Сразу же за порогом, когда я зажигал свет, делая буквально второй шаг, я с размаху наткнулся на какой-то выступавший из пола твердый предмет и растянулся как дурак. Лежа с разбитым локтем, я закусил губу и со злостью на себя вспомнил последнее, наполовину шутливое предостережение Сента: "Поосторожней с сучком!" Я оглянулся. Если там и вправду был сучок, то я, видимо, должен был выбить его из пола и совершенно вырвать его башмаком, потому что на его месте оказалась небольшая черная дыра. Я уже собирался подняться, когда перенес взгляд во второй угол комнаты и заметил нечто такое, что заставило меня остаться на месте.

Первый взгляд не произвел на меня никакого особого впечатления, если не считать режущего глаз необыкновенно резкого контраста. В белой стене напротив были вылеты трех очень черных и глубоких отверстий. Долгое время я присматривался к ним с распыленным, несмотря на напряжение воли, вниманием, и никак не мог понять, какая из двух особенностей образа изумляет меня более всего: то ли бездонно глубокая, практически нереальная чернота, или же очень разнообразная линия контура, придающая отверстиям определенную, однозначную и, как раз по этой причине, столь пугающую, чудовищную форму. Передо мной находились пробитые далеко, в самую глубину стены силуэты двух фигур: девочки и собаки. Очень резкая линия контуров — в виде границы между чернотой каждого отверстия и белизной стенки — складывалась в очень сложный рисунок, передающий тончайшие подробности этих силуэтов, заставляя вспомнить — хотя, в данном случае и не совсем уместное — подобие с персонажами из театра теней. Размещенное ниже всего третье отверстие не представляло собой ничего особенного: у него была форма идеального круга, точно также лишенного каких-либо подробностей в зоне черноты.

Я поднялся с пола и направился к этим отверстиям. И они тоже дрогнули; как по команде все три явно сдвинулись в сторону и несколько вниз, заходя частично на пол. При этом они сменили не только собственное положение, но и форму; их края сейчас приняли совершенно другое очертание, но — и как раз это показалось мне наиболее непонятным — несмотря на перемещение и принципиальное изменение линий контура, они все так же оставались тем, чем были раньше: фигурами девочки и собаки, разве что видимыми чуточку с другого угла. Один только круг так кругом и остался.

Я протиснулся между узкой лежанкой и придвинутым к ней столом (на мгновение я даже утратил отверстия из виду) и подошел к тому месту на стене, где те находились в самом начале, и тщательно исследовал его. Стенка как стенка: местами гладкая, потом грязная и шероховатая штукатурка, обрывок запыленной паутины, какой-то подтек — но от отверстий ни следа.

Я быстро оглянулся. Фигуры девочки и собаки (теперь у меня была уверенность, что, вопреки первоначальному впечатлению, это не отверстия в стене, но проектируемые на нее тени отсутствующих объемных предметов, по цвету чернее смолы) переместились на новые места: теперь они пронзали другую часть пола и противоположную стену. И контуры тоже были не такими же самыми: они соответствовали силуэтам трехмерных фигур, видимых с другой, на сей раз противоположной стороны. Продолжая отслеживать их далее, с определенным недоверием, я сделал несколько шагов в сторону, после чего пошел по кругу. Эффектом всех моих перемещений было то, что, двигаясь с точно такой же, как и я сам, скоростью, плавным движением они совершили такой же разворот, частично наложились друг на друга и вновь разошлись. Но характерным оставался тот факт, что они перемещались только лишь тогда, когда я менял положение наблюдателя; даже незначительному смещению моей головы соответствовало пропорциональное ему перемещение, при этом, если я шел вдоль одной из стен — они передвигались по противоположной. И лишь на полу, где-то приблизительно на самой средине комнаты, куда проецировались собачьи лапы и ноги девочки, тени... нет, все-таки дыры (ну никак я не мог избавиться от этого впечатления) были почти что недвижными, они держались одних и тех же мест, в то же время устанавливая зону оси, вокруг которой и вращалась вся эта карусель.

Я все еще не смел вступить в самый центр комнаты, хотя до меня уже доходило, что именно там и находится ключ к разгадке всей тайны. Чернеющее на полу неподалеку от моих ног отверстие бездонного колодца имело не больше, чем сантиметров пятьдесят в диаметре. Я присел возле него и приблизил руки к краям. Ладони еще не добрались до предполагаемого отверстия, как уже встретились с неожиданным сопротивлением; пальцы мои столкнулись с чем-то, чего вообще не было видно — они охватили гладкий и твердый шар, который лежал на полу, касаясь его поверхности в одной точке. Но только носителем этого впечатления было только тактильное чувство, поскольку зрение продолжало информировать меня о том, что передо мной вылет колодца. Широко раскрыв глаза, я глядел на то, что представлялось мне внизу. Та часть моих ладоней, которая очутилась под шаром, перестала существовать — пальцы попросту исчезли, срезанные краем черного пятна. Было такое впечатление, будто шар отлит из свинца, да еще и закреплен на полу в точке своего соприкосновения с полом. Я не мог ни поднять его, ни даже, хотя бы, сдвинуть с места.

Я поднялся с коленей и прошел в средину комнаты. Теперь, когда я глядел с близкого расстояния, да еще и сверху наискось, произошло значительное сокращение перспективы, и изображавшая силуэт девочки дыра полностью размещалась в полу. Контур ее ног пронзал плитки пола рядом с моими ботинками, она же сама — уже не то иллюзорное отверстие в полу или в стене, но сама девочка — стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я прикоснулся к ее голове. Мои пальцы прошлись по густым, твердым волосам и спустились ниже, на личико. Я даже стукнул пальцем по этому лицу; хотя оно было твердым как сталь, никакого отзвука не издало. Потом я обнаружил глаза: под высоко поднятыми веками, скользкие и слегка выпуклые; в уголке одного из глаз был маленький комочек, нечто, напоминающее подвешенную в этом месте капельку, по-видимому слеза. Рот девочки был широко раскрыт, он как будто окаменел в крике, губы напряженные и гладкие, отполированные, точно так же, как остальное лицо, и такие же твердые как все остальное — как и вся статуя. Обходя ее, я забыл о близком, хотя и невидимом присутствии собаки. В какой-то момент я зацепился о выступающий из ее пасти клык и разорвал брюки от колена до самого края штанины. Чтобы компенсировать себе эту потерю, я уселся у собаки на спине с беззаботным желанием осмотреть ее обнаженные зубы. Вел я себя все более легкомысленно, словно маленький ребенок, поначалу оробевший от таящейся в каждой новинке угрозы, но подталкиваемый к ней неумолимым любопытством, и, наконец, осчастливленный обладанием необыкновенной игрушки. Только эта ситуация и вправду была совершенно необычной. Я сидел, словно бы подвешенный в пустоте, на чем-то, что было абсолютно прозрачным, а подо мною зияла пропасть с контурами видимой сверху приличных размеров овчарки.

В конце концов, я покинул спину собаки, отошел в сторону и уселся на пол в том самом месте, с которого увидал статуи впервые. Путем механического сопоставления мне вспомнилось недавнее падение и его непосредственная причина — выбитый из пола сучок. Тут до меня дошло, что здесь что-то не сходится, ибо, хоть и выкрашенный под светлый орех — пол в комнате представлял собой толстую стальную плиту, и одновременно он был фрагментом бронированного дна укрытия (об этом я узнал от Сента, когда тот вел меня в назначенную мне комнату). Тогда я вытянул ноги перед собой и, скрючив туловище, оперся на локте над самым местом, из которого выпал этот предполагаемый сучок. Лицо при этом я приблизил на такое расстояние, что ошибиться уже не мог. Дыра в полу имела забавные очертания. Я накрыл ее ладонью и сомкнул пальцы — над самым краем черной дыры сидела малюсенькая мышка. Ясное дело — как и во всех предыдущих случаях — никакого отверстия здесь и не было; имелась лишь спроектированная на пол тень прозрачной фигурки. Я не мог надивиться, с какой точностью были переданы все мельчайшие подробности потешной миниатюрки. Тоненькие проволочки усов, вытаращенные бусинки глаз, длинный хвостик, шерстка с каждым волоском, раскрытая мордочка и, наконец, миниатюрные ножки с мельчайшими иголочками коготков. Я взял мышку в руку и попытался поднять. Но, видимо, она была приварена к полу, потому что даже не дрогнула.

Вновь я пригляделся к статуям девочки и собаки, после чего перенес взгляд на шар и мышь. До сих пор — уж слишком поглощенный анализом оптико-геометрической стороны всего явления — в своих наблюдениях я пропускал вовсе даже немаловажный факт, на который обратил внимание только лишь сейчас. Фигуры не были поставлены случайным образом: все четыре статуи, воспроизводящие определенные и довольно-таки динамичные фазы остановленного движения, содействовали одна с другой в изображении какой-то сценки. Одетая в коротенькую юбочку девочка, слегка согнув колени, была сильно наклонена вперед, при чем поза ее столь сильно отклонялась от вертикали, что это отрицало все законы сохранения какого-либо постоянного равновесия. Правую руку она протягивала в сторону... мячика (мне казалось правильным назвать шар именно так), левая же рука оставалась за ней, как будто желая подхватить только что выпущенный конец поводка. Сам поводок свисал с шеи собаки. Она же вырывалась вперед, но, может быть, совсем наоборот: притормаживала свой бег. Поза собаки казалась мне весьма многозначной: напряженные мышцы, широко расставленные передние лапы и отведенное в глубоком приседе туловище — все это могло указывать на то, что животное готовилось прыгнуть на убегавшую от него мышку.

Вот только кто и с какой целью задал себе труд, чтобы столь верно скопированную натуру без какой-либо более глубокой мысли замкнуть в форме этих тяжеленных фигур? Кем бы он ни был — наверняка он был лишен воображения и способности к оригинальной, субъективной интерпретации приходящих из мира впечатлений. Ибо, хотя физическая сторона данного представления была даже слишком изумительной, то сторона художественная — до банальности вторичной, как и любая попытка репродукции, если не сказать: просто никакая.

С нарастающим чувством сонливости, вытекающим из естественной — на сей раз — усталости (перед встречей с Асурмаром я шатался по коридорам и, по-видимому, часов двадцать находился в неустанном движении), я еще раз осмотрел комнату. В одном углу, возле шкафчика с телефонным аппаратом, лежал перевернутый стул. Рядом с ним, в луже какой-то жидкости, на полу валялись осколки разбитого стакана. На придвинутом к лежанке столе, рядом с несколькими книжками, письменными приборами и беспорядочно разбросанными листками с записями, на блюдце я заметил приличный кусок ровнехонько обрезанного твердого сыра, а на накрытой сложенным одеялом подушке под стенкой — бутылку пива, свежераспечатанную пачку сигарет и спички.

Я уселся на краю топчана, слопал весь сыр, выдул пиво и взял сигарету. Когда я ее уже прикурил, мне пришло в голову, что так или иначе, то ли от имени генерала Лендона, то ли от своего собственного — а может, по сути своей, от имени Механизма — я мог бы, все же, заняться анализом уже сформулированной, хотя и не ставшей от этого легче решаемой, загадки. Прежде всего, как возможно, чтобы абсолютно прозрачная фигура отбрасывала на находящиеся за ней предметы вообще какую-либо, и тем более, столь глубокую, тень? К тому же, при образовании этой тени совершенно не принимал участие свет, исходящий от подвешенной под потолком лампы. Может этим явлением управляли иные, совершенно не известные мне законы оптики? Какое-то время ничего осмысленного мне в голову не приходило, если не считать кружившей словно надоедливая муха мысли, что тени — независимо от того, где я стоял всегда располагались точнехонько за прозрачными статуями, как будто источник света был локализован в моих глазах. Глядя на свое отражение в зеркале, находившемся на противоположной стене комнаты, уже испытывающий ко всему безразличие, я подумал, что прежде всего нужно пойти в ванную, выкупаться и побриться. Окурок жег мне пальцы. Я бросил его в пепельницу, вынул следующую сигарету и — торжественно обещая себе, что сейчас поднимусь — вытянулся на топчане.

Сонливость брала надо мною верх; может, благодаря тому, что я просто не был в состоянии сконцентрироваться на чем угодно, продолжающее работать без участия воли подсознание само подсунуло мне готовое решение: статуи — вместо того, чтобы пропускать — поглощали всю полосу падающего на них со всех сторон света, так что они не были абсолютно прозрачными, наоборот абсолютно черными. Ни один лучик света не покидал их поверхности — тут я был уверен на все сто. А вот как было объяснить факт, что чернота все время держалась фона, она все время оставалась там — на стенах, на полу, но не тут — на поверхности каждой из фигур? Это тоже объяснялось просто: освещенный край контура принадлежал фону и, естественно, оставался на расстоянии этого же фона, а сама чернота вообще не была, да и не могла быть где-либо локализована.

Я выпустил несколько клубов дыма и, прищурив глаза, приглядывался к ним. Глаза закрылись сами. Всего лишь на минутку... За стенкой из плохо закрытого крана капала вода.

Полковник стоял с другой стороны стола.

— Вначале погасите сигарету, господин Порейра, — сказал он.

— Могу и погасить, почему бы и нет, — ответил я каким-то не своим голосом.

— А во-вторых, я терпеть не могу мошенников. Ведь вы не физик!

— То есть как это? — возмутился я. — Докажите мне это. Слушаю вас!

— Я сделаю это весьма простым способом. Вот содержание весьма легкого задания, которое превратит ваши мозги в кашу.

Он взял со стола чистый листок бумаги, подложил под него книжку и подал вместе ручкой.

— Ну, знаете ли! — изобразил я разгневанность. — Что это еще должно быть? Экзамен? Я мог бы вообще выкинуть вас за дверь, ну да ладно.

— Два тела были брошены с поверхности шар вертикально вверх... диктовал тот, уставившись в потолок, — в вакуум, в гравитационном поле с напряжением "же", с начальной скоростью "вэ", с отступом по времени "тэ". Рассчитайте... — тут он снизил голос.

— Рассчитайте... — повторил я за ним. При этом я подумал, что мог бы легко подлизаться к полковнику, если бы только встал и отдал салют, вот только мне никак не хотелось шевелиться.

— ...рассчитайте, где и когда эти тела встретятся.

— Хорошо, — сказал я. — Эту задачу я вам решу, только идите отсюда и не стойте у меня над душой.

Тот вышел. Я же перевернулся на другой бок. Листок с текстом задачи выпал из моей руки; передо мной был лишь туманный образ: "Два тела в вакууме".

Вновь я был там: в клетушках лифтов, в толпе разгоряченных рук, в лабиринте коридоров. Все время я за кем-то гнался, а может это кто-то гнался за мной; сердце мое колотилось в пустой груди, когда мы бежали по шумному коридору под грохот тяжелых башмаков, и вдруг я застыл на самом дне ночи даже не знаю, что это меня задержало на бегу. Вот только: "где и когда?". Совершенно запыхавшись, я стоял под стеной; со всех сторон меня окружали шорохи. Это вода, стекающая откуда-то с потолка — то тут, то там барабанила по полу, пока меня не замочило проливным дождем. Ближайшие двери распахнулись настежь. Кто-то выходящий заколебался и отступил куда-то в сторону, но когда я вошел вовнутрь, этот кто-то тоже переступил порог и остановился на месте. Наши руки одновременно легли на дверную ручку и сплелись на ней с одной и той же стороны двери, когда же моя другая рука исследовала незнакомое лицо, чужая рука на дверной ручке стиснула мою руку. Это была Еза Тена — женщина из ванны. Я отдал ей дневник именно с этим именем на обложке.

— Какая приятная неожиданность, — обрадовалась она. — Ведь это самая дорогая вещь, которую я потеряла. Огромное вам спасибо.

Мы стояли напротив друг друга, ее дыхание высушивало мое лицо, в ушах моих звенела ничего хорошего не обещающая тишина.

— Здесь так темно... — шепнул наконец я.

— Ну что же... вы сам знаете! Но давайте войдем в средину.

— Может вы куда-то собирались, может я в чем-то вам помешал, может...

— Да вовсе нет! Все равно, такой дождь... а кроме того, у меня сегодня гости.

— Раз так, все равно я не могу им показаться, потому что разорвал штанину.

Тишина, а в ней стук удаляющихся шагов.

— Да ничего страшного! Сейчас мы этому горю поможем, — донесся издалека ее голос.

Она подошла ко мне, взяла за руку и провела в глубину мрака. Мы уселись на стульях, рядом друг с другом.

— А ваши гости не потеряют терпения?

Она приблизила свои губы к моему уху:

— Я закрыла их на ключ, пускай сидят. Что же касается ваших неприятностей со штаниной, то прошу не беспокоиться: для чего же имеются иголка с ниткой?

Она наклонилась вперед. Я почувствовал ее пальцы у себя на ноге. Еза подняла ногу и положила ее себе на колени.

— Собственно говоря... — произнесла она, характерно снизив голос, что позволило мне предположить, что у нее в зубах нитка, — если принять во внимание разницу в возрасте, то я могла бы быть вашей матерью.

Своей голой икрой я чувствовал тепло ее обтянутых нейлоном бедер.

— Не та ли собака напала на вас, которая, — вновь отозвалась она, — вот уже три дня сидит за порогом?

— Да, именно она. Теперь же могу надеяться лишь на то, что она не бешенная.

В мыслях я боролся с волнами наплывающего откуда-то страха. Мне было известно, что за дверью стоит плотная толпа: сюда пыталось ворваться десятка два человек, которые, стиснув зубы, пытались схватить меня. Двери не выдержали ударов: они выгнулись в нашу сторону словно поверхность надувающегося шарика и с грохотом лопнули.

Я схватился на ноги.

В зеркале мелькнуло отражение моего искаженного лица. Я замер, вглядываясь в положение статуй, которые уже не были теми самыми статуями. Мне сложно было поверить в произошедшие в них перемены. Из-под топчана доносился длительный, разбитый на целую последовательность писков, тресков, шорохов и резкого скрежета отзвук ломаемого дерева. Я упал на колени и заглянул туда. Какое-то мгновение я еще видел изогнутую дугой доску, которая образовывала боковину ящика для постельного белья. Хотя и совершенно неподвижный, шар изо всей силы напирал на сопротивляющуюся доску, где-то на самой средине ее длины. На моих глазах доска с сухим треском разломалась. Шар все так же оставался на месте.

Я подбежал к телефону.

— Соедините меня с полковником, — крикнул я в трубку.

— С каким полковником? — спросил матовый женский голос.

— С каким угодно?

— Может это быть полковник Гонед?

Спокойный тон вопрос довел меня до ручки.

— Да тут крайне важное дело! Поспешите, — прошипел я в микрофон с едва сдерживаемым бешенством.

Тишина. Я глядел на статуи. Они были такими же недвижными, как и раньше (не знаю почему, но именно этот факт, я про себя акцентировал). Но в течение моего сна они передвинулись совсем в другие места и застыли в новых, выражающих уже совершенно иную фазу того же самого движения позах, в постоянном — хотя и неухватимом по времени — стремлении к его продолжению.

— Полковник Гонед. Слушаю вас.

— Они движутся!

— Что еще за "они"? Кто это говорит?

— Статуи! А говорит Порейра.

Снова тишина.

— Ну и что? Пускай себе движутся, если им так нравится. А мне до этого какое дело?

— То есть как? Ведь... статуи! Вы поняли?

— Спокойно, господин Порейра. Вы кричите как сопляк, у которого только-только открылись глаза. Что вы, собственно, от меня хотите? Это ваша проблема, не моя! Прощайте!

Я был зол на себя, поскольку мог предвидеть такую реакцию с его стороны.

— А вы точно уверены, — спросил я, поскольку мой собеседник еще не повесил трубку, — чья это проблема? Что находится в соседней комнате, возле которой стоит топчан?

— Вы там сидите?

— Со статуями. Все время.

— Минуточку... погляжу на плане.

Он замолчал. Я глядел на пол. Две точки: место, где перед тем находился шар, и второе, место его нынешнего положения — соединяла прямая, процарапанная в краске и открывающая сталь пола, светлая черта. Более четкие, хотя и менее регулярные царапины виднелись за ногами девочки и возле когтей собаки. Правое колено девочки, согнувшийся ботиночек все правое предплечье соединялись с полом, заслоняя приближенное к нему и скрытое в всклокоченных волосах лицо, зато выброшенная наискось и в бок над изогнутым туловищем вторая рука с расставленными пальцами и выпрямленная левая нога повисли в воздухе. Вся фигура девочки представляла сейчас одну из последних фаз падения, как будто девочка на бегу споткнулась. Поза же собаки сейчас была еще более динамичной: она стояла на широко расставленных задних лапах, когти которой взрезали завитую тонкой стружкой краску, со столь изогнутым туловищем, как будто собака пыталась схватить себя за хвост. Ее передние лапы, оторвавшиеся от пола и вместе с частью туловища скрученные в бок, целились в ином, чем ранее, направлении — в сторону зеркала, точно так же, как и вытянутая шея, раскрытая пасть и вытаращенные по причине какого-то внушающего ужаса глаза.

— Там находится подстанция высокого напряжения, — услышал я голос Гонеда. — И что с того?

— Тогда через какое-то время, час через три или позднее, шар взломает стену и попадет туда, в средину.

— Что? С чего это вы сделали такой вывод?

— Он уже разбил топчан, который стоял у него на пути, и все указывает на то, что очень медленно, но безостановочно, он приближается к той самой стенке. Можете прийти сюда и увидеть. Шар неслыханно тяжелый. Этого я вам еще не говорил, так как считал, что хоть какие-то факты вам известны. Не знаю, понимаете ли вы степень опасности, вытекающей из громаднейшей инерции этого шара. Потому что масса у этих статуй просто невероятная. Точно такой же величины фигуры, отлитые из свинца или даже платины, были бы перышками по сравнению с их массой, которую пока что я просто боюсь оценивать. Я знаю лишь одно: шар будет разрушать все на своем пути, и, возможно, вы даже не найдете способа его остановить.

— С этого нужно было начинать. Сейчас буду на месте...

Гонед продолжал говорить, но по резко уменьшившейся громкости голоса я понял, что он отвел микрофон ото рта и обратился к кому-то другому.

— Раниэль! Возьмите себе в помощь Сента и пойдемте все в комнату теней. Порейра утверждает, что трансформаторам грозит опасность разрушения, а мы не можм позволить, чтобы произошел перерыв в подаче тока.

Через мгновение он отключился.