбадуМореходу.

-Пусть будет по-твоему, но причем здесь плащ тамплиера?- продолжал я сопротивляться какой-то страшной тайне, которую вот-вот должен был узнать.

-Милый племянник, ассасины считают, что добытый плащ франкского рыцарятамплиера обладает особой магической силой, позволяющей исполнителю воли имама успешно перевоплощаться в своего врага,- ответил дядя.- Ведь франкский Орден был основан на развалинах иерусалимского храма древнего царя Сулеймана, который в конце своей жизни якобы научился у южной царицы Шабы этому искусству.

-Насколько это доступно моему разумению,- решил я предварить дядино откровение,- мой благодетельный дядя и визирь великого султана, да снизойдет на обоих благословение Аллаха, считает, что меня во младенчестве забрали некие ассасины, о которых я, увы, ничего не помню...

-Беспамятство может быть важным подтверждением их зловещего присутствия в твоей судьбе,- с живостью перебил меня старик.

-Пусть так,- согласился я.- Вот они забрали меня, воспитали в каком-то горном замке, откуда, опять же по моему разумению, кто-то пытался меня спасти, но, по-видимому, потерпел неудачу, а затем вложили в меня некую волю своего имама. Что за воля?.. Наконец, тот фальшивый флорентиец обещал отцу "пустить приобретенное в рост" и к тому же в один прекрасный день показать ему сына.

-Когда я видел твоего отца в Дамаске, он пересказывал мне предания, в которые верят ассасины,- ответил дядя.- Когда я видел его в последний раз, там же, в Дамаске, он сказал мне, что отправляется на Восток, где должен увидеть того самого франка, имя которого он носил в застенке Аль-Баррака. В ту пору мне было известно, что на Востоке могли оказаться только те франки, которые вместе с монгольским войском осаждали одну из горных твердынь ассасинов.

-То были рыцари Рубура, пришедшие из Константинополя,- догадался я.

-О, если бы твоя воля подчинялась тебе так же, как твой рассудок!- воскликнул старик.- Мне ничего не нужно будет говорить тебе, когда ты узнаешь, что наш великий султан, да продлит Аллах его дни, в дни своей молодости тоже состоял в войске, сокрушавшем горные крепости ассасинов.

-То, что я мог быть послан ради убийства повелителя Рума, вовсе не новость для меня,- успокоил я своего дядю, а заодно и самого себя.- Но, хвала Всемогущему, теперь мне об этом известно вдвойне - от двух мудрейших из известных мне людей, так что отныне обстоятельства вполне подвластны моей собственной воле.

-Имя,- тягостным стоном ответил мой дядя.- Появится некто, который в определенный час произнесет твое имя. И Рум содрогнется. Ты не хозяин себе, мой дорогой племянник.

-И не господин,- мрачно усмехнулся я, вспомнив слова рыцаря Эда и невольно, к своему стыду, подумав, не есть ли и он какой-нибудь переодетый имам, умело махавший мечом для отвода глаз.- Но если ты, мой дядя, знаешь, на что я способен, останови своего дорогого племянника. Пока не названо имя, я готов исполнить твою, а не чью-нибудь, волю. Пока моя личность не растаяла вовсе в стихии какой-то чужеродной силы, я отдаю тебя в твою власть. Сделай что-нибудь.

-Ничего нельзя сделать,- покачав головой, горестно ответил дядя.

-Тогда убей меня,- без всякой боязни предложил я, хорошо представив себе, какая мерзостная жизнь меня теперь ожидает.- Так или иначе смерть при дверях.

-Бесполезно,- совсем отчаялся найти выход из положения мой мудрый дядя.- Они пришлют другого.

-Не верю, что никак нельзя перехитрить этих негодяев!- в сердцах воскликнул я.

-Как можно перехитрить рой ос, облепивший тебя со всех сторон?- задумчиво спросил дядя.

-Только нырнуть в воду,- пришло мне в голову.- Если есть вода.

-Попробуем найти воду,- с той же напряженной сосредоточенностью сказал дядя.

-Только не колодец,- поежился я.

-Возможно одно: оградить тебя от человека, который явится произнести твое имя,- заключил дядя свои размышления.- Нашим оружием должно стать время. Пусть ассасины проявят нетерпение. Рано или поздно кто-нибудь начнет искать встречи с тобой.

-Не может ли им стать именно тот, на чьей совести убийство жестокого султана Масуда Третьего?- оставив всякую учтивость, прямо спросил я.

Во взгляде моего сановного родственника промелькнула растерянность. Он долго смотрел на меня, старчески пожевывая, а потом сказал:

-Дорогой племянник, ты - единственный человек, который еще связывает меня с этим миром, и я приложу все силы, чтобы спасти тебя.

На другой день меня переселили в одну из самых дальних комнат дворца, связанную с остальными покоями длинным и узким коридором. Там я стал стражем какой-то особой султанской печати, которая хранилась в железной шкатулке с замысловатым замком, а сама шкатулка была по самую крышку вмурована в гранитный куб, возвышавшийся посредине комнаты.

Долгие дни я проводил в одиночестве и размышлениях, которые уносили меня в самые невероятные дали и приводили порой на края пугающих пропастей и потоков.

Дядя обычно навещал меня на рассвете, и мы вдвоем выходили в сад, где он рассказывал мне всякие новости. Так, в кажущемся покое и безопасности минули два месяца, а на исходе второго дядя стал появляться передо мной мрачнее самой ночи. Тяжело вздыхая, он открывал мне свои тревоги и говорил, подобно рыцарю Эду, что новый султан не оправдал надежд и оказался еще более жестоким и скаредным, чем его предшественник. По словам дяди, вся страна за один месяц пришла в упадок вследствие неразумного правления, повсюду зреют мятежи, и даже обласканные султаном караманцы, на чьих мощных плечах новый султан въехал во дворец, уже глухо ворчат и готовы на решительный шаг.

В один из дней с утра до вечера из-за стен дворца доносился тревожный шум, и дядя потом рассказал мне, что горожане возмутились непосильными поборами и пришли к дворцу за справедливостью, но их разогнали гулямы, и теперь с площади убирают мертвые тела.

Та особая султанская печать начинала казаться мне неусыпным глазом какого-то злого демона, следящего за каждым моим движением, и я уже решился было высунуться над водой и посмотреть, что делается снаружи. Я выбрал укромное место у стены, где можно было незаметно, под прикрытием кустов и ветвей, забраться на стену, отделявшую дворец от города, и стал дожидаться ночи. Но едва наступила первая стража, как на пороге моего почетного узилища появился дядя.

В его взгляде я различил скорое явление нового чуда и, увы, не ошибся.

-А теперь, дорогой племянник,- медлительным и властным тоном произнес дядя,- крепко возьми себя в руки. Представь себе глыбу вечного льда, лежащую на вершине горы, и помести в нее свое сердце, как учили тебя в горной твердыне повелители ассасинов.

-Такого упражнения я тоже не помню,- ответил я дяде, предчувствуя явно не добрый поворот в делах.

-Тем лучше оно удастся тебе,- сказал дядя и замолчал.

Я нарочно оттолкнул от себя подальше эту воображаемую глыбу вечного льда, однако мгновение смутной тревоги и робости минуло, и на душе воцарилось вдруг такое блаженное спокойствие, что я был готов теперь к тому, что сам дядя превратится на моих глазах в самого ужасного ифрита. Что-то в этом роде в конце концов и произошло.

Пересчитав появившиеся на небосводе звезды, дядя опустил глаза и ласково положил мне руку на плечо.

-В стране смута,- с неподдельной грустью произнес дядя.- Страна разорена. Так или иначе, Масуд Четвертый обречен.

-Не знаю, что происходит в стране,- заметил я,- но мне теперь хорошо известно, что в ней лучше быть последним нищим, чем султаном.

-Вижу, что ты достиг вершин мудрости,- тихо рассмеялся дядя.- Я отдал полвека тому, чтобы знать, что в этой стране происходит, и до сих пор не достиг желаемого. Ты же, мой дорогой племянник, можешь не тревожиться, поскольку знаешь не меньше султана, а, возможно, и больше его.

-Я не поспеваю за этими переменами,- сказал я, заметив, что раздражение пробило брешь в стене моего спокойствия.- Вчера я не должен был никоем образом убивать султана, а сегодня, напротив, уже должен во что бы то ни стало его прирезать...

-Не "во что бы то ни стало", а наиболее выгодным для тебя и государства способом,- уточнил дядя.

-Не желаю никого убивать,- отрезал я.

-Хорошо понимаю и поддерживаю твой душевный порыв,- вздохнул дядя.- Но я вспоминаю бейты, написанные одним весьма разумным человеком:

Ведь древняя мудрость нам так говорит:

Иль царь убивает, иль сам он убит.

Еще вчера я пришел к мысли, что тебе необходимо опередить того, кто должен произнести твое имя. Тогда тайная воля раз и навсегда потеряет свою силу, и ты станешь свободным.

-И уже никогда не узнаю свое имя,- усмехнулся я.

-Разве имя, данное повелителем ассасинов, можно считать настоящим именем?- поверг меня в замешательство дядя и добавил: - Не будь нетерпелив, как твой отец. Придет час, и Всемогущий пошлет тебе настоящее имя, и раз уж Создатель всего живого послал тебя мне, значит, мой долг спасти тебя. Султанов может быть много, а племянник у меня только один.

-Благодарю тебя, мой дорогой дядя,- без всякого лицемерия склонил я голову, видя, в каком трудном положении находится великий визирь.

-К тому же не следует забывать, что и рой самых злых ос может оказаться вовсе не порождением Иблиса, а исполнением воли Всемогущего.

Я с удивлением посмотрел на дядю, черты которого в густеющем сумраке были различимы уже с трудом.

-Ведь и ассасины, даже сами того не желая, могут оказаться простыми исполнителями воли Аллаха, если станут наиболее выгодным средством ее исполнения.

-Теперь оправдано все,- развел я руками.

-Кто заставлял тебя рубить гулямов Масуда Третьего и врываться во дворец вместе с франками?- строго спросил дядя.

Я вспомнил о знаке на кинжале, который еще должен передать некому Мстителю, вспомнил про плащ рыцаря Эда, вспомнил про Черную Молнию и ответил:

-Никто.

-Ты уже зашел слишком далеко, чтобы сворачивать с полдороги,- заключил дядя.- Теперь тебе пора узнать главное. Через неделю начнется великая охота.- С этими словами дядя потянулся к моему уху.- На реке, у Старой плотины, растет кизиловый куст. Под ним, среди камней, ты найдешь кожаный мешочек с динарами. При бережливом расходе тебе хватит их на год. Беги прямо на север, в Трапезунд. Ты сообразителен, говоришь на разных языках, и сможешь устроить свою жизнь. Ручная лисица уже готова исполнить мою волю. Она утянет султана прямо к плотине. Я позабочусь о том, чтобы свита отстала на достаточное расстояние.

-Позволь задать тебе еще один вопрос, дорогой дядя,- решился я.

-Слушаю тебя, мой дорогой племянник,- ласково сказал дядя,- и прости меня за то, что и мне приходится играть твоей жизнью, но такова судьба.

-Кому суждено быть преемником Масуда Четвертого?- полюбопытствовал я.

-Хотя бы Масуду Пятому,- с видимым равнодушием ответил дядя.- Его имя ничего не скажет тебе.

-Но есть ли уверенность в том, что он подойдет лучше предыдущего?- решился я на новую каверзу.

-Это уже два вопроса,- заметил визирь.- Но я отвечу и на него: такой уверенности не может быть никогда. Меня огорчает только то, что, судя по всему, на исходе наступившей недели мы увидимся в последний раз.

Дядя ошибся на пару дней: последний раз я увидел его во второй день следующей недели, когда садился на коня, чтобы присоединиться к охотничьей свите султана, состоявшей из трех тысяч воинов. К тому мгновению, когда оставалось только сунуть одну ногу в стремя, а другой оттолкнуть от себя земную твердь, я получил все надлежащие указания и должен был запомнить такое количество подробностей, что дядя, остававшийся эмиром дворца по приказу султана, сказал, прощаясь со мной:

-Буду надеяться, что твоя новая память остра так же, как новый клинок.

-Надеюсь, что его успеет выхватить из ножен моя собственная, а не чья-нибудь чужая рука,- добавил я, имея в виду того, кому известно мое опасное имя.

-Буду молить Аллаха, чтобы Он отвел от тебя злого демона,- вздохнул дядя.- Верные мне гулямы не отступят от тебя до последнего часа. Ночью же не забудь заложить уши воском.

-Лучше я отрежу себе голову и спрячу ее под кошму,- сказал я.

Так мы посмеялись на прощание, и я оттолкнул от себя ногой земную твердь. За спиной у меня висел монгольский лук и колчан, полный стрел с белым оперением, с боку торчала дамасская сабля, одна рука сжимала длинную пику с черной сельджукской змейкой у наконечника, а подмышкой другой руки был еще спрятан гибкий индийский кинжал, проникающий по рукоятку в живую плоть, даже если его просто поставить сверху на острие и только один миг придержать, чтобы не упал. Столько смертей было приготовлено для неудачливого султана Масуда Четвертого, что я подумал, а не выскочил ли я из одной тучи вместе с прекрасной Черной Молнией.

Выехав из городских ворот, великая охота владыки Рума длинным змеем растянулась по дороге, которая была мне еще незнакома.

Впереди, рядом с султаном, ехал назначенный им эмир охоты, за ним двигались беи правого и левого крыльев, а следом скакали лучшие бехадуры Рума, и у каждого на локтях висели у кого лисий, у кого волчий хвост, а у кого - даже кисточка от хвоста пардуса. Каждый из таких знаков отличия давался самим султаном за особую меткость. "Неужели мне придется всю жизнь носить на локте клок черной султанской бороды?" - с мрачным весельем подумал я.

Между тем, охота поднималась на пологий холм, и, когда вершины достиг хвост великой свиты, в котором и торчала страшная скорпионья игла, тогда моим глазам представилась прекрасная зеленая долина, посреди которой стоял дворец из синего камня, издали весьма напоминавший тот дворец, что остался за нашими спинами в столице Рума.

"Какой прелестный мираж!" - подумал я и спросил ближайшего ко мне гуляма, что это за место, хотя уже знал о нем из указаний дяди.

-О доблестный серхенг! Сам основатель Рума великий Алаэддин Кейкубад Первый назвал это место Райской Долиной,- ответил гулям.- Он возвел дворец, который ты видишь. Великие султаны Рума, да снизойдет на них благословение Аллаха, всегда останавливаются здесь в первый день охоты. Это нужно для того, чтобы охота прошла удачно.

"Очень хорошо!- мелькнула у меня мысль.- Проверим, какому из двух охотников благоволит удача".

В том дворце, похожем на столичный, султан устроил в первый вечер роскошный пир. Мои охранники пригубили не только султанские кувшины, но и припасенные втайне, так что небывалая опасность стала угрожать султану раньше срока. Тогда я незаметно выбрался в сад, где нашел уже как будто знакомый мне родничок, и, крепко заложив себе уши воском, притворился напившимся до беспамятства.

Когда я открыл глаза и посмотрел на небо, то понял, что султану Масуду Четвертому все же удалось встретить еще один рассвет, теперь, по замыслу моего дяди, уже действительно последний.

Мои стражи хватились меня и, найдя, едва не на руках донесли до коня.

Еще не успело взойти солнце, когда я по велению эмира охоты занял свое место у Старой плотины. Каждый куст, каждый камень был мне здесь указан и поименован дядей. Один я оставался неким безымянным призраком, которому было суждено появиться здесь на час и вскоре исчезнуть, оставив за собой кровавый след.

Найдя под кизиловым кустом кожаный мешок, в котором по весу могло быть не менее десяти тысяч золотых динаров, я снова прикрыл его камнями и вернулся в седло.

Вокруг было безлюдно, где-то таилась предательская лисица моего дяди, и река негромко волновалась на гладких камнях. Время шло, и дядин замысел, подобно волшебству великого джинна, постепенно претворялся в жизнь. Мне показалось, что даже солнце встает теперь над горами, исполняя точно в срок одно из повелений визиря и подавая знак сидящей за камнем умной лисице.

Между тем, мой мудрейший дядя не знал, что я начал исполнение своего собственного замысла, в котором солнцу, реке и утреннему ветерку предоставлялась полная свобода.

Лисица появилась на дороге так внезапно, точно в нее превратился один из валявшихся там камней. Снимая со спины лук, я вновь подумал про дядю, как про могущественного джинна. Только джинн мог переместить в эту опасную глушь султана, оставив всех его телохранителей где-то в стороне, то ли связав их, как сноп пшеницы то ли, вовсе превратив их в беспорядочную стаю перекати-поле.

Султана Масуда Четвертого не пришлось долго ждать. Едва успел я приложить к тетиве разрез монгольской стрелы, как он появился из маленькой рощицы на своем белом коне, несшемся вскачь за огненной колдуньей.

Лисица бесстрашно мчалась прямо ко мне, точно дядя втайне где-то показал ей меня и моего коня. Я тронул жеребца пятками и двинулся вперед, спускаясь с плотины навстречу жертве.

Спустя еще мгновение лиса юркнула в сторону, едва не обмахнув хвостом копыта моего жеребца. Султан опустил руку к седельному колчану за новой сельджукской стрелой, но белое оперение монгольской стрелы уже достигло моего плеча, а наконечник почти прикоснулся к выгнувшейся силе буйволова рога.

-Стой, повелитель!- крикнул я.- Останови коня!

Белый иноходец султана вздыбился и пугливо заржал" точно попав во внезапно поднявшийся вихрь. Полагаю, первое, что увидел султан после огненного хвоста лисицы, была монгольская стрела, нацеленная ему прямо в сердце.

-Не двигайся, повелитель!- предупредил я его.- Я сам подъеду к тебе.

Султан невольно оглянулся и, не найдя своих гулямов, вновь обратил взгляд в мою сторону. Я не заметил в его глазах страха, что очень ободрило меня.

Когда между нами осталось всего полдюжины шагов, я задал султану вопрос:

-Где твои гулямы, повелитель? Кто задержал их?

Губы султана сжались, и он ничего не ответил.

-О повелитель, две силы, желающие твоей смерти, послали меня взять твою жизнь,- признался я султану.- Один вихрь принес меня с гор, а другой направил меня из твоего собственного дворца. Если я не спущу тетиву, ее спустит кто-то другой. Я не желаю убивать тебя, повелитель, ибо не знаю, кто ты, хороший человек или плохой. Скажи мне правду, действительно ли страна разорена тобой, действительно ли ты творишь несправедливость. Если я увижу, что твои уста вещают правду, я пущу эту стрелу в реку и прикрою тебя от другой стрелы своим собственным телом.

Султан пристально посмотрел мне в глаза и горестно вздохнул.

-Страна разорена,- сказал он,- и в ней творится несправедливость. Если бы ты мог, юноша, одной стрелой пронзить весь клубок змей, опутавших Рум.

Не задавая больше никаких вопросов, я повернулся в сторону и спустил тетиву: белое оперение мелькнуло над потоком и кануло в быструю воду.

-Теперь, повелитель, можешь отсечь мне голову,- сказал я и бросил монгольский лук под ноги белому коню.- Я не джинн и не раб лампы, которую потерли клоком собачьей шерсти.

-Удачная охота,- улыбнулся мне султан.- По крайней мере я обрел одного воина, которому могу теперь доверять до конца.

-Я сдержу свое слово, о повелитель!- почувствовав неописуемую радость и теплоту на сердце, воскликнул я и склонил голову.

В следующий миг я услышал короткий и мучительный стон султана. Вскинув взгляд, я увидел белое оперение монгольской стрелы, пронзившей шею Масуда Четвертого. Разинув рот, я смотрел, как султан валится набок и падает с седла на землю, прямо на мой лук.

Что-то зашуршало в стороне, и, повернувшись, я заметил негодяя, перескочившего от камня к камню. Я соскочил с коня и, схватив лук султана, вырвал из его колчана черную сельджукскую стрелу. Убийца выстрелил, но попал в бедро моего коня, который дернулся и едва не сшиб меня. Но в следующий миг стрела с черным оперением уже достала плечо негодяя, а другая, пущенная вдогонку первой, приколола мерзавца насмерть.

Когда я повернулся к султану, он уже успел испустить последний вздох и теперь широко раскрытыми глазами глядел в небесный простор. Его конь тыкался теплыми ноздрями в щеки своего повелителя, словно хотел согреть остывающую плоть.

-О Всемогущий!- взмолился я.- Неужели Ты никогда не даруешь мне истинной свободы?!

Пока я в отчаянии допрашивал Всемилостивого и Всемогущего, ко мне с тыла приближался угрожающий топот и в спину неслись злобные крики. Мой конь был ранен, сесть на султанского коня я бы себе не позволил и при всем том вовсе никуда не собирался бежать.

Гулямы, верно, порубили бы меня саблями, как баранью ляжку для плова, если бы их не остановил старший серхенг.

-Стойте!- крикнул он.- Нечестивый убийца нашего повелителя должен быть казнен позорной казнью на глазах жителей Коньи!

Мне оставалось только смолчать и прийти к заключению, что охота, по всей видимости, завершена.

В славную столицу Румского царства я возвращался в сопровождении огромной свиты. Только веревки, прикрутившие мои руки к бокам, можно было рассматривать со стороны как знак, отличавший меня от новоиспеченного султана.

Дяди я больше не увидел ни на дворцовой площади, ни в саду, ни в самом дворце. Он не спустился ко мне и в темницу, не встретился и на следующее утро, когда меня вели через сад к дворцовым воротам. Прислушиваясь в последний раз к журчанию родника, я подумал, что счет султанов в дядиной копилке наконец окончен.

Страх и радость поделили царство моего сердца безо всякой войны между собой. Было, чего страшиться, ведь истекал последний час моей, хотя и непонятной, но все-таки собственной жизни, в которой я запомнил и прекрасные небеса, и роскошные блюда, и журчание родника, и, наконец, жгучие глаза Черной Молнии. С другой стороны, было, чему радоваться: мне казалось, что я собственным усилием в неравной борьбе с демоническими силами обрел свою главную ценность жизни под небесами: свободу. Если бы теперь и явился какой-нибудь тайный господин, чтобы произнести ненавистное мне имя, то чего бы добился он от связанного по рукам слуги, ведь даже маленький, невесомый кинжал тоже сорвали с моего предплечья и упрятали от меня, по всей видимости дальше самой острой сабли. Я с радостью расстался с ним, а заодно и с Великим Мстителем, теперь представлявшимся мне некой грозовой тучей, висевшей в недоступной дали, за грядами гор. Я решил присвоить себе имя сам, с последним вздохом, но, хотя до ворот оставались считанные шаги, я все не мог припомнить какое-нибудь имя, подходящее для такого важного дня.

Страх, однако, захватил еще половину удела, доставшегося радости, когда глазам моим открылась наполненная жителями Коньи дворцовая площадь и возвышавшееся над россыпями голов орудие казни. На широком деревянном помосте были возведены еще одни неприхотливые ворота, состоявшие из трех бревен, то есть - двух крепких косяков и одной верхней перекладины. С перекладины вниз, до высоты человеческого роста, свисала толстая веревка, кончавшаяся сеткой с крупными ячеями, а на косяках, примерно на высоте плеч, болтались ремни из темной кожи. Эти райские врата стерег грозный привратник, огромный эфиоп, каждая из грудных мышц которого едва ли не превосходила размером лошадиный круп. У него на поясе безо всяких ножен, на одной кожаной петле, висел широкий меч, по виду которого я и догадался о назначении всех остальных приспособлений.

Сетка должна были облечь целиком мою голову и затянуться петлей на шее, а ремням, схватившим запястья, полагалось напрячься изо всех сил и растянуть мои руки в стороны. После чего наступала очередь заточенного клинка и огромного эфиопа. Играючи, эфиоп отсекал мне правую руку, которая безвольно повисала на правом косяке, затем кровь левой руки должна была так же обрызгать левый косяк. Ноги мои при этом, разумеется, подкашивались, отчего я повисал в сетке, затягивая петлю, как на виселице, и последним жестом черной десницы эфиоп должен был отбросить в сторону потерявшее надобность тело, оставляя голову в сетчатом мешке для обозрения любопытному народу.

Когда я шагнул на первую ступень эшафота, для радости в цитадели моего сердца оставалась единственная, самая верхняя, бойница. Последней моей вполне бесстрастной мыслью было подозрение, а не этот ли самый эфиоп скрывался в темных доспехах, когда преследовал меня по лестницам и закоулкам горной крепости.

Сетчатый мешок был так туго затянут на моей шее, что с трудом пробивалась отрыжка, явно свидетельствовавшая о том, что меня наконец прохватил настоящий предсмертный страх, хотя мне казалось, что всякий страх кончился и осталось только тягостное нетерпение. Сквозь ячейки я окинул взором площадь и не нашел в многолюдстве ни одного из трех человек, которых желал бы увидеть: ни того, кто, возможно, спас меня из горной реки, ни того, кого я спас на этой площади, ни ту, которую я на этой же площади едва не погубил. Не было ни дервиша, ни рыцаря Эда, ни Черной Молнии, а грозный эфиоп уже встал за моей спиной. Теперь, после искусного затягивания всех положенных узлов, ему оставалось доделать сущую мелочь.

Когда стоявший у края помоста дворцовый кади, охрипнув, выкрикнул последнее слово приговора и стал сворачивать пергамент, я коротко помолился и закрыл глаза. Сквозь гул литавр и голосов я расслышал бычий вздох палача и подумал, как бы извернуться и вместо руки подставить голову. И вдруг моя правая рука ослабла и, как плеть, шлепнулась по бедру. Со свистом пронесся рядом со мной тяжелый меч и рассек помост.

"Совсем не больно!" - поразился я и раскрыл глаза.

В тот же миг упала и вторая моя рука, и что-то обрушилось мне на голову!

Буря уже бушевала на площади, когда я наконец разобрался во всех своих разрозненных видениях и чувствах. Руки остались целы, зато ремни оказались отсечены от косяков страшными стальными звездами! Голова осталась на плечах, зато веревка была срезана у самой перекладины! Меч остался цел, зато была разрублена доска помоста, и сам эфиоп, пронзенный в шею длинным жалом стилета, лежал под перекладиной, подобно темной слоновьей туше, испуская смертные хрипы.

Еще безо всякого ясного замысла в голове, чудом оставшейся на своем законном троне, я дернул меч за рукоятку, но вырвать его из помоста мог теперь разве что такой же мощный эфиоп. Я хотел было вооружиться стилетом, уже один раз спасшим мне жизнь здесь, на месте казни, но едва я протянул руку к бычьей шее эфиопа, как всей моей волей овладел звонкий крик, донесшийся из толпы:

-Беги! Быстрей!

Этот чудесный голос мог принадлежать только Черной Молнии!

Не глядя, я прыгнул с помоста прямо на толпу, разбежавшуюся передо мной, как стадо овец. Черную Молнию я узнал только по стройному телу лани и по тюрбану, конец которого скрывал лицо.

-Пригнись!- крикнула она, очутившись прямо передо мной, и стремительно понеслась через площадь, рассекая толпу, подобно брошенному во врага стилету.

Я пустился за ней, прихватив болтавшиеся за мной ремни и веревку.

Черная Молния вела меня к устью той самой улицы, по которой я вышел на площадь в час низложения султана Масуда Третьего. Но когда с воплями ужаса разбежались перед нами последние ротозеи, пришедшие посмотреть на разделку человеческого тела, сама Черная Молния, вскрикнув от изумления, метнулась в сторону, и моим глазам открылась бешеная скачка франков, уже готовых вырваться из узкого русла улицы и вновь подчинить площадь своей власти. На мгновение я замер, будто окаменевший, а франкские рыцари во главе с Эдом де Мореем мчались прямо на меня.

Вокруг началась ужасная давка. Невольно оглянувшись, я заметил над толпой движение черных тростников. То были длинные пики султанских гулямов, пробивавшихся ко мне сквозь чащу обезумевших зевак. Еще одного мгновения мне хватило, чтобы узнать все новости о Черной Молнии. Остерегаясь и толпы, и гулямов, она скользила вдоль стены, окружавшей площадь, явно примериваясь взлететь на нее и спастись из этого хаоса. Я бросился было помочь ей, но кони франков, опахнув меня тяжкой теплотою, уже заворачивали с улицы вдоль стены и мощным галопом уже настигали ту, которую я на этой же площади однажды едва не погубил и которая только что спасла меня от самой отвратительной из всех уже известных мне смертей.

-Юноша!- донесся до меня с небес голос рыцаря Эда.- Беги! Мы не выпустим гулямов отсюда!

Это новое повеление спасать свою шкуру я исполнить не мог и во весь дух бросился вслед за рыцарем Эдом. Он уже обогнал Черную Молнию, едва не придавив ее конем к стене, и круто развернулся. Франки тут же осадили коней, встав плотной цепью, и опустили мечи.

Черная Молния оказалась в западне и, прижавшись спиной к камням, показала врагам два тонких кинжала, которые появились в ее руках, словно по волшебству уличного факира.

-Проклятый волк!- бросила она в лицо рыцарю Эду, одарив его таким жгучим взором, что его шлем мог бы раскалиться докрасна.- Не твой день! Убирайся прочь!

-Акиса!- назвал ее по имени рыцарь Эд и заговорил дальше на весьма чистом арабском наречии.- Зачем он тебе? Ответь!

Гулямам оставалось приложить немного усилий, чтобы добраться наконец до бежавшего преступника. Я по старой привычке юркнул прямо под жеребца рыцаря Эда и очутился у стены, рядом с той, чьи убийственные звезды, в кого бы не летели, все равно попадали мне в сердце.

-Ты еще здесь, таинственный юноша?!- невесело изумился Эд де Морей.- У тебя что, девять жизней? Беги и знай: я не стану убивать ее.

-Она только что спасла мне жизнь!- с весьма нелюбезной угрозой в голосе ответил я рыцарю Эду и, повернувшись к девушке, ласково попросил ее: - Акиса! Прошу извинить меня за все доставленные хлопоты. Нельзя ли одолжить один из твоих кинжалов: в этой сети я чувствую себя пойманным жаворонком.

Не успел я глазом моргнуть, как острие, тонкое, как солнечный отблеск на воде, скользнуло по моей шее и по лицу, и сетка упала к моим ногам.

Ястребиный взор девушки остался столь же опасен и столь же невозмутим, когда я благодарил ее, слагая замысловатую газель.

-Помедли еще немного, и все ее старания окажутся напрасными,- пробормотал рыцарь Эд, оглянувшись.

Он, пожалуй, не ошибался, поскольку позади франков, уже выстроилась цепь гулямов, ожидавших, когда появятся бреши в железной стене тамплиеров.

-Почему ты пришла за ним, Акиса?- повторил свой вопрос рыцарь Эд.

-Потому, что ты нерасторопен, франкский волк,- огрызнулась Акиса.- Говорю тебе, убирайся, или я успею перерезать горло вам обоим!

-Я не убивал султана, мессир, - вновь вступил я в разговор, который нравился мне все меньше и меньше.

-Проклятье!- выругался Эд де Морей и, пригнувшись в мою сторону, проговорил, как мог, тихо: - В десяти шагах, за решеткой медресе, сточный желоб, там большое отверстие в стене.

-Не уйду отсюда убийцей султана,- ответил я тамплиеру.- То, что я остаюсь,- доказательство моей невиновности.

-Всемогущий Боже!- взмолился рыцарь Эд.- В поселениях прокаженных безумцев найдешь больше здравого умысла, чем посреди Коньи. Ты будешь оправдываться перед теми, кто убил султана, не так ли?

-Здесь жители Коньи и здесь вы, мессир, - сказал я, предчувствуя некую развязку.- Мне порукой ваш меч. Отпустите Акису, и я исполню ваше требование.

-Она слышала то, что я сказал тебе, юноша,- холодно проговорил Эд де Морей.- Впрочем, она знает, где выход, несмотря на то, что не слишком хорошо понимает по-франкски.

-Акиса,- ласково обратился я к Черной Молнии,- остался один выход с площади и остался всего один выход из положения. Я очень хочу, чтобы мы все трое мирно разошлись.

Акиса, ни на единый миг не обратившись ко мне, с той же неизбывной злобою глядела на франков и угрожала двумя тонкими жалами девяти тяжелым мечам. Когда я понял, что она не сойдет с места, пока враг не отступит, бешенство охватило меня и, плюнув себе под ноги, я двинулся прямо на франков, протиснулся между их коней и оказался лицом к лицу с сельджуками.

-Берите меня!- громко сказал я им.- Не я убил вашего султана! Но если хотите, я подожду, пока вы найдете нового палача!

Никто из бехадуров не шелохнулся. Какаята серая дымка вдруг стала застилать мои глаза. Я тряхнул головой и заметил, что один из серхенгов, тот самый, который поспел первым туда, где убили султана, и всего на один день уберег меня от разделки на плов, теперь сгибает буйволовый рог своего лука и кончик стрелы словно бы опасливо пятится от меня, целя острием мне прямо в сердце.

Жгучая боль пролилась мне в грудь на мгновение раньше, чем слуха достиг низкий звон смертоносной струны.

Гладкие камни площади вздыбились перед моими глазами и ударили меня подобно морской волне.

Да-то понесла мое тело та мощная волна, и, когда сила ее иссякла, меня еще долго качали и баюкали ее младшие сестры, а когда всякое волнение моря жизни или смерти утихло совсем, я открыл глаза и увидел над собой низкий, тяжелый небосвод тронного зала и на нем выпуклые очертания свернувшейся в кольцо змеи.

Я потрогал пронзенную грудь и нашел, что одежда на ней целее ребер, которые ответили на прикосновение глухой болью, какая бывает после несильного ушиба. Только после этого я приподнялся и, как сова, повертел головой, знакомясь с уже давно знакомым мне местом.

Опустошенный от всякой роскоши, тронный зал предстал моим глазам таким, будто последний раз нога человека, притом, судя по разрушениям, беспощадного варвара, ступала по его порфировым плитам век назад. Трона не стало, ущербные ступени были покрыты густым слоем песка и пыли. Пол вокруг меня рассекали, подобно молниям, изломы трещин, а по краям разбитых окон извивались ветки старого, давно облюбовавшего дворцовые покои плюща.

Отгоняя от себя прочь всякие разгадки случившегося, я поднялся на ноги и направился к окну, стараясь обходить пятна птичьего помета. Выглянув наружу, я увидел запущенный сад и часть щербатой стены. Только песня родничка, донесшаяся до моих ушей из непроходимых зарослей, осталась полна юной радостью и весельем.

Остальные покои выглядели под стать средоточию султанской власти. В приемной дворцовой канцелярии я вспугнул парочку счастливых голубок, а в трапезном зале гулямов потревожил гроздь дожидавшихся ночи летучих мышей, мерзко затрепыхавшихся над моей головой.

Меня все сильнее мучила жажда, и, выйдя из дворца, я решил добраться до родника. Теперь он скрывался в такой густой чаще, что, беря приступом колючие кусты и сплетения лиан, я весь исцарапался и разорвал до самого локтя левый рукав. Тогдато, обратив взгляд на свою левую руку, я, можно сказать, наконец пришел в чувства. Маленький и невесомый кинжал, таинственный Удар Истины, оказался на своем месте и привязан именно так, как его привязал я сам в тот день, который прекрасно запомнил.

"Значит, явь оборвалась по крайней мере с того самого часа, когда у меня отобрали кинжал на пороге дворцовой темницы,- рассудил я.- Все последующее промелькнуло перед моими глазами миражом, простым сновидением. О Всемогущий, сколько напрасных переживаний! Страшная казнь, чудесное спасение! Прекрасная Акиса пришла за мной, стояла рядом, и уже я сам хотел спасти ее! И на какой подвиг я решился, подумать только! Ведь в другой раз, наяву, никакой смелости не хватит".

Ворота были открыты, вернее, просто повержены, и, ступив наружу, я подумал, что и весь город стерт с лица земли нашествием каких-то гуннов, вихрем промчавшихся по этому краю. Я видел безлюдный простор, пологие холмы, купы кустарника и жидкие рощицы, а в недоступной дали - затянутые серым туманом хребты гор.

За одним из холмов мне померещилась косая струйка дыма, я направился в ту сторону и, когда достиг вершины, увидел внизу небольшое селение. Обернувшись, я вспомнил прекрасный мираж: буйный оазис с огромным сапфиром, окруженным изумрудной россыпью. Я видел этот отдаленный дворец основателя Рума в сновидении про султанскую охоту и про заговор некого всемогущего визиря, представившегося моим дядей.

Спустя несколько шагов вершина холма поднялась вровень с моим теменем, и волшебный оазис исчез. У меня промелькнула мысль, что теперь он исчез совсем, развеялся, как дым, и появится вновь, чтобы обмануть мои глаза, если я снова вернусь наверх.

Внизу, около селения, меня встретила заливистым лаем черная собачонка. На ее голос из саманных хижин выскочили дети. Увидев меня, они быстро пособирали с дороги увесистые камни и приготовились к осаде. Я остановился, решив не вступать в сражение, и дождался перемирия, которым стал обязан древнего старику. Он вышел из крайнего домика и, поглядев на меня из-под ладони, поманил крючковатой рукой.

-Ты спрашиваешь, давно ли в этом дворце останавливалась охота повелителя Рума,- скрипучим, как трещины старого дуба, голосом проговорил старик, усадив меня на тростниковые циновки и протянув половину лепешки.- Ты выбрал верный дом, где можно спросить. Кроме меня, не осталось в округе никого, кто видел здесь великую охоту султана. Я видел ее, когда был таким же неразумным зверенышем, как те, что хотели закидать тебя камнями. Там плохое место, юноша. Очень плохое место. Говорят, этот дворец не отличается ни одним камнем от того, что стоит посреди Коньи. Так хотел славный Алаэддин. Но однажды во дворце завелся шайтан. Очень плохое место, юноша. Не ходи туда. В прошлую ночь там горели огни, как бывало в ту пору, когда приезжала великая охота, и многие из нашего селения слышали нынче топот и ржание коней. Те, что выходили на вершину холма, рассказывают, как во дворце всю нынешнюю ночь пировали, но кто пировал, теперь не узнаешь: то ли разбойники, то ли демоны, то ли ассасины.

-Ассасины?!- встрепенулся я.- Старик, скажи, что ты знаешь об ассасинах.

-Я ничего не знаю,- живо повел рукою старик.- Говорят только, что они сговорились с новым хозяином дворца, и приходят сюда по ночам, чтобы узнавать новые тайны.

-С каким хозяином?- опасливо полюбопытствовал я.

-С тем, - коротко ответил старик.

-А кто теперь хозяин в Конье?- догадался я спросить о самом важном.

-Я-то думал, что ты ходишь по всем дорогам и все знаешь,- огорченно вздохнул старик.- Хотел спросить у тебя самого.

-Я пришел из чужих краев,- честно признался я.

-Говорят, что теперь нет никакого хозяина,- пробормотал старик.- Говорят, будет теперь один монгольский наместник.

"Значит, султан все-таки убит",- заключил я и к тому решил, что лучшим способом отделить сон от яви будет не бегство куда глаза глядят, а путешествие в саму Конью, если только сама Конья, и это селение, и этот старик, не являются плодом моего воображения или злыми чарами каких-нибудь ассасинов, которые обрели полную власть над моими чувствами. Я пообещал гнусным чародеям, что вскоре они устанут от моей безрассудной доблести и от всех ужасных казней, от которых им придется меня спасать пусть даже в сновидениях.

Узнав у старика, по какой дороге можно дойти до стен столицы Румского царства, я пустился в путь и к вечеру нашел, что его длина примерно совпадает с длиной той дороги, которую я преодолел вместе со свитой Масуда Четвертого, сидя на коне в почти безмятежном забытьи. У ворот Коньи я увидел тех же привратников, которые получили за меня горсть медяков от старого джибавии.

-Я приходил сюда со старым дервишем, которого вы знаете,- смело подойдя к ним, сказал я.- Он заплатил за меня десять мангыр.

-Десять мангыр!- рассмеялся старший привратник.- Значит, ты был воробьем, а твой дервиш нес клетку.

-Теперь я хуже воробья,- вполне согласился я с догадкой стражника.- У меня нет и десяти мангыр. Но мне очень нужно пройти в город. Обещаю вам, что сегодня же заработаю и принесу вам положенный дирхем. Без него вы можете не пропускать меня обратно.

-Хорош воробей!- продолжал потешаться старший.- Его выпустили из клетки, он проголодался и теперь просится назад.

-Вы должны пустить меня,- решился я на последнее средство.- Приглядитесь, ведь ни кто иной как я убил вашего султана.

Теперь от хохота присели оба, и если бы я был пошустрее и обладал навыками рыночного воришки, а не ассасина, то, верно, успел бы юркнуть в ворота, пока они утирали слезы.

-А с безумцев мы берем десять золотых динаров!- только и ответил мне старший привратник.

И тут в перекрестии пик стражей я вдруг увидел всадника, направившегося из города к воротам. Не успел железный колпак старшего стража, съехавший от смеха с его лысой головы, стукнуться об землю, как "воробей" успел упорхнуть и пропасть в придорожных кустах.

Стражи крикнули мне вдогонку какие-то обидные слова, но я пропустил все мимо ушей. Теперь мне больше всего на свете был нужен тот, кто покидал стены города: франкский рыцарь, носивший имя Эд де Морей.

Он выезжал из ворот неспеша. Я молил Всемогущего, чтобы Он умерил пыл всадника и за пределами города. Моя молитва была услышана: шагом двинулся конь рыцаря Эда по той самой дороге, которая только что привела меня к столице.

Неизвестный мне замысел рыцаря Эда, что повел его именно по этой дороге, я принял за вещий знак и с удвоенной быстротой помчался, огибая кусты и крупные камни. Как только расстояние между рыцарем Эдом и последним встречным прохожим растянулось на бросок копья, придорожный кустарник вздрогнул, и славному рыцарю преградил дорогу некий безымянный герой.

-Рад приветствовать вас, мессир в этот вечерний час!- проговорил я с учтивым поклоном.

Рыцарь Эд натянул поводья и, поглядев на меня, приподнял бровь.

-Приветствую и вас, юноша,- ответил он с холодностью, которую, я сразу истолковал в нужном для меня направлении: от Коньи - к логову демонов или ассасинов.- Любопытно узнать, чем вызвано ваше внезапное появление, столь же таинственное, сколь и ваше исчезновение из дворца.

Открыв рот, я хотел было высыпать целую гору новых вопросов, рожденных его словами, но сдержался и, взяв себя в руки, учтиво задал вопрос, прибереженный заранее:

-Мессир, оно вызвано одной мучительной догадкой. Ради всего святого, ответьте мне, когда вы видели меня последний раз.

-Воистину странный вопрос!- усмехнулся рыцарь Эд и пожал плечами.- Столь же странный, сколь и ваше одеяние. Я думал, что когда-нибудь увижу вас, юноша, в филадельфийской парче и тулузских сукнах, на великолепном арабском скакуне.

-Объяснитесь, мессир!- рассвирепев, потребовал я.

-Серхенг, слову которого я могу верить, сказал мне, что видел собственными глазами, как вы, исполняя чью-то волю, задушили шнурком раненого султана и, ободрав с него все дорогие перстни и золотую нагрудную цепь, исчезли в потайном ходе.

От такого свидетельства я едва не задохнулся, а переведя дыхание, огляделся по сторонам, чтобы проверить, стою ли я еще на дороге вблизи Коньи или уже провалился в бездонную пропасть.

-Если все случилось так, как привиделось этому доблестному серхенгу,- медлительно проговорил я, стараясь сохранить достоинство,- то может ли исчезнувший в потайном ходе узнать, кто правит Румом ныне?

-Не тот ли, чью волю исполнял искусный убийца?- вновь недобро усмехнулся франк.

-Значит, монгольский наместник?- внезапно догадался я.

Рыцарь ответил молчанием, рассматривая меня с высоты своей доблести.

-Именно тот ссыльный монгол несторианского исповедания,- добавил я,- власти которого над Румом так желал славный франкский рыцарь, когда осаждал стены дворца. Не так ли?

Конь рыцаря Эда, вздрогнув, переступил в сторону, а сам рыцарь совершил жест, значение которого вспыхнуло во мраке моей утраченной памяти: я увидел крестное знамение.

-Владеющий колдовством не нуждается в роскошных одеждах,- пробормотал франк.

-Мессир, вы хотите сказать, что не передавали никому своих заветных мыслей о том, как поставить Рум первой ступенью к Святой Земле?- сделал я новый выпад, не имея в руках никакого оружия, выкованного из праха земного.

Конь рыцаря Эда попятился еще на несколько шагов.

-Изыди, сатана!- прохрипел рыцарь Эд.

-Мессир, вы наносите мне оскорбление,- вспылил я, не в силах более держать себя в руках, и двинулся вперед ровно на столько шагов, на сколько отступил жеребец франка.- Потому, не имея своего коня, я могу требовать, чтобы вы спешились и приняли мой вызов.

-Кто посвящал тебя в рыцари, ночной хорек?!- скрипя зубами, выдавил из себя тамплиер.- Твой туркменский шайтан?

Настоящим колдуном оказался не я, а рыцарь: именно его слова в одно мгновение превратили меня в злобного хорька. Не успел рыцарь вытянуть свой меч и на треть из ножен, как я уже подскочил к седлу, повис на всаднике и стянул его с седла на землю.

Благодарение Всемогущему, наша борьба завершилась в одно мгновение и безо всякого вреда для обоих. Легким движением руки тамплиер отбросил меня далеко в сторону и, поднявшись на ноги, поправил ножны.

-Однажды ты спас мне жизнь,- сказал он, внезапно обретя спокойствие.- Я не могу проучить тебя, как назойливого сарацина. Говори, что тебе нужно от меня.

В это мгновение меня осенило.

"Час настал!" - подумал я и, смело шагнув навстречу тамплиеру, задрал рукав на левой руке.

-Вот, доблестный рыцарь,- показал я ему загадочную реликвию,- если я и действую по чьей-то воле, то хочу узнать, по чьей. И я пришел за ответом к тому, кто по своей или чьей-то воле носит такой же знак.

Могучий рыцарь Эд де Морей отшатнулся и побледнел, а затем, собравшись с чувствами, сделал всего один шаг навстречу мне прежде, чем преклонить колено и опустить голову со смиренной речью:

-Мессир, я приношу вам свои извинения и готов служить вам и Удару Истины до последнего вздоха.

"С этого надо было начинать",- с досадой подумал я и поспешил поднять с дороги того, кого менее всего ожидал взять себе в слуги.

-Сир, - обратился я к нему,- вы старше меня, и я не сомневаюсь, что ваша доблесть так высока, что превышает мою высокородность, какова бы она не оказалась. Но если разница в наших положениях такова, что именно мне придется принять вашу службу, то я прошу вас послужить только одному: а именно полному доверию к моим словам, к тому, что я вынужден рассказать вам, сир, в надежде добраться до истины, Удар которой, кажется, выбил меня из седла.

Вскоре славные стражники городских ворот Коньи увидели назойливого воробья за плечами франкского рыцаря, возвращавшегося в город, и были весьма изумлены.

-Они просят за меня десять динаров,- шепнул я рыцарю на ухо.

-С какой такой стати?- возмутился тамплиер.

-Я сказал им, что убил султана,- признался я.

-Святая Мадонна!- покачал головой франк.- Двух десятков динаров у меня с собой не найдется.

Едва скрылись мы с глаз опешивших привратников, как рыцарь Эд пришпорил коня. Заставив прохожих распластаться по стенам, мы проскакали по узкой улице и остановились у высоких, в два человеческих роста, ворот, обитых железом. На створках, снизу доверху, был отчеканен восьмиконечный крест, разделявшийся ровно надвое, когда ворота открывали.

Спустившись с седла, рыцарь Эд подал мне руку, и я не посмел отказаться от его помощи, хотя, разумеется, стыдливо огляделся по сторонам.

Затем рыцарь Эд постучал в ворота железным кольцом, и, когда приоткрылось вратное окошко, он, не показывая своего лица тому, кто подошел на стук, негромко повелел:

-Жан! Открой и поторопись позвать господина приора.

Раздался шорох хорошо смазанного засова, створки подались внутрь, и я, шагнув вслед за рыцарем Эдом во двор, увидел спину человека в темной сутане, стремительно семенившего к дому, маленькие, полукруглые окна которого были озарены слабым светом.

В густеющих сумерках я различил подкову, висевшую на цепочке над открытой дверью темной кузницы, перекладину с развешанной на ней коновязью, мощные, вровень с входными, ворота конюшни. Я насчитал еще полдюжины дверей каких-то служб и по такой основательности постоя определил, что рыцари-тамплиеры здесь, в столице сельджукского Рума, вовсе не случайные гости или наемники.

От дверей братского корпуса к нам спешил уже другой человек, торопливость и мелкий шаг которого никак не вязались с его крепким телосложением и руками дровосека. На вид ему можно было дать больше пяти десятков.

-Брат комтур, вы вернулись!- взволнованно проговорил он, косясь на меня.- Случилось что-то непредвиденное?

-Чрезмерно предвиденное, брат приор,- спокойным, твердым голосом ответил Эд де Морей.- Тот, за кем я был послан, вышел мне навстречу намного раньше, чем был оседлан мой Калибурн.

-Что вы говорите, брат комтур!- прошептал приор, удивление которого, верно, уже превысило внушительные размеры его собственного тела.

-Собирайте капитул, брат приор. Немедля,- так же спокойно повелел рыцарь Эд.- Скажите братьям одно: он пришел.

-Святая Мадонна!- перекрестился приор.

-Посланник здесь. Перед вами,- добавил Эд де Морей.

-Святой Крест!- с еще большим испугом прошептал великан-приор и низко поклонился мне.

Моя память, словно одежда, зацепилась во тьме за какую-то острую колючку, и, не замечая оказываемых мне почестей, я принялся дергать ее туда-сюда, а потом, можно сказать, присел на корточки, пытаясь нащупать и выдернуть злополучный шип.

Мне удалось найти его! Да, этот шип действительно торчал во тьме, ведь я сидел на камне с закрытыми глазами, когда по дороге в Конью старый дервиш передавал некое послание в руки своего ученика Ибрагима, прибавив к посланию два неписаных слова: "Он пришел".

-Мессир,- обратился я к рыцарю Эду, когда приор исчез исполнять то, что должно было последовать за предвиденным.

-Мессир,- не слишком учтиво оборвал меня Эд де Морей.- Приношу извинения. Теперь это обращение положено вам. У вас есть право называть меня "братом".

-Брат Эд,- поправился я и почувствовал несказанную теплоту, разом охватившую мое сердце.

Пройдя несколько шагов и не дождавшись от меня смысла обращения, Эд де Морей сам задал вопрос:

-Вы хотели что-то сказать, мессир?

-Брат Эд,- с радостью повторил я,- не известен ли вам некий "благословенный шейх Якуб альМуаль"?

-Якуб альМуаль?- переспросил комтур конийских тамплиеров, и в его голосе можно было легко расслышать не только изумление, но и тревогу.- Нет, не известен. Странное для араба имя. Возможно, сын некоего крещеного сарацина.

-И при этом шейх?- в свою очередь изумился я.

-Ничего не могу сказать,- покачал головой Эд.

В эти мгновения мы, войдя в братский корпус, уже поднимались по лестнице, озаренной масляным светильником, что был повешен на стене в виде лампады.

-К тому же, насколько можно догадаться,- продолжил я по праву свой допрос,- вы, брат Эд, получили от кого-то уведомление, что меня можно разыскать, если отправиться по дороге, ведущей к одному месту, известному ныне как логово демонов или ассасинов. Оно известно и нам обоим, поэтому лучше его не упоминать. Но мне необходимо узнать, чье слово уверило вас в том, что день предвиденного наступил.

Теперь мне открылся широкий коридор с низенькими дверцами по обеим сторонам, и я догадался, что здесь, на втором ярусе строения, расположены кельи братьев-тамплиеров.

-Никого не слышно,- задумчиво произнес рыцарь Эд.- Вероятно, все уже спустились по западной лестнице и ожидают в нефе. Мессир, если верить тайным знакам на пергаменте, а не верить им - смертный грех, то послание получено мной непосредственно от вас.

"Слишком трудно смириться с тем, что один из нас и есть этот благословенный шейх Якуб альМуаль",- подумал я и повторил свою мысль вслух, присовокупив к ней вопрос о том, кто привез послание к воротам капеллы Ордена.

-Согласно преданию, пергамент должен быть привязан к стреле, пущенной из-за городских ворот,- ответил рыцарь Эд.- Сто лет тому назад на заднем дворе капеллы был посажен кипарис как цель для священной стрелы. Сегодня на рассвете мой оруженосец в свой установленный черед вышел на задний двор к этому древнему дереву.

-Стрелу венчало белое оперение?- уточнил я.

-Нет, черное, сельджукское,- несколько удивил меня Эд де Морей.- В пергаменте было указано, что комтур должен выехать не ранее шестого часа, чтобы к полуночи достигнуть Чудесного Миража.

"Вот как именуется охотничий дворец Алаэддина",- уяснил я себе.

Завернув в какой-то новый проход, мы столкнулись с человеком, явно дожидавшемся нас.

-Брат комтур!- сказал он, однако низкий поклон отвесил одному мне и притом безо всякого обращения, которое теперь я посчитал некой страшной тайной, не произносимой человеческими устами.

-Брат сенешаль!- ответил ему рыцарь Эд.- Приготовьте посланнику достойную одежду, а что касается меча, то случаю подобает "Благословенный Вход в Иерусалим".

Сенешаль, еще раз низко поклонившись, исчез во мраке, а мы, вернувшись в коридор, остановились у одной из келий, дверь которой никак не отличалась от аскетического вида прочих.

-Мессир, прошу вас освятить мое жилище своим посещением,- изрек рыцарь Эд, потянув за грубое кольцо.

Когда загорелся фитиль восковой свечи, то кроме нищенской лежанки, покрытой сухим тростником, дощатого стола с кувшином и лежавшей на углу пергаментной Псалтири, недешевой, судя по крышке переплета, а также висевшего на стене кипарисового распятия, я ничего более в этой убогой каменной каморке не обнаружил.

-Жилище достойное великого рыцаря,- без всякого лукавства признал я.

Комтур румских тамплиеров ответил молчанием, а спустя мгновение на пороге кельи появился сенешаль и с неописуемым почтением передал на руки комтура тщательно сложенные одежды, поверх которых покоился убранный в дорогие ножны франкский меч.

Оставаясь настороже, я, конечно, приметил, что мои руки, управляясь с франкским одеянием, не испытывают никакой неловкости, а тело ничуть не сопротивляется тесноте материй на ляжках и талии.

-Взгляните на гравировку, мессир,- предложил мне рыцарь Эд, приобнажив меч и поднеся его к моим глазам.- "Осанна в вышних". Примите его, мессир, как дар капеллы.

Я поблагодарил рыцаря со всей учтивостью и, затягивая пояс с ножнами, добавил с невольным вздохом:

-Если бы я еще мог знать, ради каких благ обязан принять его.

-"Ради каких благ"?- опешил комтур.

-Прошу вас, брат Эд, не забывайте, что усилиями союзников или врагов, то есть с некой целью, у того, чей приход вы ожидали, отнята память,- напомнил я ему.- Мне не известно, кто я. Каждый жест, каждое слово вызывают у меня тысячи вопросов.

-Да, да, я стараюсь не забывать этого, мессир,- пробормотал рыцарь Эд и повлек меня из кельи в другой конец коридора, на западную лестницу.

Спустившись, мы оказались в весьма обширном помещении, в котором совершенно отсутствовали окна. Освещенное двумя рядами масляных светильников, покоившихся на бронзовых треногах, оно по своему виду сразу напомнило мне всплывшую из бездн моей памяти базилику: я отметил ту же продолговатость со ступенчатым возвышением, несколько уплощенный свод и низкие галереи на длинных сторонах помещения. Большего в те мгновения мне разглядеть не удалось, поскольку все передо мной загородили грозные рыцари, облаченные в белые плащи.

С большой настороженностью стали они разглядывать меня, и я удивился, заметив наконец, что, пожалуй, любой из них мог сгодится мне в отцы. Бороды половины из них оказались богаче серебром, нежели борода самого комтура.

-Братья!- негромко обратился к ним Эд де Морей.- Долгие годы службы, проведенные нами на земле иноверцев, не прошли даром, и, волею Всемогущего, кипарис не успел состариться и засохнуть. Тот, чьего прихода мы ожидали, стоит перед нами. Не удивляйтесь его словам и вопросам.

Один из рыцарей выступил на шаг из полукруга.

-Брат комтур!- произнес он густым голосом.

-Брат маршал капеллы, говори!- кивнул ему Эд де Морей.

-Я имею смелость напомнить братьям слова святого Иоанна Крестителя,- сказал маршал капеллы, любезно напомнив мне о том, чья голова была изображена на стене помещения.- И теми словами задать пришедшему вопрос: тот ли он, или ждать нам иного.

Слова маршала мне ничуть не понравились. Я тоже сделал один шаг ему навстречу и задрал рукав, расширявшийся к запястью.

-На вопрос маршала капеллы я не имею ответа,- чистосердечно, как и раньше, признался я.- К вратам вашего дома меня привез доблестный комтур, который и назвал меня тем, чей приход ожидался вами столь долгое время. Вот признак, так же загадочный для меня, как и многозначимый для вас. Сколько себя помню, я всегда носил этот предмет.- Последние слова, разумеется, содержали каплю лжи, но по существу были правдивы.

Все тамплиеры разом преклонили колена.

-Мессир,- смиренно произнес маршал, обращаясь ко мне.- Других признаков нет, и ваш ответ вполне достаточен.

-По преданию, братья, мы должны приветствовать Посланника братским поцелуем,- напомнил Эд де Морей скорее мне, чем тамплиерам.

Он первым учтиво обнял меня за плечи и прикоснулся своими жесткими губами к моим губам. Поцелуи остальных братьев сильно смутили и встревожили меня. Седобородые мужи, несмотря на видимое благоговение, обхватывали меня своими сильными руками, как девушку, и, не ведая стыда, проводили пальцами по моим чреслам и ляжкам. Смутная волна каких-то тяжелых воспоминаний вновь поднялась в сумрачном хаосе моего таинственного происхождения, но на этот раз не выбросила на берег ничего, кроме скоропреходящей тошноты и отвращения.

За этим обрядом последовала весьма скромная трапеза, состоявшая из сухих лепешек и разбавленного вина. Прислуживали за столом безбородые слуги моего возраста, одетые во все черное.

По окончании трапезы состоялся еще один, благодарственный, молебен, в словах которого приор говорил об исполнении сроков, о приближающемся Судном Дне и обо мне как вестнике долгожданной победы света над тьмой. Если молитвенным духом и были бледно озарены лица окружавших меня франков, то никакой радости от того, что наконец настал час, ради которого рыцари Храма пребывали на чужбине добрую сотню лет, я в их бесстрастных взорах не нашел. Трапеза в полусумрачном зале больше напоминала сновидение, нежели все минувшие мои сны, которые теперь казались мне ярче утренней яви. Так я снова впал в глубокие сомнения.

"Возможно, все они давно покойники,- нарочно пугая себя и страхом торопя пробуждение, предположил я.- Целую сотню лет сидят здесь на одном месте и ожидают свою жертву".

Устав требовал от братьев после трапезы немедля удалиться в свои кельи для уединенной молитвы, и, вновь оказавшись под покровительством одного рыцаря Эда, я вздохнул.

-Мне кажется, что я опять пребываю в колдовском сне,- так и сказал я рыцарю Эду, когда мы поднялись в его келью.

Это признание немного успокоило меня, поскольку я тут же предположил, что, если спящий скажет во сне, что он спит, то сон в тот же миг несомненно должен рассеяться.

-Я видел, с какой тревогой, мессир, вы смотрели на лица братьев,- сказал рыцарь Эд.- Они долго учились не ожидать ничего и ни на что не надеяться. Это было необходимо, для того, чтобы удержать цитадель.

-Подобно Али Бабе, я теперь стою над пещерой, полной тайн и сокровищ, и страшусь произнести волшебное слово,- добавил я к своему признанию еще одно.- Могу ли я воспользоваться своей властью и заставить тебя, брат Эд, бодрствовать до тех пор, пока из глубин пещеры не будет извлечен последний самый мелкий бриллиант?

-Мессир,- сдержанно улыбнулся рыцарь Эд.- Меня мучает то же самое искушение. Что касается бодрствования, то я обучен этому искусству.

-Хотелось бы начать с сотворения мира,- с трепетом вздохнул я, предчувствуя, что начинается та ночь, когда многое из тайного должно стать явным,- однако опасаюсь, что нам не хватит времени до Судного Дня. Имея в виду свой незначительный возраст и почти опорожненный сосуд памяти, я предпочел бы первым предъявить свои монеты для сличения с настоящими, имеющими хождение в этой стране.

-Я-то, столько лет ожидал этого дня, чтобы проверить свои собственные сбережения,- с мучительным вздохом проговорил рыцарь Эд.

-Видно, главному чеканщику угодно, чтобы мы сами научились отличать фальшивые монеты от настоящих,- мудро рассудил я и начал свой рассказ.

Когда я приблизился к его завершению и уже таился в придорожных кустах с намерением смело выступить навстречу рыцарю Эду, направлявшемуся к дворцу Чудесного Миража, толстая свеча в келье комтура укоротилась на целую нарезку, свидетельствуя о начале второй стражи.

С улыбкой кивнув мне, как только я выскочил на дорогу, рыцарь Эд поправил загнувшийся кончик фитиля пальцами, будто вовсе не чувствовавшими жара маленького огня, и, немного времени побыв в молчании, покачал головой:

-Не сиди я сейчас в своей келье и не будь мы связаны вещими знаками, более значимыми, чем все самые сокрушительные события, случившиеся в Конье, я подумал бы, что началась одна из тысячи ночей царицы Шахерезады. Так чудесна и удивительна ваша история, мессир.

-Для удобства представим дело так, что никаких чудес нет, а есть один обман,- предложил я.

-Разумно,- кивнул рыцарь Эд.- Тогда вернее начать с самого конца и заметить, что никакого султана Масуда Четвертого не было и в помине.

-Об этом я уже догадался,- не преминул утвердить я.

-Власть сельджуков в Руме кончилась на Масуде Третьем,- продолжал рыцарь Эд.- Теперь царством повелевает монгольский наместник.

-Значит, брат Эд, вы достигли желаемого?- задал я старый вопрос.

-Увы,- усмехнулся Эд де Морей.- Ваш сон, мессир, оказался отчасти вещим. Получены сведения, что великий ильхан Олджайту намерен в скором времени прислать сюда одного из своих эмиров, строгого мусульманина. Нынешний наместник требовался ильхану только для поддержки заговора и в качестве иудейского козла отпущения, если выйдут неприятности. Вы оказались правы, мессир, наша поддержка заговора только ухудшит положение христиан в Руме.

-Этот узел завязан на другом конце веревки,- сказал я,- а чтобы развязать узел на нашем конце, нужно для начала потянуть за два изгиба. Во-первых, ясно, что я заснул раньше, чем ступил на порог тронного зала. Во-вторых, несмотря на то, что сон в главных видениях лжив, однако содержит некие правдивые и немаловажные подробности, тайные наяву. Что ты можешь на это сказать, брат Эд?

-То, что ваш сон, мессир, не простой морок,- осторожно проговорил комтур.- Кто-то не только обманывает вас и сбивает с толку, но и намерен с помощью образов, отсутствующих наяву, показать вам нечто, как вы заметили, немаловажное.

-Кто?- встрепенулся я.

-Мессир,- рыцарь Эд потеребил одну из двух тонких косичек, заплетенных в его бороде.- Мессир. Что я могу сказать? Вы посланы из сфер, мне не доступных.

-Тогда подергаем с другой стороны,- поспешил я, испугавшись, что так узел затянется еще крепче.- Комтур вошел в тронный зал, а я остался с изменившими султану гулямами и приступил к трапезе.

-Кстати, о трапезе,- спохватился комтур и постучал по столу грубым перстнем-печатью.

Тут же из коридора донесся слабый скрип, затем приоткрылась дверь кельи комтура, и перед нами появился смиренный юноша в черных одеждах.

-Гавриил, самая пора сходить к Симону. Возьми двойную ношу,- повелел ему рыцарь Эд, и, как только юноша, отвесив низкий поклон, исчез, комтур повернул голову ко мне.- До еврейского квартала отсюда пара шагов. Полагаю, доброе вино только ускорит ход мысли.

-Возможно, что ускорит,- сказал я в ответ,- если только не вся загадка в вине, которое и отправляет меня в сонные странствия, ведь во дворце я тоже приложился к одному подозрительному кувшину. Из него, по всей видимости, и выскочил вроде джинна этот Масуд Четвертый.

Лицо рыцаря Эда окаменело, и мне пришлось добавить:

-Брат Эд, я искренне доверяю тебе. Как раз твои слова указали мне на возможную отраву. К тому же есть повод проверить наверняка, не все ли вино стараниями неких демонов или ассасинов действует на меня столь сокрушительно.

-Я не помню, мессир, чтобы вы пили вино во дворце,- с нерешительностью проговорил комтур.- Впрочем, если вы сделали там всего один глоток, то это могло произойти и за моей спиной. Важно другое: я не входил в тронный зал. Туда могли войти только два главных серхенга. Естественно, что мой взор был долгое время прикован к дверям тронного зала, ведь там могло произойти все что угодно. Один раз я обернулся, но вас уже не увидел. Потом один из серхенгов, тот, которого я знаю много лет, появился в дверях и позвал меня. От него, уже находясь в тронном зале, я узнал о вас странные вещи.

-Этот серхенг, должно быть, одного с вами возраста?- полюбопытствовал я.

-На год старше,- ответил комтур.- Ему ровно сорок.

-А какого возраста продольный шрам на его лбу?- задал я новый вопрос, на который комтур ответил только удивленным молчанием, и тогда я удивил его еще больше: - Это тот самый серхенг, который разбудил меня, пустив черную сельджукскую стрелу мне прямо в сердце. Не уверен, что он намеревался разбудить меня таким способом.

-Я всегда доверял ему,- тяжело вздохнул комтур.

-Нет никаких достоверных свидетельств того, что он лжет,- успокоил я рыцаря Эда,- как и того, что именно он убил султана здесь, наяву или в моем сне. Нельзя даже определить, чью волю он исполняет и какую, злую или добрую. Но не в нем дело. Для удобства оставим пока одно объяснение: кто-то подсыпал в дворцовое вино щепотку дурманного средства и поставил передо мной кувшин. После чего, судя по всему, я был похищен или действовал, подобно одержимому лунной болезнью. Из всего этого я делаю заключение, что хорошо бы научиться избегать подобных ловушек в будущем.

-Заключение вполне разумное,- согласился рыцарь Эд, немного взбодрившись от моих слов.- По-видимому, мессир, вы сами стали полем сражения неких великих и таинственных сил. Если нельзя решить исход битвы одним всеобщим столкновением, то следует применять череду засад и наскоков. Самое лучшее: таиться у могущественного врага в тылу. В нашем случае это означает, что перлы истины нужно искать в море лжи. Вспомним еще раз те события, которые вы несомненно считаете сонными видениями или же рассказанными вам преданиями. Признаюсь, меня более остального удивили рассказы дервиша наяву и - визиря в сновидении. Притом истинный визирь последних султанов Рума, Ахмад Лакуши, не имеет никакого внешнего сходства с вашим всемогущим "дядей". Вы не заметили сходства "дяди" с самим дервишем?

Я покачал головой, ощутив прилив смутной тревоги.

-Итак, примем на веру, что дервиш был наяву, а визирь,- несомненно, во сне,- продолжил рыцарь Эд де Морей.- Затем вновь направим стопы от конца к началу. Обдумав немного рассказ визиря, я могу сомневаться в ваших кровных связях с Умаром альАзри не меньше, чем - с самим визирем. Со слов визиря, получается, что ваш отец должен был появиться на свет немногими годами раньше или позже падения Константинополя и провозглашения Латинской империи. Тогда, мессир, либо вы чудесным образом сохранились, либо достопочтенный ваш отец родил вас, будучи восьмидесятилетним старцем, а такое последний раз случалось разве что во времена Авраама. Из этого я могу сделать только одно заключение: зная, что ваш сон может в любой миг оборваться, визирь торопился и в судьбе вашего отца отлил сплав из судеб двух или больше колен вашего рода.

-Таким образом, брат Эд, вы относите визиря к разряду добрых духов, являющихся во сне?- с некоторым недоумением рассудил я.- Мне, однако, он предстает в ином свете.

-Возможно, нет существенной разницы в том, через какой источник к вам, мессир, должна вернуться утраченная память,- пожав плечами, ответил рыцарь Эд.- Мессир, я простой воин, хотя моему отцу некогда удалось заплатить за мое образование добрым учителям в Париже. Поверьте, я не силен в различении духов. Я вижу перед собой череду малообъяснимых событий, и обстоятельства нашего разговора заставляют меня кое-как соединить их в единую цепь. Свыше ста лет Румская капелла ожидала Посланника, который, согласно, пророчеству должен открыть Великого Мстителя, который, в свою очередь, восстановит истину в Ордене и укрепит его духовное могущество. Наконец Посланник появляется, и мы обнаруживаем, что он сам пребывает в неведении относительно своей миссии. В этом мы не находим ничего удивительного: во многих преданиях можно найти посланников и пророков, пораженных подобным неведением. Однако здесь рассказ самого посланника наводит на мысль, что он на своем священном пути сделался жертвой каких-то неведомых врагов, а, с другой стороны, ему оказывают посильное покровительство некие неведомые союзники. Меня более тревожат вторые, нежели первые. Извечные наши враги известны, в какие бы одежды они ни облачались. Что же касается тайных друзей, то источник их появления может представлять для нас не меньшую опасность, чем все крепости ассасинов вместе взятые.

-Всемогущий Боже!- воскликнул я.- Теперь я вижу, что мне не так уж плохо. Похоже, лучше в этом мире ничего не помнить, чем помнить все пророчества и предания, перепутанные между собой, как шерсть в колтуне!

-Прошу вас, мессир, вспомните, действительно ли дервиш запретил вам выходить из шатра, когда приехали акынджи со своим одержимым, которого потом так искусно исцелил старик?- спросил меня комтур, словно пропустив мимо ушей мою мятежную речь.

-Если мне память действительно не изменяет, то так оно и было,- кивнул я.

-Полагаю, что все туркменское стойбище было подстроено для вас, мессир,- спокойно продолжал комтур.- Вам устроили некий сон наяву за невозможностью дать хороший урок во сне. Где-то вам пригодится то, что вы там видели и слышали. Возможно также, что я не прав.

-Что вы тогда скажете, брат Эд, о ритуале попирания или о гибели шейха?- недоумевал я.- Наконец о сражении на дворцовой площади и о Черной Молнии?

При упоминании о Черной Молнии комтур вздрогнул, и взгляд его, на удивление, просветлел.

-О Черной Молнии я могу сказать, увы, многое,- сказал он, и его вздох насторожил меня еще больше.- О ней я могу даже спеть. Но, мессир, скажу вам одно: если суфии захотят, они могут безо всякого наваждения возвести для вас целый город, чтобы разыграть перед вашими глазами забавный спор двух кукол, а потом, когда вы отправитесь в путь, разобрать его за вашей спиной по камням в течение одного часа.

-Знать хотя бы один короткий ответ на еще более короткий вопрос,- простонал я,- и тогда неважны все остальные подробности и фокусы. Ради какой цели возводится шутовской город и населяется тряпичными куклами?

-Вот, мессир,- тихо произнес рыцарь Эд и медленно провел рукой по лицу,- мы сидим здесь и ждем часа, когда все тайное станет явным.

В это мгновение раздался тихий стук в дверь: слуга комтура вернулся из еврейского квартала с двумя увесистыми кувшинами вина.

-Вот и дождались,- заметил я.- Не пройдет и часа, как явное с такой силой ударит нам в головы, что собьет с ног.

Рыцарь Эд сдержанно рассмеялся и, как только его юный слуга покинул келью, всем своим видом дал понять, что, несмотря на возлияние, приходит черед второй половины обоюдных откровений, которые, совместившись подобно двум частям одной тайной монеты, позволят увидеть полный лик правды, имеющий хождение под небесами.

-Мессир,- тихо, если не сказать "едва слышно", обратился ко мне комтур тамплиеров Румского царства.- По чести говоря, я решился доверить вам всю свою жизнь, ибо многое из того, что я теперь намерен открыть вам, является тайной за семью печатями. В узком кругу своих соратников я поклялся не выдавать этих сведений никому, ибо их разглашение может привести к ужасному разгрому светлых сил, ратующих за истинную чистоту Ордена. Но в клятве имеются в виду простые смертные, в то время как Посланник, согласно преданиям и пророчествам, приходит из сфер Провидения, которые едва можно назвать земными. К тому же обстоятельства, не упоминавшиеся ни в каких пророчествах, заставляют меня принимать собственные решения на поле брани.

-Понимаю, брат Эд,- поддержал я комтура.- Вероятно, в преданиях и пророчествах не указано, что Посланнику по дороге отобьют память.

-Именно так, мессир,- подтвердил рыцарь Эд.- Известно, что Посланник обязан скрывать свое имя, но здесь, как я вижу, совершенно иной случай. Кто-то почти достиг цели, сбивая вас с пути, и кому-то почти удалось исправить ваши стези. Короче говоря, я принял решение рассказать вам все, что хранит мое сердце и мой рассудок и ради чего посреди иноверской Коньи, через которую некогда проходили пути Крестовых походов, уже более века стоит капелла Ордена. Если мое решение правильно, то вполне возможно, что силы светлых воинов будут восполнены, а если я делаю роковую ошибку, тогда меня ожидает слава Иуды Искариотского. Хотя, видит Бог, я почти до пятого десятка служил Ему верой и правдой и ныне желаю только одного: Его вящей славы.

-Могу поклясться, брат Эд,- с воодушевлением сказал я ему,- что желаю того же и всю тяжесть роковой развязки, если сделаюсь невольным виновником таковой, готов поделить надвое.

Эд де Морей пристально посмотрел мне в глаза и, неторопливо отпив глоток вина из грубой глиняной чашки, приступил к раскрытию тайн:

-В вашем рассказе, мессир, меня более всего удивила история, поведанная дервишем из суфийского ордена джибавиев на том отрезке вашего путешествия, который мы оба приняли считать явью, а вовсе не сном. Рыцарь Рубур, упоминавшийся в той истории, без сомнения не кто иной, как граф Робер де Ту, прославившийся своими подвигами при взятии Константинополя в году одна тысяча двести четвертом от Рождества Христова, а именно, столетие тому назад. Удивительно, что ни о каком таинственном кинжале и ни о какой чудесной силе его обладателя я ровным счетом ничего не слышал ни среди христиан, ни среди иноверцев. Никому во всем Руме столько не известно о самом графе Робере де Ту и крепости Рас Альхаг, сколько знаем мы, рыцари румской капеллы Ордена Иерусалимского Храма. Мне знакомы многие суфии и даже некоторые суфийские шейхи, и я уверен, что для любого из них история, рассказанная этим странным дервишем, стала бы поразительной новостью.

Знайте, мессир, что граф Робер де Ту нарушил один из обетов Ордена Храма и нарушил намеренно, с полным сознанием глубины своего проступка. Но этот проступок послужил для него только внешним поводом для разрыва с верховным капитулом Ордена и его Великим Магистром. Притом заметьте, мессир, всю оставшуюся жизнь граф Робер хранил самый важный обет, вполне совпадающий с главной заповедью, которое хранит Писание Нового Завета. Граф Робер покинул Константинополь и Латинскую империю, спасая дочь сельджукского султана, которая была пленницей сначала греков, а затем и франков.

-Признаться, эта история куда чудесней и удивительней, нежели легенда о кинжале, дарующем непреодолимую силу!- воскликнул я.

-Действительно, все это мало похоже на правду, а если это правда, то чем может быть славна история ренегата, который польстился на женщину, не выдержал искушения, а потом, ради того, чтобы оправдаться, объявил себя непреклонным поборником веры и обрушил обвинения во всех смертных грехах на великий Орден, меч которого только и делал, что защищал в заморских землях веру Христову?

-Так чем же славна эта история?- спросил я, давая понять рыцарю Эду, что при случае готов оправдать дела и поступки Рубура.

-Дочь султана была красавицей, каких мало рождалось на земле,- задумчиво проговорил рыцарь Эд, разглядывая пламя свечи, и поставил опустевшую чашку на стол.- Вскоре она родила графу Роберу сына, вместе с которым они переправились в Никею. Затем граф отослал свою супругу вместе с ребенком в Конью, а сам пересек границу Румского царства только через несколько лет, когда получил от султана приглашение взять под свою защиту цитадель в горах Тавра, на которую давно покушался египетский султан.

Разливая по чашкам вино, Эд де Морей опорожнил первый кувшин еще на четверть, а я, пока он занимался делом, не терпящем праздных разговоров, заметил:

-Вся эта история вполне могла бы удовлетворить любопытство, если бы за ней, как за полупрозрачной занавесью, расшитой всякими занимательными картинами, не проглядывали бы очертания некой тайной комнаты, в которой происходит действо, не доступное случайному и невнимательному взору. Если бы не обстоятельства нашей встречи, у меня не появилось бы желания задавать новые вопросы.

-То, что я успел рассказать,- кивнул рыцарь Эд,- даже нельзя назвать историей или вступлением к ней. Мессир, с вашего позволения, я усугублю кое-какой грех, то есть кое-какое нарушение Устава, в чем раскаиваюсь уже заранее. После чего мне, надеюсь, удастся развернуть перед вами картину великой и нескончаемой войны.

Я не преминул поддержать хранителя самых страшных тайн со времен сокрытия Чаши Грааля. Залпом опорожнив глиняные чашки, мы доверительно посмотрели друг на друга, и рыцарь Эд, смахнув с бороды капли вина, приступил к главному повествованию этой удивительной ночи, только дважды прервавшись на короткое время ради исполнения молитвенного правила, обязательного по Уставу Ордена рыцарей-тамплиеров.

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ ЭДА ДЕ МОРЕЯ, КОМТУРА КОНИЙСКОЙ КАПЕЛЛЫ ОРДЕНА СОЛОМОНОВА ХРАМА

В последний год правления Бодуэна Первого, короля Иерусалимского, отличавшегося не только воинской доблестью, но и почти монастырской набожностью, появились предсказания о том, что с его смертью начнется постепенный закат христианского королевства в Палестине, завоевание которой стоило великих усилий и неисчислимых жертв среди рыцарей, давших обеты Креста.

Некие очевидцы поговаривали в страхе о кровавой звезде, висевшей целую ночь над стенами Святого города.

Как бы отвечая порывом духа на все эти тревоги и предчувствия, девять французских рыцарей дали иерусалимскому католикосу обет целомудрия, бедности и послушания. При этом в виду многочисленных опасностей, угрожавших христианам в Палестине, они взяли на себя святой долг оказывать вооруженную защиту паломникам на их пути от морского берега к местам земной жизни и страданий Спасителя, охраняя их от сарацинских и христианских придорожных разбойников. Надо признать, что последние к тому времени уже едва ли не сравнялись по своей численности с неверными.

Во главе этих отрекшихся от мирской суеты людей, служивших во славу Пресвятой Матери Божией и соединивших монашеский образ жизни с обычаями изначального рыцарства, стал Гуго де Пейн, отменный рыцарь, смелый и доблестный воин, каких можно насчитать немало среди тех, кто принял обет Креста, ради освобождения Заморской земли на Востоке.

Вскоре на иерусалимский престол вступил Бодуэн Второй, король, не столь прославившийся в подвигах, как его предшественник, но зато устроивший свою жизнь монарха почти по монастырскому образцу. Помня о недобрых предсказаниях, он оказал новому рыцарскому Ордену особую честь, как бы призывая его братьев восстановить неприступную цитадель христианского духа в Палестине. С этой целью он передал рыцарям в вечное владение часть своего дворца, которая приходилась прямо на место святая святых древнего храма Соломона. С этих пор рыцари стали называться Pauperes commilitones Christi templique Salomaniaci, "бедными братьями во Христе при храме Соломона".

Папа Гонорий Второй утвердил зародившийся Орден, и благородный Гуго де Пейн был признан его Великим Магистром. Король Бодуэн обратился к духовному отцу всех христианских народов того времени, святому аббату Бернару Клервосскому, смиренно прося того взять под свое водительство рыцарей Храма, и святой человек Бернар собственноручно начертал устав Ордена, который был принят на соборе в году одна тысяча сто двадцать восьмом от Воплощения Господа.

Кроме подробных указаний относительно богослужения, соблюдения постов, обхождения с больными и бедными, устав внушал рыцарям Храма почтительное отношение к старцам и безусловное повиновение главам Ордена. Но прежде всего тамплиер должен был избегать мирских наслаждений и развлечений, которые были доступны и даже поощрялись среди рыцарей-дворян. Женатые мужи могли вступать в ряды Ордена, однако не имели права носить его отличительные знаки, а именно белый льняной плащ с восьмиконечным алым крестом, означавшим безропотное принятие мученичества, и белый шерстяной пояс Иоанна Крестителя как символ сердечной и плотской чистоты. Не допускалось никаких украшений на платье и оружии.

Подобно монахам, члены Ордена в мирное время должны были оставаться в своих кельях, делить простую общую трапезу и довольствоваться жестким ложем. Главной радостью и счастьем их жизни должна была стать смерть за святую веру и за своих братьев.

Этому Ордену, в котором жизнь и смерть его братьев были отданы Всемилостивому Творцу, отверзлись сердца христиан всей Европы. Государи и простолюдины увидели в них воинов во славу Божию. Чуждые всякого честолюбия, они возвращались с поля брани в тишину своих храмов. Они были монахами, которые, однако, не пользовались безмятежностью обычной монастырской жизни. Они были монахами, которые жаждали кровавых опасностей и во всякое мгновение были готовы к самопожертвованию.

В Орден стало вступать много молодых людей из самых знатных дворянских родов, ибо вдруг стали в чести не ссоры, затеваемые от скуки, не смехотворные подвиги на нескончаемых охотах и пирушках и не караулы под окнами зевающих дев, а ночлег под открытым небом на камнях далекой земли, сухая корка хлеба и кувшин простой воды.

Могущественные властители и богатые негоцианты стали осыпать новую общину своими милостями. Со всех сторон потекли к Ордену приношения, оружие. В Орден передавали лучших коней. Многие из сильных мира сего отказывали Ордену по завещаниям десятую долю своих имуществ и огромные имения.

Так началось невольное искушение праведного братства маммоной, и не мудрено, что наступило время, когда к пустым кельям Ордена стали присматриваться люди, имевшие на душе вовсе не бескорыстные помыслы. К тому же, увы, стала расти зависть к Ордену Рыцарей Храма и в сердцах тех, кто по праву должен был называть тамплиеров своими кровными братьями и встречать их с широко раскрытыми объятиями. Оплотом этой греховной зависти стал Орден Святого Иоанна Иерусалимского, который образовался на Святой земле несколько ранее Ордена Храма и также был посвящен попечению и заботе о странниках и больных пилигримах. Рыцари-иоанниты, носившие черные плащи, на левой стороне которых был пришит восьмиконечный крест из белого полотна, стали считать себя на основании малозначимого старшинства воинами более достойными высоких милостей и даров. Так, исконный враг рода человеческого заронил великий грех вражды в сердца лучших и сильнейших воинов христианского мира. Этот грех не раз ослеплял рыцарей, толкая их в дьявольское горнило междоусобной брани, которую порой с великим изумлением наблюдали с близлежащих гор и холмов сами сарацины, поскольку они внезапно теряли всякую нужду в применении коварства и жестокости и даже получали возможность сохранить свои воинские достоинства про запас.

Но не богатые дары и не зависть оступившихся братьев стали главным и самым ужасным искушением для благородных рыцарей Иерусалимского Храма.

Спустя девять лет после основания братства рыцарей-монахов, в один из весенних дней - передают, что это произошло накануне праздника Ваий - перед вратами Ордена появился некий бродячий монах, державший за плечом холщовый мешок с какой-то тяжестью. На вопрос привратника он ответил, что желает видеть Великого Магистра, ибо имеет приношение, которое может оценить по достоинству только верховный глава Ордена. Спустя некоторое время ему был дан ответ, что Великий Магистр готов принять Божьего слугу, на что монах довольно дерзко изрек:

"Господин, пославший меня, столь велик в христианских добродетелях, и приношение его столь свято, что глава вашего братства нисколько не потеряет своего достоинства, а, напротив, прославит себя еще больше, если спустится сам с высоты своего величия и примет на свои руки то, что по праву признает главою всех глав".

Такая речь не удивила и не разгневала Великого Магистра, ибо на дорогах Палестины не трудно было встретить странников с самыми необыкновенными причудами рассудка, если не прямо одержимых. Пришельца просто оставили вместе с его приношением за закрытыми вратами.

На другое утро Великому Магистру доложили, что человек в монашеском одеянии и с полотняным мешком за плечом продолжает стоять на том же самом месте, вовсе не выказывая нетерпения и как бы не чувствуя неудобства. Глава Ордена велел не прогонять его, а только вынести лепешку и предупредить, что странник вряд ли дождется большего.

Пришелец не принял лепешку, а известие, полученное уже невольно, как будто бы пропустил мимо своих ушей.

И так каждое утро Великому Магистру доносили, что удивительный монах попирает босыми стопами все тот же камень посреди мостовой, вовсе не теряя присутствия духа и живого блеска глаз.

На третий день после празднования Пасхи Великий Магистр Ордена дал наконец волю смущению и решил, что за воротами стоит в самом деле не простой смертный, а, возможно, ангел, посланный с небес, ибо ни сам глава Ордена, ни один из его приближенных и ни один из праведников близлежащих монастырей не знали такого аскета, который был способен без особенных усилий простоять на одном месте более десяти дней подряд.

Глава Ордена повелел широко распахнуть ворота и, выйдя навстречу пришельцу, с искренним благоговением спросил его:

"Кто ты, святой человек, и откуда?"

"Я послан тем, чье имя известно всему свету, а местопребывание - тайна для всех непосвященных,- спокойным, тихим голосом отвечал монах.- Мой господин узнал о великой доблести и добродетелях вашего братства и в знак своей любви передает Ордену святую реликвию вместе с посланием, начертанным собственной рукою. Один только преосвященный глава Ордена достоин принять реликвию в свои руки, а послание моего господина должно быть открыто только для его глаз".

Столь же неумолимо пришелец отказался ступить за порог капеллы, и Великому Магистру пришлось самому приложить весьма немалые усилия, чтобы донести мешок до зала великого капитула.

Исполняя волю удивительного гостя, глава Ордена повелел всем отойти от дверей и, когда в одиночестве раскрыл тайну приношения и запечатлел в своей памяти строки послания, начертанного на дорогом пергаменте, то вышел к членам капитула с бледным лицом, едва не оставив за собой, в зале, дар речи. Первым его стремлением было вновь выйти к монаху, способному на невиданный с древних времен подвиг, и он изумился еще больше, когда узнал, что монах успел бесследно исчезнуть среди улиц Иерусалима.

Тяжестью, скрытой в полотняном мешке, оказалась человеческая голова, отлитая из чистого золота в натуральную величину. Послание же было подписано именем самого таинственного из всех христианских правителей, а именно - пресвитером Иоанном, блаженное царство которого скрывалось и скрыто до сих пор на самом краю мира, за неприступными горами Индии.

В послании воздавались хвалы духовной и воинской доблести рыцарей Храма. Далее в нем говорилось, что золотая голова является точным образом священной головы Иоанна Крестителя, усеченной нечестивым царем Иродом, и что повелитель затерянного, но подобного раю, государства праведных христиан посылает самую дорогую реликвию из всех, коими изобилует его столица, Ордену тамплиеров в знак признания их великих подвигов. Кроме того, пресвитер Иоанн просил принять в Орден девять доблестных юношей из его страны, принадлежащих к знатным дворянским родам и направленным в святой город Иерусалим, куда они должны прибыть несколько позднее. В самых трогательных словах пресвитер умолял Великого Магистра и членов капитула не выдавать тайны их происхождения, чтобы они ничем не отличались от остальных братьев, и в качестве вступительного взноса смиренно просил не презреть скромного дара в виде девяти золотых слитков весом в тридцать орденских мечей каждый. Этот вес как бы обозначал собой боевую силу любого из девяти присылаемых в Орден юношей.

Спустя еще неделю, в навечерие, появились и сами посланцы пресвитера. Готовившиеся увидеть могучих титанов, члены капитула были весьма разочарованы, встретив молодых людей, хоть и крепких в мышцах, но достаточно низкорослых и вовсе не производивших впечатление несокрушимого ангельского воинства. Трудно было определить, из какого народа они вышли. У части из них волосы были темные, у части - светлые. То же самое можно было сказать и об их глазах. Все они сносно говорили по-франкски, и, если добавить к этому, что Палестина давно стала тиглем, в котором образовывались самые причудливые сплавы кровей, то станет понятным, почему не потребовалось особых стараний верховного капитула, чтобы вскоре отвлечь от вновь прибывших недоуменные взоры остальных братьев иерусалимской общины.

Пришельцы произнесли и признали под клятвой все догматы христианской церкви, после чего смиренно приняли испытательное послушание.

В первой же схватке с сарацинами они без всякого смущения вырвались вперед и проявили такую невиданную ловкость и такую неописуемую доблесть, что с того дня разговоры о тридцати на девять мечах, если и возникали вновь, то велись с совершенным почтением.

Кто бы мог подумать, что эти юноши, так искренне молившиеся на глазах у своих новых братьев, так неукоснительно соблюдавшие все строгие обеты на протяжении последующих долгих лет пребывания в Ордене и, наконец, так самозабвенно бросавшиеся в битву с неверными, порою заслоняя соратников своими телами от десятков стрел и мечей,- кто бы мог подумать, что все они были не более чем верными рабами предводителей одной из самых ужасных и богопротивных ересей, возникавших под небесами со времен потопа!

На Востоке они были известны под разными названиями. В одних местах их прозывали батинитами, в других - рафези, что значит "отвергнувшие Бога", а в иных - хашишийа, то есть "употребляющие дурманные травы". И повсюду эти слова произносились с ужасом и трепетом, как имена зловещих демонов. В христианском мире последователей богомерзкого учения Старца Горы стали называть ассасинами, или убийцами.

Совсем немудрено, что исконный враг рода человеческого смог взрастить свое дьявольское семя именно на землях, подвластных неверным. Там в неведомых пустынях Персии выросло и раскинуло свои ветви отравленное древо, там созрели и раскрылись его плоды, и пустынный ветер понес легионы новых семян во все пределы поднебесного мира.

Вот как под внешним видом правоверного магометанства распространялась эта богомерзкая ересь.

Сначала в селении или в городе появлялся приятной наружности человек, напоминавший собой всеми уважаемых паломников в Мекку и начинал прилежно вести самый благочестивый образ жизни. При этом он старался не привлекать к себе взоров и сердец окружающих его людей. Разумеется, происходило совершенно обратное мнимым чаяниям мнимого хаджи, и вскоре люди начинали обращать к праведному пришельцу свои удивленные взоры и свои алчущие истины сердца.

Тогда начинался час следующего искушения, и если к рафези приходил человек образованный, то тайный посланник нечистого начинал вести с ним нескончаемые диспуты по поводу догматических трудностей веры, то и дело обескураживая собеседника странными вопросами вроде того, почему Богу потребовалось для создания мира целых шесть дней, хотя Ему не доставило бы труда произвести все потребное в мгновение ока. И если никакие каверзные вопросы и уловки не могли поколебать сердца и рассудка собеседника, а сам рафези убеждался, что человека не удастся отклонить в сторону, то он непременно выражал самое глубокое почтение перед познаниями и убеждениями искушаемого и, что называется, отходил от него прочь, стараясь более не вступать с ним ни в какие сношения. В противном случае, как только он замечал, что в душу собеседника посеяно смущение, он сразу высыпал новый короб самых неожиданных вопросов и намеков. И тогда, лишь только у сбитого с толку собеседника появлялась сладостная надежда, что судьба свела его с тайновидцем, который может приоткрыть ему исподнюю вселенной, так сразу искуситель шептал ему вкрадчивым голосом в оба уха, что так оно и есть, что волею Всемогущего Аллаха ему, как великому учителю небесных тайн, наконец послан достойный ученик.

Если же к раскинутой сети посланца сатаны прикасался безграмотный простолюдин, то вопросы и намеки становились попроще. Например, лжепроповедник мог спутать ясное понимание вещей в голове простого крестьянина или ремесленника, предлагая тому поразмышлять, зачем Бог наградил его десятью пальцами на каждой руке, хотя для работы может требоваться меньшее количество более крепких членов.

Кроме того, умному и глупому, высокородному и простолюдину он терпеливо, день за днем, напоминал о жестоком сердце и не слишком ясном рассудке эмира, о несправедливости судей, о ненасытной алчности сборщиков податей. Нетрудно вообразить, что такое средство искушения действовало куда вернее всякого приворотного зелья, и стоило собеседнику хоть раз кивнуть головой, как это становилось знаком к самому многозначительному намеку на то, что есть на свете тайный образец справедливости, который, став примером для избранных, в мгновение ока превратит измученное игом государство в тень рая на земле.

Можно сказать, что всем, кто стойко противился умелым измышлениям искусителя, он, в отличие от прочих злодееверетиков, отвешивал самый почтительный поклон, зато всех остальных, уловленых в паучьи сети, утаскивал за собой в потаенные двери нечестивых посвящений.

На первых ступенях лживого познания неофита убеждали, что Аллаху вовсе не угодно царствование ныне царствующих, а все первосвященники погрязли в самых страшных грехах и пороках и не могут обладать ни каплей Божественной благодати. В глазах неофита все это отчасти совпадало с видимой действительностью. При этом неофита заставляли благоговеть перед великой тайной истинного, но остающегося до поры неведомым и невидимым, великого имама, единственного руководителя правоверных мусульман, который однажды придет во славе, дабы воссоздать царство Божественной справедливости.

На следующей ступени новообращенного окончательно запутывали в тайных значениях планет, камней, металлов и чисел. В этом дурмане рассудка его уже ничего не стоило убедить, что самая почитаемая книга мусульман Коран является не более, чем собранием поговорок, которые следует понимать в любом подходящим для обстоятельств значении и перетолковывать в таком направлении, которое обеспечит успех в делах. Более того и сам возможный успех становился в глазах еретиков самым верным свидетельством благосклонности Аллаха к сугубо личному пониманию его указаний, содержащихся в священном для мусульман писании.

Когда же обращенный, уже совершив много дел во славу невидимого имама, приближался к нему почти вплотную, ему открывали новую сокрушительную тайну: будто бы на небесах существуют два творца, причем один из них, почитающийся высшим, создал материальный мир для наслаждения второго, низшего, да и сам низший был создан желанием высшего. Дошедший до столь высокой ступени еретического знания адепт обычно к этому дню уже обладал известной властью и значительным имуществом в кругах своих собратьев. Его ум давно уже стал совершенно податлив к отрицанию всех ранее признанных догм, которые заведомо представлялись ему лишь неким мостом к последней истине.

Высшие предводители ереси убеждали его, что люди были и до Адама, что никакого воскресения мертвых, а тем более Страшного Суда и возмездия за содеянные грехи, никогда не будет, а произойдет лишь механическое переустройство планет и небесных сфер, так что истинный посвященный достигнет рая и ангелоподобного вида, опираясь на свои собственные силы и волю имама, тем более что зависти и козней со стороны ангелов вовсе не стоит опасаться, поскольку на самом деле никаких ангелов в духовном мире тоже нет.

Наконец отступник, уже облеченный властью посылать на смерть неофитов низших степеней вставал перед адскими вратами самой великой и потрясающей лжи, которую он теперь безо всякого колебания был готов принять за последнюю истину. Врата распахивались, и за ними неофит, ставший ныне иерархом, видел притягательную бездну. Вероятно, тут уж сам враг рода человеческого, являвшийся ему в образе невидимого имама, окончательно убеждал его, что на самом деле и Бога никакого тоже нет, а истинна лишь одна применимая к делу философия, единственно потребная для главной цели еретиков, а именно - утверждения своего непобедимого государства, в котором будут управлять ересиархи, а весь народ станет беспрекословно подчиняться им до такой степени самоотречения, что любой из подчиненных будет готов по мановению пальца своего господина броситься в самую глубокую пропасть.

Именно такой фокус показал однажды глава ассасинов Генриху Шампанскому, побывавшему у него в гостях. Прогуливаясь с Генрихом по крепостной стене своей горной цитадели, глава ассасинов буквально повел одним пальцем, и двое фанатично преданных своему предводителю юношей, которых называют фидаинами, без колебаний кинулись вниз и разбились насмерть об камни.

Таким образом основой ереси можно считать третье искушение, которым сатана пытался смутить Христа посреди пустыни, а именно искушением властью над царствами, коими повелевает темный дух. Становясь верными слугами нечистого, эти еретики как бы получали силу губить людей посредством двух других искушений, то есть прельщая их лживыми превращениями камней в хлеба и заставляя их без страха бросаться в пропасть, убеждая, что силою своего ангелоподобия не дадут преткнуться своим рабам о камни, а если кто-то и разобьет об землю свою плоть, то душа уж непременно взлетит до самого седьмого неба.

Надо признать, что дух этого опасного богохульства зародился в землях неверных не менее пяти веков тому назад, однако тот, кто довел ересь до совершенства, жил и собирал свою паству незадолго до тех дней, когда в Европе впервые прозвучала страстная проповедь Креста и цвет благородного воинства стал собираться в долгий и полный неописуемых опасностей путь во Святую Землю.

Будто бы враг рода человеческого торопился огранить свой черный камень и вставить его в оправу из праха земного ко вполне определенному сроку.

Основателем и главой секты ассасинов, собравшей в своем котле самый убийственный яд ереси, стал некий Хасан асСабах, в молодости бывший товарищем многих визирей и поэтов и среди них - одного из самых славных и почитаемых стихослагателей Востока, Омара Хайяма. Собрав своих последователей в Египте, асСабах добрался до пределов Персии и там в горных окраинах страны овладел, благодаря своей хитрости и коварству, несколькими неприступными крепостями. Затем посредством всяких мудрых речей и угроз ему удалось склонить на свою сторону жителей окрестных селений, так что вскоре он стал повелителем целого государства, отколовшегося от власти падишахов. Правители Персии, а затем, когда часть ассасинов засела в ливанских горах, и султаны Египта, неоднократно выступали с войсками для покорения опасных мятежников, не походы всякий раз кончались неудачей. Тому было две причины: природная неприступность захваченных еретиками цитаделей и фанатичная преданность своим главарям их защитников.

Хитроумный Хасан асСабах измыслил против своих врагов еще одно орудие, куда более действенное и могучее, нежели любые стенобитные машины и котлы с кипящей смолой.

В стенах своих горных цитаделей асСабах, или, как он стал себя величать, Старец Горы, развел чудесные, не виданные со времен райской жизни Адама, сады. Какие диковинные плоды можно было найти в тех средоточиях земного блаженства! Какие диковинные птицы были собраны здесь со всех концов света, дабы услаждать взоры и слух очарованных гостей! Самых красивых девушек-рабынь приобретал асСабах на невольничьих рынках Басры, Дамаска и даже Флоренции, дабы они своими прелестями и ласками окончательно убеждали несчастных пленников чар, что волею всемогущего учителя те вознесены в теле прямо на седьмое небо, где обитают прекрасные гурии и где для новых гостей предназначены места и чины несуществующих ангелов!

Все в этих садах было предназначено для обмана, самого греховного со времен предательства Самсона Далилой. Старец Горы привлекал к себе крепких юношей из простонародья, в которых он замечал достаточное развитие ума и хитрости, потребной для намеченных целей. Коварными речами он убеждал их, что они стали на правильный путь в поисках истины, а затем отчасти с помощью магического внушения, а отчасти посредством курений гашиша погружал их в кратковременное беспамятство.

Тут я, конечно же, навострил уши, подобно зайцу, расслышавшему, что к нему тихо подкрадывается лисица.

Очнувшись, будущий ассасин обнаруживал, что уже вознесен в райские кущи, ибо ничего подобного на грешной земле он никогда не видал ни во сне, ни наяву. Надо к тому добавить, что асСабах особенно предпочитал улавливать в свои сети молодых людей, проживавших в местах пустынных и неприглядных.

Не успевал пленник злого волшебства перевести дух и утолить первый приступ голода, какой всегда охватывает после опиумного или некого иного дурмана, как его окружали гурии такой неописуемой красоты и такие чудесные вина подносили они ему в драгоценных сосудах, что несчастный навсегда запоминал, чем отличается настоящий рай от жалкого прозябания на земле. Под чарующее пение птиц и райских дев, под нежные звуки зурн и чангов юношу увлекали в водоворот таких наслаждений, какие не снились даже султанам и падишахам.

Признаться, я даже немного успокоился, заметив, что в моей памяти нет и следа подобных видений, способных удерживать душу в вечной ловушке.

И вот когда перед глазами прилежного ученика асСабаха появлялась самая прекрасная гурия и с улыбкой, которую можно сравнить только с лезвием самой дорогой индийской сабли, протягивала к своему избраннику нежные руки, именно в это самое мгновение тьма поглощала все чувства мнимого ангела и он падал с небес на землю, приходя в себя на безжизненных камнях и под палящим солнцем.

Разумеется, милосердная рука учителя была приложена к его темени и он слышал голос Старца Горы, возвещавшего, что вступивший на путь ученик был удостоен лицезрения конечной цели своего путешествия и он сможет легко достичь ее, если отдаст свою волю в руки мудрого водителя.

Не нужно долго гадать над ответами очарованных юношей. Теперь они были готовы на все.

Так асСабах добывал духовную руду и выковывал из нее самое устрашающее оружие против своих главных врагов - султанов, падишахов, эмиров, визирей, имамов, тех, которые хранили верность Единому Богу, хотя и представляемого мусульманами в еретическом виде.

Старец Горы учил беззаветно преданных ему юношей-фидаинов различным языкам и тому, как менять обличья, как, подобно камбале, становиться одной окраски с подводными камнями и песком, как среди христиан выглядеть праведным христианским монахом-странником, как среди парсов поклоняться огню, как в молитвах и духовном рвении превосходить самых ревностных шиитов и - многому другому, что могло пригодиться на пути не к раю, а к убийству, коварство которого должно потрясти весь мир и нагнать страху на всех, кто хотя бы в мыслях затевает распрю с таинственным и непобедимым Старцем.

"Ты без промедления вернешься в чертоги рая и встретишь прекрасную гурию, которая давно тоскует по тебе,- говорил асСабах юноше, которого предназначал на заклание вместе с одним из своих знатных врагов.- Ты заслужишь это воздание, не доступное никому из простых смертных, как только прервешь жизнь этого нечестивца, порочащую небо и землю".

С этими словами асСабах влагал в руки фидаина особый позолоченный кинжал, который можно было легко скрыть в поясе или где-нибудь на теле.

Невольно я задрал свой рукав и потрогал загадочную реликвию, однако рыцарь Эд де Морей покачал головой, давая понять, что она никак не может быть зловещим даром асСабаха, и продолжал свой рассказ.

Вскоре на дорогах некого царства появлялся или странствующий ученик дервиша, или монах, или же в службах какого-нибудь эмира начинал прилежно трудиться новый помощник конюха, и тот помощник своим завидным усердием добивался в конце концов более высокого звания, приближавшего его к плоти господина. Некоторые из посланцев смерти, которых можно сравнить с кинжалом, брошенным твердой и не знающей промаха рукой, сами становились воинами ближнего телохранения своей жертвы. Многие месяцы и даже годы мог фидаин ожидать подходящего случая, чтобы не только исполнить волю своего повелителя, но и потрясти коварством содеянного все государство. Фидаин незаметно извлекал свое жало, либо когда сильный мира сего принимал гостей в своем дворце, либо когда молился в храме при великом стечении народа, который приходил в неописуемый ужас, становясь свидетелем убийства. Разумеется, и сам убийца в этом случае обычно становился жертвой разъяренных стражей, но смерть-то ведь и была главным предметом его земного вожделения и его прилежных земных трудов.

В самом средоточии безопасности и благополучия теряли свои жизни многие знатные и славные храбрецы, громогласно клеймившие дьявольское учение ассасинов и самого предводителя секты и собиравшие силы, чтобы раз и навсегда покончить в этим рассадником страшной духовной болезни. Позолоченный кинжал настигал их там, где они менее всего ожидали встретиться лицом к лицу со смертью.

Один из персидских правителей, подступивший со своим войском к стенам горной цитадели асСабаха, называвшейся Аламутом, что значит "Гнездо Коршуна", проснулся поутру и в ужасе увидел два ассасинских кинжала, вонзенных в изголовье его ложа. Приколотое кинжалами послание гласило, что в войске правителя есть немало ассасинов, и если им будет дан с высот цитадели условный знак, то славный господин проснется на другой день с десятком кинжалов, торчащих у него между всеми ребрами. Правитель, напугавшись до смерти, повернул свое войско вспять и убрался восвояси.

Даже великий Саладин, направившись со своими славными воинами к крепостям, захваченным ассасинами в ливанских горах,- и тот не устоял перед темной магией зловещих шейхов. В пути по ночам его мучили такие ужасающие сны и подступало такое мучительное недомогание, что даже он, самый доблестный и благородный из всех сарацин, вынужден был смирить свой воинственный пыл и отказаться от войны с осиными гнездами.

Самой знатной жертвой ассасинов среди христиан стал Конрад Монферратский, считавшийся иерусалимским королем в изгнании, поскольку ко времени его мнимого правления Святой Город уже был захвачен войсками Саладина. Однако надо признать, что Конрад был по своему характеру столь жестоким и коварным человеком, что позолоченный кинжал, проливший его кровь, даже многими христианами был сочтен за сугубое воплощение воли Всевышнего.

Хасан асСабах, будучи безбожником и обманывая свою паству, естественно был правителем весьма суеверным и старался упрочить свою силу различными магическими приемами. Захватывая средоточия земного могущества, неприступные цитадели, он лелеял надежду овладеть и самым средоточием вселенной, обладание которым обеспечило бы злодею, возмечтавшему о вселенском господстве, вечную и непреодолимую мощь. Таким средоточием Старец Горы считал вовсе не открытую для любого смертного Голгофу, которую избрал центром мира сам Всемогущий Господь, а храмовую гору Иерусалима, где некогда стоял храм Соломона, отринутый Богом, когда избранные им служители отвернулись от истинного Мессии. С тех пор покинутое Господом и некогда священное место стало вожделенной целью темных духов, которые словно бы возмечтали вновь, как и во времена ханаанской древности, возродить свои кровавые мистерии и обряды, посвященные людоеду Молоху.

Хасан асСабах, никогда не покидавший потаенные комнаты и сады Аламута, скончался за несколько лет до того, как в Иерусалиме был основан Орден Рыцарей Храма, и власть над царством ассасинов перешла к его сыну Кэх Бузург Умиду, который со всех сторон выглядел не столь внушительно, сколь его отец, а потому с еще большим рвением стал замышлять, как бы овладеть скипетром Соломона. Тогдато и появился перед дверями Ордена лжемонах с приношением в виде золотой головы идола.

Кэх Бузург Умид разослал своих людей по всем невольничьим рынкам Востока покупать крепких мальчиков, особенно если по виду они казались выходцами из благородных семей христианского мира, а если по всему было ясно, что в их жилах течет смесь восточных и западных кровей, то в этом случае не скупиться ни на какие средства вплоть до убийства купца и кражи столь ценного, в глазах повелителя ассасинов, товара.

Этих невольников, жертв сарацинских нашествий и пиратских нападений на суда и побережья Европы, второй шейх ассасинов содержал, как лучших птиц в золотых клетках. Им ни в чем не было отказа, они ели и пили на золоте и серебре, дни и ночи проводили в тех самых садах, куда иные, слепые исполнители воли "невидимого" имама, попадали на несколько мгновений, да и то одурманенные. Многим из них глава ассасинов давал прекрасное образование и превосходную воинскую выучку. Самые опытные ассасинские проповедники-даи вели с мальчиками, а затем с юношами долгие беседы, в которых использовали и убеждения рассудка, и приемы магического внушения. Так Кэх Бузург Умид создал новое преданное ему войско, которое было способно не только на молниеносные исполнения приговоров, но и на кропотливое, не требующее больших средств и передвижения войск завоевание государств, подобное внутреннему действию болезни вроде антонова огня.

Так были воспитаны и обучены эти отборные ассасины, до последней глубины своих сердец убежденные в том, что, исполняя волю невидимого имама, они становятся единственными хранителями высшей справедливости на земле и возводят земное царство правды, в котором все будут равны и счастливы под предводительством мудрейшего из мудрых, очередного Старца Горы. И были они к тому же убеждены, что для претворения праведных помыслов Старца нельзя брезговать никакими средствами, ибо низшую ложь грешных людей можно преодолеть только высшей, полезной для счастья и спокойствия ложью, подобно тому, как только высший из двух творцов может насытить низшего до такой степени, что низший из двух растворится в насыщающей его силе, вновь обращаясь в чистую волю высшего. Такова была их вывернутая наизнанку вера. Такова была их отринувшая Божью благодать философия. И трудно осуждать этих несчастных юношей в проникшем в их сердца богохульстве, ведь с малых лет они были пленниками тех, кого можно назвать воплотившимся духом пустыни.

Не ведающие страха, искусно владеющие любым оружием, и легко, как горсть песка - воду, впитывающие в себя любые обычаи и обряды, они быстро приживались и восходили по ступеням высоких званий и чинов как среди сарацин, так и среди рыцарей-крестоносцев.

Проникнув в Орден Рыцарей Храма, они вскоре стали самыми приближенными братьями Великого Магистра и снискали глубокое уважение даже в круге высших чинов Общества Сионской Общины, древнего союза, в который входят наиболее мудрые советники европейских королей, но о котором нельзя говорить более того, что уже сказано.

Кэх Бузург Умид повелел своим лазутчикам создать в Ордене свой, тайный внутренний круг посвященных, ведающих истину и способных привлечь из числа христианских рыцарей тех, в ком живет беспокойный дух сомнения. Этот круг лжетамплиеров должен стать как бы мрачным противовесом, темной тенью для райского круга высших ассасинов, основанного в Аламуте. Для завоевания вселенной с помощью колдовских приемов новый "шейх ульджебаль", то есть шейх горы, задумал создать свой рай и свой ад. На его карте место Соломонова храма должно было стать вратами в ад.

Именно по повелению своего тайного господина лжетамплиеры стали служить в самых сокровенных глубинах капелл черные мессы, производить самые чудовищные надругательства над святым Крестом, а золотая голова, конечно же, не имевшая ничего общего с образом святого Иоанна Крестителя, а прямо отражавшая черты Хасана асСабаха, стала главным идолом ассасинов. Всех уловленных христиан, которые удостаивались кощунственной чести взойти, а вернее, спуститься во внутренний круг, первым делом заставляли поклониться этой голове, а затем поцеловать старшего из посланцев шейха горы прямо в срамное место.

Надо сказать, что всякие сношения с женщинами были запрещены тайным ассасинам под страхом мучительной смерти, поскольку, как думал шейх горы, только женщина способна выведать у мужчины самые сокровенные тайны, какую бы страшную клятву ни давал тот, дабы охранить их от мира. Так расцвел в тайном круге Ордена пышным цветом грех содомии.

Позднее, дабы укрепить возведенные столпы ада, третий шейх горы, из потомков асСабаха, подбросил в Орден через своих людей искусно подделанную древнюю книгу, из которой якобы становилось ясным для всякого здравого ума, что Спаситель был обычным, грешным человеком и, попросту говоря, обманщиком. Случилось это новое, еще более гнусное нападение на первоначальный дух некогда славного Ордена во времена, когда Иерусалимом правил король Фульк Анжуйский.

Но и это не стало пределом нечестивых вожделений главарей ассасинской ереси. Спустя почти полвека, незадолго до падения Иерусалимского королевства франков, среди рыцарей Храма появился не кто иной, как пятый шейх горы, называвший себя Анаэлем. Власть над Аламутом и другими крепостями он передал своему брату, а сам задался целью через внутренний круг достичь высших званий в Ордене. Можно сказать, что среди плевел, разбросанных на пшеничном поле, на этот раз возрос самый опасный злак, ничем не отличавшийся от пшеничного и в каждом из своих многочисленных зерен содержавший смертельный яд разврата. Анаэлю удалось, хотя и не на долгий срок, стать Великим Магистром Ордена Храма, но его деяния могли стать настолько тлетворными для всего христианского мира, что терпение Всевышнего, по-видимому, иссякло, и лжемагистр исчез в горах под обвалом.

Разумеется, далеко не все рыцарифранки поддавались искушению войти в число посвященных внутреннего круга, якобы ведающих последние тайны мироздания, и далеко не все рыцари оставались безропотными овцами, которых подгоняли ударами палок воры, забравшиеся в овчарню. Многие противились кощунствам и восставали, но становились всего лишь гласом вопиющего в пустыне. В Париже и Риме верили не их словам, а доносам на этих рыцарей, всегда упреждавшим откровения последних. Сами рыцари вскорости пропадали бесследно, а их имена упоминались затем в мессах среди имен тех, кто сложил свои головы в сражениях с ассасинами. Подкупом и угрозами посвященные внутреннего круга, среди которых были и комтуры, и маршалы, и сенешали, сдерживали дух тех, кто упирался, невольно попав на порог преисподней.

И все же противление никогда не затухало, несмотря на то, что его пламя заливал неиссякаемый золотой ручей, исток которого нужно было искать в далеких персидских горах.

Однажды - это случилось также незадолго до падения франкского королевства в Палестине - некому тамплиеру из верных было указано во сне, что из глубин Востока, из самого средоточия ереси явится посланник, который принесет священное оружие, именуемое Ударом Истины. На деревянных ножнах оружия будет вырезан изначальный знак Ордена: восьмиконечный крест, от которого новые предводители Ордена уже отказались, заменив его тавром, что мог обозначать как дорожный посох древних патриархов, так и простую букву "Т", замыкавшую Орден в цитадели собственной греховной гордыни. Как и всякий знак в учении ассасинов, тавр на плащах мог истолковываться с любой стороны.

Предание, с которым впоследствии безуспешно боролись облюбовавшие Орден ассасины, гласит, что тому тамплиеру, удостоенному сонного видения, было также открыто время, когда среди самих братьев Ордена тайно появится Великий Мститель и этот Великий Мститель будет в силах изгнать злого духа, вселившегося в чистый дом веры.

Одним из доблестных людей, бережно скрывших это предание в своем сердце, стал граф Робер де Ту. Он не был тамплиером, когда, приняв Крест, отправился в третий поход христианского воинства во Святую Землю. Увы, этот поход из-за распрей его предводителей кончился неудачей. В битве при Арсуфе, защищая славного английского короля Ричарда Первого, носившего прозвище Львиное Сердце, и получив ранение в руку, граф был пленен сарацинами и отвезен в Иерусалим, где немало времени провел в темнице альБаррак. В ее стенах содержали всех знатных христиан, за которых Саладин надеялся получить выкуп. Не имея особого богатства и знатных родственников, граф вполне мог рассчитывать на пожизненное заточение, однако Саладин почитал храбрых врагов и разрешил графу свободно жить в Иерусалиме. Он даже повелел графу обучать арабских писцов франкской грамоте и тем самым честно зарабатывать на лепешки.

Однажды на рынке графу повстречался человек, громко заговоривший с ним на франкском языке о достоинствах форели, копченой на коричных углях, а затем шепнувший графу на ухо, что является тамплиером и послан в Иерусалим с тайной миссией. О существе своей миссии он ничего не рассказал графу, однако, уже выйдя на улицу, поведал ему, что между делом занимается сбором сведений о благородных пленниках.

В самых цветистых выражениях незнакомец хвалил доблесть графа, о которой был наслышан, а затем прямо заявил графу, что имеет право выкупить его из плена за любые деньги на том условии, что граф вступит в Орден Храма.

"Именно таких храбрых и честных людей, как вы, граф, только и не хватает в Ордене",- признался незнакомец.

Робер де Ту видел, какую замечательную храбрость выказали тамплиеры в битве при Арсуфе, сражавшиеся, как сыновья одного отца, и потому почти не колеблясь принял условия нового благодетеля.

Оказавшись на свободе, в родной Франции, куда после падения Иерусалима, переместился Великий Капитул Ордена, граф Робер де Ту, верный своему обещанию, прошел по всем ступеням посвящений, многое узнал и многое затаил в своем сердце.

В году одна тысяча двести четвертом он стал одним из первых, кто ворвался в осажденный крестоносным войском Константинополь. Там, в столице христианских схизматиков, с ним случилось нечто, на первый взгляд удивительное. Он освободил из греческого плена прекрасную сельджукскую принцессу, всем сердцем полюбил ее, и вскоре она зачала от него сына.

Узнав о таком грехе, Верховный Капитул наложил на графа строгую епитимью, на которую тот ответил прямой дерзостью и, не раскрывая публично никаких темных тайн Ордена, отправил в Капитул вполне безумное послание, в коем объявлял об учреждении своего собственного Ордена Храма, во главе которого станет он сам, женатый тамплиер. Верховный Капитул не нашел в этом послании ничего, кроме горячечного бреда победителя, который, сокрушив самый великий из всех земных городов, возомнил о себе невесть что и именно по этой причине не представляет никакой опасности. Особого удивления у адептов внутреннего круга не вызвало даже то, что храброго графа поддержали еще три десятка отступников из числа отборного орденского воинства.

Граф Робер не раскрывал тайн внутреннего круга, и этого было вполне достаточно, чтобы Цербер продолжал спокойно дремать. К тому же сам граф и некоторые из его соратников нарушили обеты орденской нищеты и целомудрия, и даже если бы вдруг покусились на главный обет, молчание, то уже ничего не стоило обвинить их в корыстной клевете. Граф намеренно притворялся взбалмошным юнцом, опьяненным победой и богатой добычей, пил и ел за троих и задирал всех рыцарей нефранков, которые встречались ему на улицах.

Все же Орден приложил кое-какие усилия к тому, чтобы остановить ренегатов, но стычка у городских ворот, называемых в Константинополе Золотыми, завершилась не в пользу Верховного Капитула. Донесение комтура о подвигах и безобразиях графа, отправленное из столицы греков, умолчало о действительных силах, которые помогли отступникам пробиться через плотные цепи войск, выставленные новым императором. Комтур сослался на сочувствие воинов Креста к мятежному графу, что отчасти совпадало с истиной. Однако франкский император Константинополя намеренно выставил против тамплиеров подчиненные ему отряды немецких и итальянских рыцарей, которых нельзя было упрекнуть в любви к своим франкским "братьям по Кресту". Комтур, которому был отдан приказ Капитула арестовать графа и его сообщников, не нашел в себе силы признаться, что в решающее мгновение откуда не возьмись, подобно налетевшему рою пчел, на крышах и в проулках появились простолюдины числом не менее полусотни, оказавшиеся весьма искусными пращниками и метателями тяжелых цепей, легко сбрасывавших с коней латных всадников.

Будь эта подробность боя известна верховным лжетамплиерам внутреннего круга, дорога графа Робера несомненно была бы обременена новыми, куда более опасными ловушками. Однако повергнутые наземь и опозоренные рыцари сумели скрыть причину своей неудачи даже от императора, твердя в один голос, что подверглись внезапному нападению каких-то франкских воинов, которых поначалу приняли за своих союзников.

Если Верховный Капитул в конце концов и почувствовал неладное, то было уже поздно: тот, кому искренне доверился граф Робер де Ту в поверженной столице греков, уже посадил его войско на галеру, и она успела отойти от берега не менее, чем на полет стрелы.

Но даже самая правдивая история об отступничестве и бегстве графа Робера де Ту и о его таинственных помощниках умалчивает об одной вовсе не заметной, но очень существенной подробности: о том, как доблестный и весьма осторожный граф доверился на улице Константинополя, можно сказать, первому встречному да еще прямо объявившему о том, что он, неверный из Рума, предлагает рыцарюхристианину, обнажившему свой меч против сарацин, добрую службу при дворе конийских султанов.

Так оно и было на самом деле, и то, что поведал пришелец из Рума графу Роберу, стало главной тайной всех тамплиеров, чающих возрождения Ордена.

В один из вечеров, когда охмелевшими завоевателями был разграблен и подожжен храм Иоанна Крестителя, что принадлежал схизматикам, граф вместе со своим оруженосцем бросился к его дверям в полной решимости погасить огонь, охвативший место, которое должно почитаться священным среди всех, поклоняющихся Сыну Божьему и его последнему пророку. За ними следом в огонь кинулся третий человек, по виду чужеземец. Объединив усилия еще с несколькими подоспевшими на помощь горожанами, они сумели сбить огонь с деревянных перегородок и балок. При этом чужеземец спас графу жизнь, оттолкнув его в сторону, когда, потеряв опору, повалилась одна из позолоченных колонн, выточенная из тяжелого ливанского кедра.

При свете адского огня граф и чужеземец пожали друг другу руки, а затем, когда дым, наполнивший приделы храма, выгнал всех вон, чужеземец задержал графа и сказал, что имеет сказать графу нечто крайней важности, и сделать это необходимо до того, как они выйдут на всеобщее обозрение.

Так граф Робер де Ту, мужественно терпя едкий дым вместе со своим необычным собеседником, узнал, что его помощник и, может быть, спаситель является посвященным одного из суфийских орденов и что суфии трех братств уже давно объединились с сельджукскими правителями Рума в праведной борьбе против колдовской ереси ассасинов, опасной для истинных почитателей Аллаха и его пророка Мухаммада куда больше, нежели для правителей и воинов христианского мира.

Дервиш открыл графу, что именно тайные суфии, а не тамплиеры выкупили его из сарацинского плена и направили в Орден, ибо получили свыше свидетельство, что именно графу суждено стать одним из самых важных звеньев в неразрывной цепи предания о Великом Мстителе, который сокрушит власть ассасинов и не позволит их предводителям укрепиться в недоступной мусульманам Европе тогда, когда пробьет последний час их власти в горах Персии и Ливана.

Тот дервиш выказал поразительную осведомленность не только во всех подробностях пророчества о Великом Мстителе, но и во всех тайных чаяниях самого графа Робера, что, конечно, глубоко ошеломило его. Переведя дух, граф честно признался дервишу, что просто вынужден доверять ему, ибо, если тот подослан темными силами, то самому графу теперь остается чувствовать себя обреченным невольником, у которого даже мысли находятся в полной власти неких всемогущих господ. Он только попросил у дервиша один час на размышление и молитву, дабы самому испросить свыше окончательное решение.

Пришелец учтиво поклонился графу и попросил его в случае верного решения выйти из дома, где тот находился на постое, положив левую руку на правое плечо, и тогда суфий подойдет к нему при удобных обстоятельствах.

Ровно час пребывал граф Робер в самых трудных за всю свою жизнь размышлениях и самых искренних молитвах, в которых просил Господа открыть Свою волю и уберечь его от рокового шага. Рассудок же просто подсказывал, что нужно согласиться, ведь враг не бросился бы за ним в огонь, ставя под угрозу свою собственную жизнь, да и к тому же, будь ассасины столь могущественны, что им открыты все самые сокровенные мысли людей, его важная для пророчества о Великом Мстителе жизнь должна была прерваться еще в иерусалимской темнице АльБаррак.

Не получив никакого определенного ответа с небес, граф Робер поднялся с колен и направился к дверям, в последний раз вопрошая Всемогущего Бога о милосердии и совете. Стоило ему ступить за порог, как он невольно заметил, что плащ собрался складкой на правом плече, и он так же невольно, привычным жестом, поправил его левой рукой. Такой жест не мог остаться незамеченным и для скрывавшегося где-то поблизости дервиша. В тот же миг графа Робера де Ту осенило, и он сказал себе: "Вот он, вещий знак!"

Все, происшедшее в последующие часы, дни и месяцы уже известно.

Братства дервишей помогли рыцарям переправиться сначала в Никею, а затем, в полном согласии с новыми предсказаниями и расположением светил на небосводе,- обосноваться в Руме.

В это время султаны Рума, также следуя советам суфиев, начали возводить неприступную цитадель в горах Тавра. Строительство велось в строжайшей тайне, но вдвойне строжайшей тайной был замысел шейхов трех братств, объединившихся против ассасинов, когда они повелели дервишам донести до ушей Аламута весть о новой крепости, которой суждено было превратиться в запретный, а потому тем более вожделенный плод для еретиков.

Действительно, эта крепость должна была послужить двум противоположным целям: с одной стороны, стать угрозой, а, с другой,- приманкой. Ее первое назначение было таково: стать пограничной опорой в сношениях с царством Малой Армении и защитой Киликийского перевала, через который проходил важный торговый путь, а также - дорога паломников, стремившихся достичь родины апостола Павла, города Тарса прежде, чем выйти на холмы Палестины. Тайным же назначением твердыни было превратиться в ловушку для ассасинских шейхов.

Дело в том, что сразу после смерти асСабаха, в стане ассасинов начались раздоры. Отрава гнусного учения вполне способствовала таким распрям: сразу несколько неуемных властолюбцев объявили себя истинными посланниками невидимого имама, а кое-кто не постеснялся и признать таковым самого себя.

Часть отколовшихся ассасинов ушла из Персии в горы Сирии, почитая себя за истинных продолжателей дела Старца Горы. Наиболее знаменитым из шейховренегатов стал некий Рашид аддин Суман, который, незадолго до падения Иерусалимского королевства франков, вел переговоры с Верховным Капитулом Ордена Храма, предлагая свою помощь в войне с Саладином в обмен на владение остатками Соломоновой святыни.

Между тем, с далекого Востока, из дебрей и пустынь Китая стала надвигаться варварская буря, великое нашествие монгольских орд. Кроме всякого вреда, от нашествия варваров всегда есть одна существенная польза: неся разрушения, оно одновременно становится очистительным ураганом, сметающим власть сытых корыстолюбцев и богопротивных магов, которые под видом истинных, ниспосланных свыше учений порабощают умы и сердца народа. Суфии не ошиблись, когда стали предрекать падение Аламута. Как только монголы овладели Персией, оказалось, что все чары ассасинов бессильны против них: умы варваров не могли подняться до самых простых рассуждений о справедливости и таинственных значениях десяти пальцев на руках, и никто из ассасин не был способен принять внешнего облика косматого гунна.

Суфии предугадали, что чаяния обеих противоборствующих между собой голов дракона обратятся к неприступной крепости, возведенной на границе Рума. И они предложили тамплиерам графа Робера де Ту принять крепость под свою защиту, прямо открыв перед ними двоякую задачу обороны. Цитадель, стоящая на мусульманских землях и при этом занятая франкамитамплиерами, должна была представляться ассасинам некой магической звездой, зажженной на неподвижной оси небосвода.

Горной цитадели было дано название Рас Альхаг, такое же, что носит самая яркая звезда в созвездии Змееносца, созвездии, которое считается священным для "внутреннего круга".

Суфии считали, что именно под этим созвездием в скором будущем должен родиться посланник, который придет с Востока, держа в руке Удар Истины.

С того дня, когда тамплиеры обосновались в крепости Рас Альхаг, их жизнь окутал туман тайны. О том, что происходило в Рас Альхаге в последующие годы, вплоть до переноса капеллы из крепости в столицу Рума - а это произошло в году одна тысяча двести девяносто первом от Рождества Христова,- известно совсем немного.

Граф Робер де Ту дожил до глубокой старости. Незадолго до своей кончины он встретился со своим сыном и благословил его войти в союз с монголами ильхана Хулагу, который уже вел свои войска в горы Персии против ассасин. Известно также, что рыцарский гарнизон Рас Альхага не иссякал на протяжении десятилетий, хотя и оставался немногочисленным: суфии разыскивали среди христиан Кипра, Греции и даже Сицилии таких молодых людей, чьи головы были способны мыслить, а сердца проникались великой и благородной целью. Известно еще, что после смерти графа Робера в новом поколении стражей случались разногласия и извращения первоначальных замыслов, ведь рыцари оставались грешными людьми, а не превращались в ангелов. Таинственные и неосязаемые цели порой сами оборачивались источниками различных искусов и душевных недугов. Покровители Рас Альхага, суфии, поныне хранят молчание о том, какие это были искусы и недуги. Известно только то, что и ассасины не дремали, и по этой причине сама цитадель, увы, становилась порой неприметным для остального мира полем сражения между силами Добра и Зла.

Многие тамплиеры из Рас Альхага, ушедшие на Восток под предводительством сына Робера де Ту, пролили кровь при взятии Аламута, Меймундиза и других твердынь ассасинов в Персии.

К тому времени христианский пыл в сердцах франков охладел настолько, что едва ли не большинство самонадеянных молодых людей вспоминали о подвигах своих предков во Святой Земле не иначе как с улыбками сытых купчишек. Орден Храма, сдав последние твердыни в Палестине и переместившись в спокойную Европу, тоже растерял боевой дух. Многие маршалы, коннетабли и сенешали занялись подсчетом денег и накоплением векселей. В Орден стали стремится люди, жадные не до подвигов, а до презренного металла. Чем более расширялся круг людей, способных при тайных посвящениях топтать Распятие и поклоняться любому идолу, тем все уже становился круг людей, способных распознать ядовитые плевелы, занесенные в самое сердце Европы.

Даже среди неглупых и добросердечных молодых людей все меньше и меньше можно было найти таких, которые были способны проявить хотя бы живое любопытство, когда им рассказывали о кощунствах, царивших за глухими стенами рыцарских замков. Теперь богатых и сумрачных тамплиеров можно было встретить на любом перекрестке. Они попросту мозолили всем глаза, и только простаков можно было теперь напугать злыми демонами, точащими свои кинжалы в далеких китайских горах.

Впрочем, последние шейхи сирийских и персидских ассасинов тоже превратились в карликов по сравнению с титанами, основавшими ересь и копившими силы, чтобы ниспровергнуть небеса.

Маленький сын Хуршаха, последнего повелителя Аламута, сдавшегося монголам, был отдан в гарем и обучен на вышивальщика. Из него вырос юноша, похожий на девушку, с прекрасными чертами лица и трепетным сердцем. Привезенный в столицу Рума, он стал любимым другом владыки всех прочих румских сердец, мудреца и мастера калама Джелаладдина Руми. Потом прекрасного вышивальщика и наследного повелителя всех ассасинских кинжалов выкрали оставшиеся фидаины и, когда он отказался от власти, убили и бросили в колодец.

Но если румские султаны были готовы теперь отмахнуться от прошлых тревог, то мудрые суфии хорошо знали, что чума, собравшая свою страшную жатву и ушедшая в чужую страну, имеет обыкновение в скором времени возвращаться обратно, чтобы подобрать потерянные по дороге колосья.

Когда времена изменились, капелла, основанная графом Робером де Ту, была переведена в саму Конью. Все было устроено так, что и по сию пору члены Верховного Капитула уверены, будто доблестные тамплиеры Рума - единственные рыцари, несущие тяжелую службу в окружении неверных,- заняты лишь насущными заботами о смиренных паломниках. Верховный Капитул закрывает глаза на то, что Конийская капелла является прямой наследницей мятежного духа Робера де Ту. Ведь в концеконцов мы тешим самолюбие нынешних предводителей Ордена: как-никак в самой Азии, на землях неверных, имеется сила, противостоящая эгейской империи иоаннитов.

Такова первая правда о тамплиерах Рума. Такова вторая правда, скрытая под железной крышкой первой правды. Такова, наконец, третья правда, хранимая в хрустальном сосуде второй.

Ровный огонь свечи внимал вместе со мной тихому рассказу Эда де Морея и затрепетал, когда рыцарь Эд заключил последнюю правду об Ордене тамплиеров в хрустальный сосуд. Я догадался, что огонь был потревожен моим глубоким вздохом.

-Мне дышится уже намного легче, брат Эд,- признался я.- Прояснилось многое. Но не все.

Рыцарь Эд тоже бросил короткий взгляд на свечу, восковой столбик которой сделался ниже еще на одну нарезку.

-Кто же знает все?- безнадежно вздохнул он.

-Тото и любопытно, что кто-то может знать, судя по всей этой кажущейся неразберихе,- заметил я. Рыцарь Эд тревожно промолчал в ответ.

-Из вашего рассказа, брат Эд, следует, что местные ассасины давно выродились, и теперь опасны те, что засели в замках Франции. Не так ли?

Рыцарь Эд пошевелил бровями и неуверенно кивнул:

-Отчасти так.

-Однако,- в свою очередь вздохнул я,- весь опыт моей нынешней, довольно краткой жизни убеждает меня в обратном: весь Рум так и кишит ассасинами, да еще какими! Будто бы сам шайтан рассыпался на целое воинство хитрых колдунов, умелых душителей и искусных метателей железных звезд. Что скажете, брат Эд?

-Что я скажу?- Тут рыцарь Эд оживился и расправил плечи.- Я скажу, что Посланник пришел. Я скажу, что это верная примета: чума вот-вот вспыхнет с новой силой. Я скажу, что змеи долго спали. Теперь их пригрело адским огнем, и клубок зашевелился вновь. Я скажу, что истинным рыцарям Храма тоже пора сбросить дрему и точить мечи.

-Не могу поверить, что недавно на дворцовую площадь Коньи выезжала дремлющая армия тамплиеров,- заметил я.

-Нужны поводы для учений,- улыбнулся рыцарь Эд.

-Нужны,- согласился я.- Вот мне и любопытно, какими судьбами вас самих-то, брат Эд, занесло из Франции в эти забытые Богом места?

-Эти места отнюдь не забыты Богом,- со всей серьезностью поправил меня брат Эд.

-Верно,- поддержал я его.- Сравнение неуместно.

-История довольно долгая,- с некой душевной тяжестью или же усталостью медленно проговорил рыцарь Эд.- Во многом я обязан необыкновенной судьбе своего отца. Боюсь, так нам не хватит одной свечи, а воск здесь стоит недешево. Зажигать же сальную не годится для встречи с вами, мессир.

Наши кувшины были давно опорожнены, но вино было разбавлено водой по-гречески, и в голове стоял только легкий и приятный шум, подобный голосу реки, не заглушавшему важных мыслей.

-Вы правы, брат Эд,- сказал я, не оставляя намерения подобраться к кое-каким загадкам с другой стороны.- Еще одну, третью, необыкновенную историю нам в одну ночь не втиснуть, как трех баранов в один, пусть даже большой мешок. Увы, пока что я бессилен похвалиться своими предками. К великому своему стыду и страху, ничего не могу сказать даже о своем отце. А как граф Робер де Ту назвал своего сына от сельджукской принцессы?

-Гюго,- был ответ.

-В честь основателя Ордена Рыцарей Храма?- спросил я, почувствовав в душе некое внезапное воодушевление.

-По всей вероятности, так,- кивнул рыцарь Эд.

-Вот самое великое оправдание и объяснение всех поступков графа!- едва не в полный голос воскликнул я.

-Да, мессир!- поддержал меня рыцарь Эд, и глаза его засветились едва ли не ярче озарявшей нас свечи.- Это имя тоже некогда помогло мне сделать правильный выбор.

-А как окончил свои дни Гуго де Ту?- открыл я дверь для следующего вопроса.

-При осаде Аламута в него попали со стены отравленной стрелой,- ответил рыцарь Эд.- У него было очень крепкое здоровье, и он боролся с ядом целый месяц. До того самого дня, когда шейх ассасинов сдался монголам и открыл ворота крепости.

Свеча на несколько мгновений грустно склонила свое пламя, узнав о мучительной кончине славного рыцаря.

-Итак, насколько я вижу, славу победы над ассасинами монголы разделили с тамплиерами из Рас Альхага,- продолжил я свои рассуждения,- хотя те, наверно, составляли малую крупицу всей осаждавшей армии.

-Зато драгоценную крупицу,- вставил рыцарь Эд.

-Несомненно,- подтвердил я.- Последний прямой потомок асСабаха сдался не только ильхану, но, можно сказать, и Гуго де Ту. Теперь вернемся к Рас Альхагу. Можно ли считать, что в качестве приманки крепость так и не потребовалась? Что в ней творится ныне?

-Времена изменились,- напомнил мне рыцарь Эд.- Ныне там логово разбойников, или, как слышно из рассказов простолюдинов, логово демонов.

-Или логово ассасинов,- повернул я на свое.- Так же как и Дворец Чудесного Миража.

-Да, теперь там могут хозяйничать ассасины,- признал рыцарь Эд.

-И тот самый колодец, из глубин которого я начал свое путешествие во сне или наяву, должен находиться не иначе как в Рас Альхаге,- заключил я.

-Мне пришла такая же мысль,- сказал рыцарь Эд,- однако я не имею права касаться вслух каких-либо тайн.- Он осекся и спустя мгновение добавил.- Без вашего на то соизволения, мессир.

-Кто мог быть тем человеком, который обратился ко мне в колодце так же, как вы, брат Эд, а затем пожертвовал собой ради моего спасения?- коснулся я вслух такой тайны, которая могла оказаться слишком тяжелой и для всех обетов рыцаря Эда.- Он мог быть франком и мог быть тамплиером. Не так ли?

-Не стану похваляться, мессир,- глядя мне прямо в глаза, сказал рыцарь Эд,- но более десятка лет мне были неведомы сомнение и растерянность. Теперь я вспомнил значения этих слов. Мессир, я могу сказать только одно: все братья румской капеллы на месте. Потерь за последний год не было. Если в Рас Альхаге объявился некий тамплиер, то он не из моего стада.

-Вот он, камень преткновения,- сказал я рыцарю Эду и самому себе и при этом перевернул один из кувшинов и постучал по его донышку кулаком.

-Есть ассасины.

Ассасинов я изобразил своей кружкой, подвинув ее к перевернутому кувшину.

-Есть тамплиеры.

Для их обозначения я воспользовался кружкой собеседника.

-Есть дервиши.

Упомянув о суфиях, я взял за горло оставшийся кувшин.

-О тех, других и третьих мы знаем уже немало. А это кто?

И я снова постучал по донышку перевернутого сосуда, скрывавшего теперь таинственную, отдающую глухим звуком, пустоту.

-Каким-то образом я попал в руки ассасинов. Кто-то помог мне избавиться от них наяву или во сне. Предчувствие подсказывает мне, что некто стоит за плечами суфиев и знает о всех трех больше, нежели трое знают о нем. Если я встречу того дервиша, я задам ему один вопрос: знают ли всемогущие и всеведущие суфии, откуда берется посланник с Ударом Истины. Если он мне скажет, что посланника приносят ангелы или аисты или его находят на гороховом поле, то я смогу быть уверен, что память мне когда-нибудь вернут вместе с приростом от ее оборота в деле.

-Мне известны многие дервиши, но тот, кого вы, мессир, встретили по дороге в Конью, мне определенно не известен,- только и добавил рыцарь Эд к моему назойливому дознанию.

За время нашего долгого разговора свеча истаяла почти до основания, и когда я взглянул на маленькое окошко кельи, то заметил, что осенняя чернота в нем уже слегка вылиняла, напоминая о близком рассвете.

-Брат Эд,- обратился я к комтуру, решив, что малый остаток ночи все же следует использовать по ее прямому назначению.- Прервем наши недоумения короткой молитвой и коротким сном. Полагаю, сегодня мы оба честно его заслужили.

-Да, мессир,- встрепенулся рыцарь Эд, тяжело приподняв голову.- Келья для вас приготовлена.

-Простите, брат Эд,- проговорил я, поднимаясь на ноги и напрягая затекшие мышцы,- я намерен заснуть на этот раз по своей воле, узнав еще одну немаловажную подробность.

Рыцарь Эд посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах я прочел безмерную усталость.

-Почему братья-тамплиеры Рума долгие годы учились ничему не удивляться и ни на что не надеяться?- нарочито улыбнувшись, спросил я.

В это мгновение за дверью послышалась торопливая дробь шагов, и в нашу беседу вторгся короткий, условный стук - два и один,- подтвердивший, что спешили именно к келье рыцаря Эда.

В один миг усталость соскочила с плеч Эда де Морея и он бодро встрепенувшись вперился глазами в дверь.

-Святая Земля!- громко произнес он.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник еще один, не известный мне молодой человек. Он старался удержать спокойный и смиренный вид, но его вздохи выдавали сильное волнение, и два миража одной свечи загорелись в его больших глазах так ярко, что, казалось, в самой келье стало втрое светлее.

-Говори, Жак!- повелел комтур.- Что случилось?

-Мессир!- дрожащим голосом ответил Жак и дальше заговорил, коверкая слова, отчего, приглядевшись к нему, я догадался, что он родом из здешних мест.- Мессир! На дереве не было. Я отвернулся. Какие-то крикнули. Далеко. Раз! Оттуда! Из другого места. Стрела. В дереве. Глубоко-глубоко. Белая. Белая стрела, мессир.

Рыцарь Эд поднялся, и, не стой здесь слуга Жак, верно, вскочил бы, как ужаленный.

-Жак! От моего имени призови господина приора,- повелел комтур таким голосом, которым отдают приказы в засаде.- Бери эту свечу. Смотри, чтобы господин приор не оступился на своем любимом месте.

На каждом слове Жак успевал кланяться и, насыпав два десятка поклонов, какие вовсе не приняты у христиан, выскочил вон с оплывшей свечой в горстях.

-Поторопимся, мессир!- со сдержанной тревогой, сказал рыцарь Эд и, уже когда мы сбегали по лестнице в тот внутренний дворик, что находился позади капеллы, добавил: - Боюсь, что остатка ночи нам не хватит даже для короткой молитвы.

Затянувшееся высокой пеленой облаков рассветное небо уже мало отличалось по цвету от серых плит под ногами. Глаз уже мог легко различить на них даже самые тонкие трещины, а белое оперение стрелы, пронзившей черную кору древнего кипариса, пылало перед нами, как пламя самой дорогой свечи из воска горных пчел.

Рыцарь Эд подошел к дважды раненому кипарису решительным шагом и отломил древко стрелы у самого наконечника. Тонкой жилой, пропущенной через отверстие в древке, вроде нитки через игольное ушко, к стреле был привязан свернутый трубочкой листок пергамента.

Сломав древко еще раз, прямо по отверстию, рыцарь Эд освободил таинственное послание. Света как раз хватало на то, чтобы разобрать строки важных вестей, столь важных, что лицо и осанка доблестного комтура изменились трижды, пока он читал и перечитывал франкские, как я приметил, буквы, начертанные неведомой рукой.

-Мессир!- произнес он глухим, словно бы простуженным голосом, и в его мутно покрасневших от тревог и бессонной ночи глазах я прочел великую важность нового, нежданного послания.

-Мессир!- повторил рыцарь Эд.- Наше будущее столь же теперь ясно, сколь и страшно. Со дня на день король Франции Филипп Четвертый арестует всех тамплиеров на доступных ему землях. Будут заключены в тюрьму сам Великий Магистр Жак де Молэ и весь Верховный Капитул. Все имущество Ордена будет конфисковано в пользу короны.

Мало вестей из поднебесного мира могли теперь удивить меня, но эта весть оказалась из той самой заветной дюжины.

-Брат Эд!- едва переведя дух, прошептал я.- Так чья здесь воля? Что хорошо, а что плохо?

-Мессир!- борясь с растерянностью, проговорил комтур тамплиеров Рума.- У вас больше простора в голове. Рассудите сами и скажите мне.

-Что я могу сказать?- бессильно развел я руками.

Бросив под дерево остаток стрелы с белым оперением, комтур снова обратил взор на пергамент и убедился еще раз, что столь сокрушительное известие не было всего-навсего порождением его собственного мозга, утомленного бессонницей.

-Мессир, ведь это не очищение Ордена, а его полное уничтожение,- пояснил комтур, справившись с приступом растерянности.- Мессир, мы насчитали множество тайных и могущественных сил, но самой сокрушительной оказалась обычная человеческая зависть. Король издержал казну и теперь нашел способ обогатиться, не отправляясь завоевывать обильную золотом Индию.

-Что вам еще известно о короле Франции?- спросил я, ибо хорошо постиг за последнее время только одно ремесло: как задавать вопросы.

-Ничего хорошего,- покачал головой рыцарь Эд.- Он злой и корыстный человек. Говорят, что весьма пригож лицом и не брезгует мужеложством. Хитрый мот и враг веры Христовой. Все его деяния были направлены на то, чтобы сокрушить твердыню христианства в Риме. Ему удалось отравить Папу и посадить на Святой престол бордосского архиепископа, человека робкого и безвольного.

-Может быть, ассасины добрались и до королевского престола?- предположил я.

-Что вы хотите сказать, мессир?- изумился новому обороту рыцарь Эд.

-Вдруг король Филипп и есть самый настоящий ассасин,- без особого сомнения на сердце раскрыл я свою мысль до конца.

-Ассасин?!- содрогнулся доблестный рыцарь.

Молча оглядел он окружавшие нас стены, поднял глаза на вершину кипариса и, успокоившись, проговорил:

-Такое даже представить себе невозможно.

-Пусть не ассасин, а "варвар-завоеватель",- так я, свободный от всяких вассальных законов, легко перебросил скипетр и тиару из одной руки в другую.- Может быть, очистительный ураган, подобный монгольскому нашествию, все же станет полезен Ордену?

-Мессир, - пожав плечами, обратился ко мне рыцарь Эд,- вообразите себе, что город некого королевства захвачен жестоким врагом, и его жители возлагают все свои надежды на скорый приход армии короля. Вот король приходит, осаждает его стены и вместе с чужеземным врагом уничтожает всех чаявших спасения горожан.

-Ужасная картина,- признал я.

-Здесь происходит нечто подобное,- продолжал рыцарь Эд.- Честных тамплиеров немало. Можно ли быть уверенным, что все они знают о тайне Румской капеллы. Наверно, королю доносили из разных источников о кощунствах, происходящих в некоторых замках Ордена. Ясно только, что король Филипп опасается не кощунств, а военной мощи Ордена и его богатства. Это означает одно: всё арестованные, праведные и грешные, будут осуждены на смерть. А ведь нам известно, что последние годы сам Великий Магистр Жак де Молэ уже начинал колебаться, ступая то на белые, то на черные клетки шахматного поля.

"Вот произойдет фокус, если король Филипп и окажется тем самым Великим Мстителем, которому я должен послужить всей своей судьбою",- подумал я, но эту мрачную мысль решил не высказывать вслух.

Позади нас послышался довольно робкий шум, и мы увидели приора, торопившегося к священному дереву и к не менее священному известию, от которого у бедного служителя, судя по его виду, мог бы случиться удар прямо у подножия кипариса.

-Брат приор,- не нагоняя страху, обратился к нему спокойным голосом Эд де Морей.- Получена весть столь немаловажная, что капитул придется собирать вновь. Потрудитесь во Имя Господа еще раз, брат приор.

Приор посмотрел на кипарис, а затем - на его подножие, где лежали остатки стрелы. Свернутый пергамент, торчавший из руки комтура, тоже не успел укрыться от его острых, испуганных глаз.

-Святой Крест!- воззвал приор, осенив себя знамением, и поспешил в обратную сторону.

-Может быть, новый мой вопрос покажется вам кощунственным, брат Эд,- предварил я свое сомнение.- Однако можно ли полностью доверяться сведениям, полученным столь необыкновенным образом?

Рыцарь Эд вовсе не принял мои слова за кощунство.

-Во-первых, мессир, ни одно из сведений, которые получены нами от людей, направляемых дервишами во все страны, ни разу не оказалось ложным,- уверил он меня по дороге к дверям.- Во-вторых, в нашем положении правильней доверять самым необычайным посланиям и посланникам, нежели простому гонцу. Он может заслуживать не большего доверия. Так или иначе, мессир, нам, тамплиерам Рума, нет причин для колебаний. Здесь мы ожидали вас, мессир, и в послании ясно указано, что нам делать дальше.

-И что же?- спросил я.

-Вы должны достичь Франции, мессир,- наконец открыл мне мое будущее рыцарь Эд де Морей.- Корабль под названием "Морфей" придет за вами в Трапезунд. И, следовательно, мы, тамплиеры Рума, обязаны обезопасить вашу дорогу до этой столицы империи греков.

"Кому же суждено стать Великим Мстителем?- все пытал я себя явно не разрешимой до некого урочного часа загадкой.- Великому Магистру или королю Франции. Кто должен нанести Удар Истины? И в чем она, эта истина? И не будет ли вернее совсем отказаться от этого пути, а попросту сбежать на свободу? Но смогу ли я отличить свободу от постыдного предательства?"

Пол капеллы, выложенный черными и белыми плитами, подобно шахматному полю, показался мне вещим предостережением. Я старался ступать по одним лишь белым плитам, и моя походка, конечно же, казалась со стороны противоестественной.

Румский капитул Ордена, в который входило полностью все рыцарское войско, выслушал новое чрезвычайное сообщение своего главы с тою же бесстрастностью древних изваяний, с какою встретил посланника Удара Истины, чье появление чаялось на протяжении целого века или даже больше того.

Пока двор капеллы сдержанно - дабы не перебудить всех жителей Коньи - громыхал и позвякивал приготовлениями к долгому походу, комтур улучил немного свободного времени среди распоряжений и приказов и подошел ко мне. Его память оказалась лучше моей, ибо он напомнил мне мой старый вопрос, уже затерянный среди вороха новых мыслей.

-Вот для какой цели, мессир, братья-тамплиеры закаливали свои души, дабы ничему не удивляться и ни на что не надеяться,- сказал он.- Если бы они сохранили юношеский пыл, сколько бы сомнений могло возникнуть в эту ночь! Кто бы уберег нас от разлада? Мы надеемся только на то, что Господь помилует нас, если мы без всякого колебания совести и рассудка совершим роковую ошибку.

-Значит и вы, комтур... - начал было я, удивившись, однако осекся.

-Лучшие годы своей жизни мы прожили на чужой земле,- сказал рыцарь Эд.- Невольно передумаешь о многом. Но поверьте, мессир! У нас ничего нет на свете, кроме вас и Удара Истины.

Не успел донестись с минаретов призыв муэдзина к первой утренней молитве, как отряд доблестных румских тамплиеров уже двинулся в путь. Только приор и во главе с ним полтора десятка крещеных наемников из местных жителей, называемых в Ордене тюркоплиерами, остались поддерживать порядок и жизнь в капелле. Все девять рыцарей с девятью оруженосцами и девятью лишними, заводными конями тронулись в путь, в последний раз поцеловав Святое Распятие, воздетое руками приора, глаза которого светились теперь несказанной силою духа. На улицах Коньи нас провожали взорами самые прилежные лавочники и нищие.

У ворот города комтур показал монгольскому сотнику пайдзу, бронзовый языческий медальон, дающий право войску или каравану смело двигаться по всем дорогам государства, и мы выехали первыми, предводительствуя стадами коров и коз, которых выгоняли на поля пастухи.

Я очень сожалел, что стража сменилась и знакомые мне пересмешники не могут увидеть чудесного превращения воробья в прекрасного сокола.

От главных ворот мы повернули на север и приняли службу той самой дороги, что вела прямо к цитадели моих загадочных сновидений.

Мальчишки из бедного селения, расположенного у подножия холма, на этот раз не подумали подбирать на дороге камни. Они отбежали повыше, на добрую сотню шагов, и засели среди острых обломков гранита, а когда я мирно махнул им рукой, сорвались оттуда, как перепуганные птахи, и пропали в дальних расщелинах. Старику, который некогда угощал меня лепешкой и сведениями о том, что делается наяву, я протянул с коня горсть дирхемов, и он, низко поклонившись, проводил нас взглядом из-под руки до самой вершины холма. Не подумал ли он, что духи возвращаются в свое логово?

Чудесный Мираж появился из-за окоема холма перед нашими взорами, не запоздав ни на мгновение.

Все было неподвижно, кроме одной темной точки, удалявшейся от нас по дороге далеко впереди. Хвост пыли выдавал ретивого всадника. Я пригляделся и подумал, что вижу не иначе как гонца неких сил, враждебных или союзных.

-Быстрый ездок,- заметил и рыцарь Эд.- Легкий под ним скакун.

-Да и сам ездок, как видно, не грузен,- показалось мне, и сердце мое забилось, вопреки всем ясным доводам рассудка.

Рыцарь Эд тревожно посмотрел вдаль и заключил:

-Пуганая собака и тростника испугается.

-Эта стрела - в мой загривок,- вздохнул я.- Надеюсь, мы не станем останавливаться на ночлег в этих местах? Охотой на ручных лисиц и султанов я уже сыт по горло.

Комтур внял моим тревогам, и отряд расположился коротать первую ночь пути там, откуда дворец, заброшенный обычными смертными султанами и их подданными, уже не был виден плотскими глазами.

За несколько мгновений посреди темнеющей, пустынной равнины, вокруг придорожного колодца, выросли десять шатров, и яркий огонь костра опалил куски мяса, размягченные в дороге под седлами.

Когда из колодца вытянули бадью с водой, Эд де Морей кинул в нее несколько алых песчинок и, поднеся бадью к костру, пригляделся к воде.

-Порошок из голубиной печени,- пояснил он.- Выдает всякую отраву.

-Тростник тростником, а предосторожность уместна,- согласился я.- Брат Эд, вам тоже запал в душу тот одинокий всадник?

-Всадник, конечно, не большая редкость,- ответил рыцарь Эд,- но я привык доверять чутью.

-Мое чутье вторит вашему, брат Эд,- поддержал я комтура и решил признаться в искушавших сердце опасениях.- Хоть конь и скакал быстро, но из моей головы никак не выскакивает мысль о Черной Молнии. Не появится ли на нашем пути чреватое грозой облако?

Комтур долго молчал, опустившись перед огнем на складное дорожное сидение.

-Я приложу все силы, чтобы уберечь вас от любых опасностей, мессир,- с некой тенью неуверенности в голосе проговорил он.

Полновесная темнота еще не опустилась с небес, и ночь еще не поглотила равнину вместе с крошками, коими мы, верно, представлялись ангелом с высот звездных сфер, однако лицо комтура, освещенное костром, показалось мне сумрачней ночи.

-Вы хотели бы задать мне еще один вопрос, мессир?- сдался рыцарь Эд моему многозначительному молчанию.

-Ничего не могу поделать со своим любопытством,- весело признался я.- Оно, по-видимому, восполняет убыток памяти.

-Мессир, мне так же трудно удержать себя от нижайшей просьбы,- вздохнул комтур.

-Всякий повод оказать вам честь, брат Эд, радует меня до глубины души,- уверил я его.

-Мессир, пообещайте не посмеяться над моим безумием,- тихо проговорил рыцарь Эд де Морей.

-Безумием?- удивился я.- Но ведь и вы, брат Эд, не смеялись над всеми безумными россказнями, которыми я потчевал вас едва не половину прошлой ночи. Безумного я обнаруживаю в своей жизни куда больше, чем здравого, и не нахожу в том ничего смешного. Говорите, брат Эд.

-Больше скажет моя одежда,- ответил рыцарь Эд.- То, что привлечет ваш взор первым, выдаст мою тайну и мой грех.

На белом льняном полотне выделялась прямая черная полоса, спускавшаяся от правого плеча до пояса.

-Ваш глаз верен, мессир,- глухо проговорил рыцарь Эд, будто и впрямь исповедываясь мне в неком смертном грехе.- Вы заметили цвет Дамы моего сердца.

Удар, в тот же миг пронзивший мне мозг, я могу назвать только ударом черной молнии.

-Дама сердца?!- обомлел я, ибо явь в самом деле становилась безумней самого безумного видения.

Небу ничего не стоило рухнуть мне на голову, а земле - разверзнуться и сбросить меня в адские глубины, но ничто так не потрясло бы мою душу, как признание рыцаря Эда, единственного смертного, которому я решил доверять среди живых и который в одно мгновение обратился в самого нежеланного соперника.

-Как же это могло случиться, брат Эд?!- потеряв и вновь обретя дар речи, вымолвил я, уже готовый от отчаяния посыпать себе голову раскаленной золой.

-Усмешка Фортуны, мессир,- развел своими мощными руками рыцарь Эд.- Как и вся моя жизнь. Видели ли вы, мессир, ее прекрасные глаза, так и обжигающие сердце черным огнем?

-Видел,- стараясь ничем не выдать смятения, признался я.

-А острые брови, пронзающие сердце вернее всех ее кинжалов?- продолжал мучительно оправдываться комтур тамплиеров.

-Видел и брови,- признал я.

-А губы цвета спелого граната?

-Нет,- признал я и до боли позавидовал рыцарю Эду, хотя мог похвалиться перед ним тем, что, волею обстоятельств, мне оказалась ведома краса Дамы наших сердец куда более искусительная, чем губы.- Она умело скрывала свое лицо.

Конечно, я предпочел не хвалиться, ибо ожидал, что рыцарь Эд, забыв о всех обетах, в тот же миг разрубит меня своим мечом на две половинки.

-Ох, мессир!- раскрыл передо мной свою душу рыцарь Эд.- Можно считать, что я уже убит ассасинами.

-Она из ассасинов?- ничуть не удивился я.

-Если Рум и кишит какимито ассасинами, то я знаю только одного настоящего,- грустно проговорил рыцарь Эд.- А именно Черную Молнию. Конечно, когда-нибудь она убьет меня.

-Но почему она так упорно охотится за вами, брат Эд?- спросил я с непристойным облегчением на душе.

-Случалось трижды, что волею, а отчасти неволею, становился я преградой между ней и правителем Рума, которому ассасины определили быть жертвой за грехи его предков. Один раз мы спасли жизнь султана, когда он охотился на волков в то время, как вели охоту за ним самим, и еще дважды при торжественных объездах провинций. Султан неизменно приглашал нас в арьергард своей свиты, и нам не полагалось отказываться. Подробности этих случаев не имеют особого значения. Суть в том, что ассасины не любят нас, а я, увы, влюблен в ассасина.

Комтур немного помолчал, а затем прибавил к своему чистосердечному признанию еще немного:

-И у меня чутье на ассасинов. В капеллу им хода нет. Но за стенами капеллы она когда-нибудь убьет меня. Непременно убьет.

-Но ведь и вы не безоружны, брат Эд,- скрепя сердце, заметил я, ведь все ассасины, кроме одного, тоже никак не могли рассчитывать на мою любовь.

-Разве у меня хватит сил поднять меч на свою Даму?- грустно улыбнулся рыцарь Эд.

Этим неразрешимым вопросом и закончилась наша беседа, ибо ночь уже охватила всю землю и подобралась вплотную к последней цитадели света, нашему костру.

Мы пожелали друг другу дожить с Божьей помощью до утра и чтобы духи пустыни побоялись тревожить наш сон, а затем разошлись по своим палаткам.

Тяжелая тоска, лежавшая у меня на сердце, сделалась еще тяжелее, когда я остался в одиночестве, под защитой шатра и стражников, коими стали сами доблестные рыцари, решившие охранять шатер по трое, трижды сменяя друг друга за время ночи. От той тоски не смогли освободить меня ни молитва, ни мягкая постель, о которой я давно мечтал.

Заснул я, однако, очень скоро и увидел во сне картину вовсе не грустную, а радостную и при том настолько невероятную, что я ни на миг не терял нити ясного рассудка и говорил себе: я сплю и вижу прекрасный сон.

Мне грезилось, что мы все трое идем по дороге на высокий холм, усеянный чудесными, благоухающими цветами. Посреди нас - Черная Молния, одетая в роскошное платье, не виданное мною дотоле в Румском царстве; я нахожусь от нее по левую руку, а рыцарь Эд де Морей - по правую. Мы радуемся ясному дню, восхитительной черноте волос нашей Дамы, украшенных драгоценной диадемой, ее златотканым одеждам, белым цветам, букет которых она с невинной робостью держит в руке. Она дарит нам улыбку, за которую пасть в бою куда почетней, нежели просто пасть на колени к ее ногам. И вот ее тонкая прелестная рука с букетом цветов так нестерпимо прельщает мой взор, что я не выдерживаю и наклоняюсь, чтобы запечатлеть на ней поцелуй самого верного раба. Я тянусь к руке той единственной Дамы, которую готов признать своей первой и последней повелительницей, но не успеваю коснуться губами прелестных пальцев, просыпаясь от какого-то резкого звона, будто бы за пределами моего сна сошлись два грозных меча и обменялись самым коротким из всех известных приветствий.

Оторвав голову от подушки, я заметил на ней мокрое пятно. Я позволил себе погрустить еще немного, потом сжал кулаки, взбодрился и, возблагодарив Всемогущего короткой молитвой, поднялся на ноги.

Какой-то необъяснимый шум, напоминавший скорее о веселом базаре, чем об угрюмой пустыне, назойливо доносился снаружи, и я, даже забыв протереть глаза, высунул голову из палатки.

Моему изумлению не было ни глубины, ни предела. Поначалу я подумал, что вновь оказался под властью волшебных чар, ибо не мог себе иначе объяснить, каким образом пустыня за одну ночь превратилась в шумный город. Я видел множество разноцветных шатров, загородивший собою безлюдные просторы. Я видел множество коней, верблюдов и мулов. Я видел горы разных вьюков. Перед моим взором суетились разные незнакомые люди, переговаривавшиеся на незнакомом языке и, в свою очередь, разглядывавшие меня самого с приветливыми улыбками. Все куда-то торопились и сновали то вправо, то влево с таким видом, будто делали то же самое на этом самом месте всю свою жизнь и только я один оказался в их обыкновенной сутолоке каким-то не пойми откуда взявшимся пришельцем.

Не заметь я приближавшегося ко мне рыцаря Эда де Морея, а затем - и его скромного шатра, затерявшегося в этой пестроте, то, верно, полез бы обратно в свою палатку, чтобы убедиться, не лежит ли там, досматривая свои мудрые сны или бормоча молитвы, знакомый мне дервиш, который наконец даст мне позволение поглазеть на туркменских акынджей.

-Караван из Малой Армении,- объяснил мне комтур после того, как мы обменялись весьма учтивыми приветствиями, справились о здоровье друг друга и даже порадовались, что обоим приснились не слишком мрачные сны.- Купцы. Направляются, как и мы, в Трапезунд. Им сказали, что на Восточной дороге свирепствуют разбойники, а на Западной хозяйничаем мы. Они выбрали из двух зол меньшее, и торопились нагнать нас, не пережидая ночи. В третью стражу они уже раскинули здесь шатры.

-Я спал, как никогда сладко, и ничего не слышал,- признался я.- Но так и не успел нагнать во сне того, к кому всей душой стремился. Что же будет теперь?

-Они пойдут с нами до Трапезунда, надеясь на нашу защиту,- ответил комтур и, заметив сомнение в моих глазах, добавил: - Мессир, они хорошо заплатили. И динарами, и флоринами. Признаюсь, после введения монгольского наместничества в Руме нам, рыцарям, не стоит пренебрегать такими пожертвованиями. Редкие ныне паломники вряд ли смогут прокормить такую конюшню, как наша.

-Памятуя о ваших собственных словах, брат Эд,- без особой тревоги проговорил я, вспомнив о дервише, оставшемся в палатке,- могу вообразить, что весь этот шумный стан соорудили для каких-то тайных целей или суфии, или демоны, или ассасины.

-Все может быть,- искренне рассмеялся рыцарь Эд.- Однако многих армянских купцов я хорошо знаю. Вардан - хозяин этого каравана. Я покажу его вам, мессир. Он сказал, что никто не присоединялся к ним по дороге от самой Киликии.

Успокоив этими словами меня и еще раз самого себя, комтур коротко поклонился и отошел по своим делам, предупредив, что завтрак подадут в самом скором времени.

Жак, подняв бадью из колодца, помог мне умыться и подал полотенце. Освежившись, я сразу нашел в себе силы радостно отвечать на приветствия и с простым любопытством разглядывать диковинный люд.

Я поглазел на их тюки, на виды их товаров - персидские ткани и красивую посуду,- насладился запахом пряностей и почесал загривок маленькому осленку с грустными, как, должно быть, у меня самого, глазами.

Жак и один из рыцарей, имя которого я запамятовал, предложили мне молчаливую охрану и следовали за мной по пятам. Жак при этом не снимал руки с огромного кинжала, заткнутого за пояс.

Отбиваясь от навязчивой мысли, что в моем шатре остался почивать старый дервиш, и потому не имея ни малейшего желания возвращаться туда, я бродил, ища себе места, и остановился у караванного костра.

Огонь завтракал кизяком и старыми воловьими костями, и утренний ветерок, потянувший мне прямо в лицо, принес не свежесть небес и просторов земли, а обдал тяжелым и удушливым дымом. Невольно я отступил на шаг в сторону.

-Господину нехорошо,- вдруг раздался позади меня приветливый женский голос, показавшийся мне знакомым.- Господину облегчить дыхание?

В тот же миг мелькнула рука, бросившая в огонь какую-то сухую веточку, сразу занявшуюся густым дымком.

Я оглянулся и увидел незнакомую девушку с лицом, сильно изъеденным оспой, и редкими рыжеватыми бровями. Она казалась болезненной и слабой, только ее черные глаза таили в себе непреодолимую силу воли и колдовских чар.

"Цыганка",- почему-то подумал я о ней.

Между тем, брошенная ею веточка шипела и потрескивала на нечистом огне, и меня всего окутал ее синеватый дымок, прелестный аромат которого напоминал о далеких благодатных долинах и о том самом холме, усеянном белыми райскими цветами.

Девушка что-то говорила мне, показывая на раскрытую ладонь, и я догадался, что она хочет погадать мне по линиям руки, в чем цыгане большие мастера. Я протянул ей свою ладонь, и она, взяв меня за руку и чертя по линиям ладони острым ногтем, стала отводить меня в сторону из густого дыма, в котором уже трудно было что-либо различить.

Вдруг я очутился на том самом холме из моего сонного блаженства, и догадался, что холм есть и наяву, просто ночью я его не заметил, а утром его загородили шатры купцов.

Вокруг росли белоснежные цветы, более нежные, чем перья голубиц, и благоухавшие так нежно, что, казалось, удары сердца мешают наслаждаться их ароматом.

Рука об руку со мной шла Дама моего сердца, облаченная в золотые одежды, и диадема сверкала аметистами и бриллиантами в ее чудных волосах, более густых и черных, чем смола драконового дерева.

Какие-то нежные, полные любви и покорности слова произносил я на каком-то подходящем только для такого случая языке.

-Блистательный принц и повелитель моего сердца,- столь же покорным голосом шептала она - Вот твой конь. Садись же на него и бери меня с собой в прекрасную страну, которой ты правишь, как самый справедливый король всех времен. Вези меня, мой возлюбленный, я принадлежу тебе навеки.

Я видел белого коня, покрытого пурпурной королевской попоной. Легко и гордо садился я на него и протягивал руки моей прекрасной повелительнице. Я сажал ее на коня перед собой и, вдыхая дивный аромат ее волос, брался за поводья.

Но помню, однако, что я еще долго искал руками поводья, пока она сама не догадалась подать их мне, и мы тронулись вниз, с холма, и конь поскакал и прыгнул с высокого обрыва прямо в бурную реку.

Потом я увидел рыцаря Эда де Морея. Он стоял над нами, держа над головой какой-то тяжелый предмет, и говорил:

-Зачем ты пришла за ним, Акиса? Зачем тебе нужен он, а не я?

-Убирайся прочь, франкский волк!- отвечала ему моя возлюбленная.- Иначе я успею перерезать ему горло.

Казалось, я уже слышал однажды весь этот учтивый разговор между красавицей и доблестным рыцарем, но, как ни силился, не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах такая беседа происходила.

К тому лее что-то очень мешало мне вспоминать, упираясь в шею, и, я, поведя головой, ощутил боль, от которой немного пришел в себя.

Что-то сжимало меня с боков, как клешнями, что-то держало меня за волосы, оттягивая голову назад, и, наконец, что-то третье давило мне в шею чуть выше кадыка.

Потом я снова увидел рыцаря Эда де Морея. Он держал меч в поднятых руках и, если бы опустил его, то острие пришлось бы мне точно между глаз, на переносицу.

-Прошу тебя, Акиса,- тихо повторил рыцарь Эд де Морей.- Отпусти его.

-Убирайся!- услыхал я звонкий голос, раздавшийся прямо над моим ухом, и лезвие кинжала еще сильнее впилось мне в горло.

Морок стал рассеиваться то ли от боли, то ли от того, что ветер подул в другую сторону и понес весь дым прочь от стана, и тогда я стал догадываться, что это Черная Молния держит меня мертвой хваткой, во-первых, сжав мои бока коленями, во-вторых, схватив одной рукой меня за волосы и, в третьих, другой рукой приставив к моему горлу кинжал.

Я ничуть не удивился таким новостям и ничуть не испугался, что, наверно, следует объяснить тем странным опьянением, а вовсе не храбростью влюбленного глупца.

Мне очень хотелось поцеловать ее руку, сжимавшую рукоять смертоносного кинжала. Ее прекрасные пальцы почти касались моей шеи, и стоило чуть-чуть потянуться, чтобы чудесный сон стал явью, хотя в этой яви и не найти было тех белых цветов и королевских одежд.

Но прояви я чуть большее упрямство, мои губы достигли бы вожделенной цели, несомненно отделившись вместе с головой от тела.

Еще мне припомнилась какая-то назойливая сетка, внутри которой болталась моя голова, до тех пор, пока ее не освободил кинжал Акисы Черной Молнии.

Я собрал все свои силы и кое как сумел перенести через лезвие кинжала те слова, которые хотел сказать обоим:

-Акиса! Умоляю тебя, прелестная пери,- тут кинжал дрогнул на моей шее, и преграда как будто ослабла,- поступи так, как просит тебя этот доблестный воин. Мне так хочется, чтобы между нами троими на веки вечные установились мир и любовь.

На последнем слове кинжал забыл о всяком милосердии, и, помнится, я только бессильно захрипел вместо того, чтобы окончательно открыть ей свое сердце и признаться в своих сокровенных чувствах.

-Акиса! Вот мое последнее слово,- произнес другой голос, как будто принадлежавший рыцарю Эду, но, однако, вовсе не пригодный для обращения к Даме сердца или для чтения газелей, услаждающих слух красавицы.- Отпусти его, или же я убью тебя и его разом. Сегодня я убью тебя, и ты видишь, что я не пугаю понапрасну. Знай, что я не отдам его. Я сказал. Вот, жду до третьего вздоха.

И я увидел, как прекрасный букет цветов в воздетых к небу руках рыцаря Эда медленно опустился к моей голове и вновь поднялся в вышину.

Кинжал на один, едва уловимый миг отступил от моей плоти и ласково приник к ней опять.

-Где мой конь?- услышал я непреклонный голос красавицы.- Ты убил его.

-Акиса! Я отдам тебе своего Калибурна,- сказал рыцарь Эд не дрогнувшим голосом, зато сразу дрогнул в неуверенности кинжал, споривший теперь за честь пустить мою кровь с мощным мечом тамплиера, тем самым мечом, который и пригрезился мне в образе нежного букета.

-Бери Калибурна, Акиса, я не бросаю слов на ветер,- властно повторил рыцарь Эд.- И уходи. Сегодня не твой день.

-Пусть отойдут твои псы,- бесстрашно потребовала Черная Молния.

-Будет по-твоему,- согласился рыцарь Эд и повелел кому-то, кого я не мог видеть: - Братья, расступитесь. Дайте ей проход. А ты, Франсуа, не тяни тетиву - оборвется.- И вновь опустив глаза, рыцарь Эд любезно спросил красавицу: - Ты приготовилась, Акиса?

-Пусть подведут коня ближе,- без особой любезности сказала она в ответ.

-Подведи, Юсташ,- повелел рыцарь Эд и, вздохнув с великой грустью сказал своему коню: - Прощай, Калибурн, и прости меня. Могу лишь уверить тебя, что нового хозяина тебе будет носить куда легче, чем твое старое бревно. Прощай и не печалься. Не сомневаюсь, что мы увидимся еще не раз.

И вдруг я выпал из крепкого капкана. Кинжал отпустил мое горло, и какая-то сила пихнула меня в спину так крепко, что я повалился ничком.

Я услышал быстро удалявшийся скач коня и спокойный голос рыцаря Эда:

-Убери стрелу, Франсуа. Не будь глупцом.

Затем рыцарь Эд помог мне подняться на ноги.

-Как вы себя чувствуете, мессир?- осторожно спросил он.

-Прекрасно,- ответил я, и удивительно, что у меня хватило в тот миг разума осечься и не сказать большего: "Прекрасно, ведь я только что побывал в объятиях возлюбленной".

-Извините меня, мессир,- сокрушенно проговорил рыцарь Эд,- Во всем виноват я один. Вы были правы, когда предупреждали меня. Но, признаюсь, за свое легкомыслие я поплатился сполна.

Мне очень хотелось успокоить доблестного рыцаря, и я принялся расхваливать его великолепные одежды, в которых он стоял передо мной. Он был облачен в тот самый пурпурный бархат с меховой оторочкой по вороту и плечам, в котором он некогда поднимался на красивый холм, шествуя по правую руку от Дамы сердца.

Только я подумал, что рыцарь Эд, должно быть купил новую одежду у армянских купцов на те самые деньги, что они предложили ему за охрану каравана, как меня окатило с небес холодной водой, и я узрел, что рыцарь Эд стоит передо мной одетый, как и раньше, бедным рыцарем Храма.

-Франсуа, еще воды!- тревожным голосом повелел в сторону рыцарь Эд, протягивая мне увесистый кувшин.- Мессир, умоляю вас, постарайтесь выпить все до дна, даже если вам станет невмоготу.

Я принял из его рук кувшин, едва не уронив его. Рыцарь Эд сам приподнимал его за донышко, пока я исполнял великий подвиг.

Наконец вода заклокотала у меня в горле, и едва я успел оттолкнуть опорожненный кувшин и отвернуться от рыцаря Эда, как страшная судорога свела мое тело, и я стал извергать из себя потоки какой-то зеленой, зловонной дряни.

Помнится, я немного не допил кувшина, а вышло из меня никак не меньше целой бадьи.

Мне отерли лицо, заботливо отвели в шатер и уложили на мягкие тюфяки. Там, придя в себя и пострадав до самого вечера мучительной головной болью, я узнал, что же произошло у костра.

Черная Молния, искусно превратившись в уродину с помощью каких-то особенных мазей, пришла вместе с караваном. Вардан, хозяин каравана, честно признался, что по дороге через Рум встретил неких людей, которые показались ему добрыми христианами. Те люди умоляли его спасти жизнь беглой рабыни и тайно провезти ее в Трапезунд. За неимоверную плату в полтысячи золотых они взяли с него слово никому не раскрывать тайну беглянки. Те же учтивые незнакомцы посоветовали Вардану двинуться по более безопасной дороге. Так Черная Молния незаметно настигла караван. Дальнейшее оставалось делом терпения и сноровки. Она бросила в костер веточку пещерной омелы, дым которой одурманивает человека, если он проснулся не ранее, чем за тысячу вздохов до рокового, тысяча первого. Затем, видя, что чары делают свое дело, она стала делать свое и, притворившись невинной гадалкой, повела меня в сторону, к одинокому и, в отличие от других своих собратьев, оседланному коню. Полагаю, она сама и ведать не ведала, какие видения меня одолевают и что за "уродину" я сопровождаю на усеянную райскими цветами возвышенность.

Оруженосец Жак и рыцарь, следившие за моими передвижениями, почуяли неладное, но у красы зловещего племени ассасинов чутье было куда тоньше. В то время, когда я беззаботно улыбаясь, взгромождался в седло, она остановила ноги моих охранников страшными колючками и, сбросив долгие одеяния простой и покорной женщины, сама взвилась на коня.

Вернее всякой прочей защиты оказались, конечно же, глаза и руки рыцаря Эда де Морея. По праву не жалея наших жизней, он метнул копье от самого шатра, примерно с тридцати шагов, и угодил точно в холку ассасинского жеребца. Остальные рыцари, кроме раненого, успели окружить похитительницу и ее жертву, наслаждавшуюся блаженством любви.

-Вы им очень нужны, мессир,- сокрушался рыцарь Эд.- Но вы нужны им живым, и это на самую малость облегчает нашу судьбу. Я знаю, что она вернется, как только сумеет принять новую личину.

Похоже, что мы оба страшились и жаждали возвращения Черной Молнии, напоминая собой юных дев, ожидающих сватов из чужого грозного племени.

-Она вернется,- повторил рыцарь Эд как бы со вздохом облегчения.- Поэтому нам надо торопиться. Я отдам Вардану его плату за охрану. Теперь ему не поспеть за нами.

Сколько благородства увидел я в этом решении! Однако Вардан упредил нас своим подношением. Низко поклонившись мне и рыцарю Эду, он принес самые искренние извинения за случившееся. Рыцарь Эд даже успокаивал его, говоря, что хорошо понимает и принимает за должное честное слово купца, данное прохожим. Наконец, Вардан с самыми изысканными словами благодарности протянул рыцарю Эду кожаный кошелек с теми самыми деньгами, что он получил от ассасинов.

-Так или иначе, я не выполнил просьбы тех негодяев,- рассудил он.- Поэтому не имею права воспользоваться их платой. Если посмотреть на дело с другой стороны, то негодяи нанесли вред вам, а не мне, поэтому обязаны загладить свой грех справедливым откупом. Эти пятьсот динаров несомненно принадлежат вам.

Рыцарь Эд с улыбкой посмотрел на меня.

-Действительно,- кивнул я с самым чинным видом.- Они испортили мне завтрак, а что может быть дороже своевременной трапезы перед дальней и опасной дорогой?

Так, со смехом, мы обменялись с Варданом кошельками, вовсе не равными по весу, а затем, наскоро собравшись, поспешили в дорогу.

Без особых злоключений, если только не считать тарантула, которого мне пришлось выгонять из-под тюфяков и прочь из шатра на следующей стоянке, мы достигли гор, возвышавшихся за пределами Румского царства.

Нас встретил пограничный разъезд греков. Напыщенные всадники в медных шлемах с петушиными хохолками долго разглядывали нас, морщились и шмыгали носами. Комтур долго переговаривался с ними, показывал пайдзу и какой-то пергамент. Наконец оставшийся у нас от Вардана кошелек сравнялся по весу с тем, который мы оставили в его собственных руках, после чего всадники соизволили приветствовать нас гостеприимными улыбками.

-Мессир, дальше нам придется ехать вдвоем,- сказал мне рыцарь Эд.- Девять рыцарей представляют для их государства слишком могучую армию.

Комтур простился со своими братьями, попросив их честно присмотреть за караваном Вардана, и мы тронули коней.

На самом краю Рума, где росли нежные синие цветочки предгорий, я оглянулся и бросил последний взгляд на славное воинство и простиравшуюся за ними безжизненную долину.