Дилетантов от природы, из которых состоит, по-видимому, значительная часть человечества, можно бы назвать карикатурами на свободу воли. Уклонившиеся от естественного своего пути, чуждые чувства необходимого, не обладая основною способностью каждого самобытного человека внимать голосу собственной души, они живут пустой, беспочвенной жизнью в мнимой свободе.

Так как ничего своего у них нет, то удел их – подражание, и нелепо, безрассудно, как обезьяны, делают они то, что другие делают по внутренней склонности или необходимости.

К этому большинству принадлежал и мальчик Эмиль Кольб в Герберсау и случайно (так как в отношении таких людей о судьбе говорить не приходится) угодно было, чтобы дилетантизм привел его не к почестям и благосостоянию, как многих других, а к позору и несчастью, хотя он нисколько не был хуже тысяч подобных ему людей.

Отец Эмиля Кольба был скромный сапожник и лишь родство с почтенными Дирламами и Гибенратами поднимало его несколько в обывательской жизни над уровнем презрения, которым обыкновенно пользуются среди своих сограждан люди без денег и без счастья. Но из осторожности Кольб родственным своим правом в отношении знатных родственников почти не пользовался. Ему и в голову не приходило на каких-нибудь похоронах или в праздничной процессии пойти рядом с Тибенратом, или ждать от Дирлама приглашения на свадьбу или крестины. Но тем чаще говорил он у себя дома и среди равных себе про свою почетную родню, которая была ему чрезвычайно полезна. Человек этот не обладал способностью понимать и мириться с законами необходимости в естественном ходе вещей и развитии судеб человеческих и то, в чем ему отказано было в действительности, он в своих желаниях и мечтах считал дозволенным, и охотно предавался грезам о жизни иной, богатой и прекрасной, какая только рисовалась его материалистическому воображению.

Но когда жена родила сапожнику сынишку-крепыша, он перенес на будущность его все свои мечтания, и все, что было дотоль только мысленным баловством, воображаемой утехой, теперь озарилось светом возможного, вполне осуществимого счастья. На молодого Эмиля Кольба эти родительские желания и мечты с самых ранних лет действовали благотворным теплом, в котором он рос, как тыква в навозе. Уже в первые школьные годы он решил про себя, что будет для своей семьи мессией и питал своеобразную веру, что впоследствии судьба неизбежно вознаградит его за столь долгие лишения родителей и предков. Эмиль Кольб чувствовал в себе отвагу возложить на себя со временем бремя могущества, бургомистра или миллионера, – и если бы и сейчас перед домом его отца остановилась золотая карета, запряженная четырьмя белыми лошадьми, он безо всякой робости сел бы в нее и со спокойной улыбкой стал бы принимать почтительные поклоны сограждан.

Мечты и томление о лучезарном будущем, правда, прекраснейшее право юности и многим дольным людям облегчают годы тяжкого ожидания, но все же те люди питают совсем иные надежды, чем те, какими жил Эмиль, которому грезились не заслуги и знание, не власть искусства или науки, а просто – вкусная еда, хороший дом, нарядные костюмы, словом, жизнь полная удовольствия. Немногие оригинальные люди, которых он знал, уже с ранних детских лет казались ему смешными и даже глупыми. Он находил нелепостью их служение каким-то идеалам и погоню за бесполезным честолюбием, вместо того, чтобы добиваться верной наличной мзды за свои качества, и оттого проявлял большое рвение к тем школьным наукам, которые касались самых земных вещей. Изучение же истории, поэзии, пение, гимнастика и тому подобные предметы казались ему ненужной тратой времени.

Но особое почтение молодой карьерист питал к тонкостям языка, при чем понимал под этим не бредни поэтов, а изучение выражений в интересах деловой их пригодности. Он читал всякие документы делового или юридического свойства, начиная от простого счета или расписки и вплоть до газетных и стенных объявлений. Он понимал, что язык этих произведений столь же далек от обиходного языка, как далеко от него какое-нибудь сумасбродное стихотворение, – и предназначен для того, чтобы производить впечатление и давать владеющим им преимущество над остальными. В своих классных сочинениях он упорно подражал этим образцам и создавал порою шедевры, которых не устыдилась бы иная канцелярия. А одно объявление о беглеце, вырезанное им из отцовской газеты и находившееся в собрании его документов, он даже снабдил небольшой поправкой, доставившей ему внутреннее удовлетворение. Вслед за описанием внешности разыскивавшегося напечатано было: «знающих что-либо о разыскиваемом просят явиться в нижеуказанную нотариальную контору». Эмиль Кольб вместо этой фразы вставил слова: «Лиц, имеющих возможность дать сведения о разыскиваемом..»

Это пристрастие именно к изысканному канцелярскому стилю послужило поводом и основой для единственной дружеской связи Эмиля Кольба. Учитель задал однажды классу сочинение о весне и некоторым авторам предложил прочитать вслух свои произведения. Двенадцатилетние ученики совершили при этом первые свои робкие полеты в область творческой фантазии и украшали свои сочинения вдохновенными подражаниями описаниям весны у популярных поэтов. Здесь была речь о первых криках дрозда, о майских празднествах, а один, отличавшийся особой начитанностью, упомянул даже слово «Филомела».

Но все эти красоты нисколько не трогали слушавшего их Эмиля, он находил все это вздором и глупостями. Затем наступила очередь читать свое сочинение сыну владельца «Кружки» – Францу Ремпису. И уже при первых словах: «Не подлежит никакому сомнению, что весну вполне заслуженно можно назвать весьма приятным временем года» уже при этих словах Кольб восхищенным умом уловил звук родственной души и внимательно, сочувственно дослушал до конца, не проронив ни одного слова. В таком же стиль еженедельная газета сообщала местные и городские новости и Эмиль сам уже и не без некоторой уверенности изощрялся в нем.

По окончании уроков Кольб выразил товарищу свое одобрение, и с той же минуты оба мальчика почувствовали, что понимают друг друга и что между ними много общего. Так как никто из них не склонен был приносить жертв, то они и не требовали этого друг от друга, но сознавали необходимость заставить себя уважать взаимно, чтобы со временем быть полезными друг другу и впоследствии совершать сообща и более значительные дела. Эмиль начал с предложения основать общую сберегательную кассу. Он сумел красноречиво доказать выгодность складчины и взаимного поощрения к сбережениям. Франц Ремпис согласился и заявил, что готов поместить в эту кассу свои сбережения. Но, будучи достаточно благоразумен, он выторговал себе право оставить деньги в своих руках до тех пор, пока и друг его не сделает наличного взноса, и так как этому не суждено было осуществиться, то благой план рухнул и ни Эмиль не вспоминал о нем, ни Франц не сердился на него за попытку перехитрить его. Кольб и без того нашел вскоре возможность выгодно связать свои печальные обстоятельства с, несравненно лучшим положением сына владельца гостиницы. Он стал помогать ему в разных школьных науках в обмен за маленькие подарки и съедобные подаяния. Это длилось вплоть до конца школьного обучения, и за гонорар в пятьдесят пфеннигов Эмиль Кольб решил за Франца математическую задачу на выпускном экзамене, который оба сдали прекрасно. Эмиль даже получил такие хорошия отметки, что, по уверению его отца, мир терял ученого в его чудесном мальчугане. Но о продолжении учебы и думать нечего было. Однако отец-Кольб приложил множество усилий и совершил не одно тягостное паломничество к своим богатым родственникам для того, чтобы дать сыну особое место в жизни и поспособствовать его упованиям на блестящую будущность. Благодаря ходатайству Дирламмов, ему удалось пристроить своего сына мальчиком в банкирскую контору братьев Дрейс. Это казалось ему уже значительным шагом вперед и залогом осуществления более смелых мечтаний.

Для юных герберсауэцев, посвящавших себя коммерческой деятельности, не могло быть более блестящего, более многообещающего начала этой карьеры, как ученичество у братьев Дрейс. Банк их и торговля пользовались хорошей, старинной репутацией, и директора ежегодно делали выбор между лучшими учениками высших классов, из которых одного или двух брали в свое дело мальчиками. Так как время учебы длилось три года, то у них всегда было в учении и на содержании от четырех до шести юношей, которые со второго года, кроме стола, однако никакого вознаграждения за свою работу не получали. Но зато аттестат почтенной фирмы можно было предъявлять во всей стране, как похвальную рекомендацию.

В этом году Эмиль Кольб был единственным вновь поступившим учеником и ему завидовали многие, уповавшие на эту почетную должность. Сам он, однако, находил эту честь невеликой, – он платил за нее слишком дорогой ценой: как самым младшим из служащих, им помыкали все старшие, даже те, которые поступили лишь в предыдущем году. Когда надо было сделать то, чего другие не желали делать или считали ниже своего достоинства, то звали для этого Эмиля. Имя его всегда звучало в конторе, как звонок для прислуги. И юноша изредка лишь улучал минуту, чтобы помечтать немного о блеске будущего где-нибудь в погребе за масляными бочками или на чердаке, среди пустых ящиков. В эти суровые дни его утешала лишь уверенная надежда на блеск грядущего, да еще хороший обильный стол, который давали хозяева фирмы. Братья Дрейс, для которых даровые услуги этих мальчиков были делом весьма выгодным, да кроме того имевшие еще хорошо платившего «благотворителя», экономили на всем, кроме стола для своих служащих. И юный Кольб мог ежедневно три раза наедаться досыта, что он и делал с величайшим усердием. И если он вскоре стал ворчать и на жалкое продовольствие, то лишь в силу заведенного между мальчиками обычая, которому отдавал такую же верную дань, как обыкновению чистить сапоги утром и курить краденые папиросы вечером.

При вступлении в преддверие ада своего призвания ему пришлось расстаться со своим приятелем, что было для него большим огорчением. Отец Франца Ремписа пристроил сына на обучение в другой город, и Франц пришел в один прекрасный день проститься с Эмилем и показать ему свой новый темно-красный чемодан, на жестяных углах которого выведено было его имя. Утешение Франца, что они будут часто писать друг другу, не согрело сердца Эмиля. Он не знал, откуда добудет денег на почтовые марки. И, действительно, вскоре пришло из Лахштеттена письмо, в котором Ремпис извещал о своем прибытии. Письмо это, усердно и рачительно составленное из многих изысканных фраз и коммерческих выражений, вызвало Эмиля на длинный, обстоятельный ответ. Над составлением его он провел несколько вечеров, но отослать его на первых порах оказалось невозможным. В конце концов, это ему все-таки удалось и он сам видел для себя извинение и оправдание в том, что первый его проступок вызван был благородным чувством дружбы. Ему поручили отнести несколько писем на почту и так как это было к спеху, то старший конторщик дал ему на руки марки, которые он должен был наклеить по дороге. Этим случаем Эмиль и воспользовался. Он наклеил на письмо к Францу, лежавшем в его боковом кармане, одну из красивых свежих марок, а одно из деловых писем опустил в почтовый ящик без марки. Вследствие этого поступка, юноша очутился у границы, представлявшей для него особую опасность и соблазн. Он уже и раньше, правда, таскал порой, подобно другим ученикам, кой-какие мелочи, принадлежавшие хозяевам, как, например, горсть сушеных слив, сигару. Но этими лакомствами все пользовались и с совершенно чистой совестью. В этом была даже отвага и удаль, которой виновник гордился и потом это утверждало его принадлежность к дому и припасам. Тогда как кража почтовой марки была чем-то совсем иным, чем-то уже значительным, тайным похищением денежной ценности, которое не могли оправдать ни обычай, ни пример. И сердце юного преступника тревожно билось и в течение нескольких дней он ждал каждый час, что преступление его обнаружится и его привлекут к ответу. Даже для людей легкомысленных и для таких, которые уже в родительском доме по части лакомств бывали нечисты на руку, первое настоящее воровство все же вещь весьма неприятная, и иные больше тяготятся первым незначительным проступком, чем позднее более серьезными согрешениями. Опыт, по крайней мере, показывает, что молодые, случайные воришки не справились с первым своим преступлением и безо всякого внешнего принуждения облегчали свои души признанием. Но этого Эмиль Кольб не сделал. Он побаивался раскрытия его проступка и мало-чуткая совесть мучила его немного, но когда прошло несколько дней и солнце продолжало сиять и дела шли обычным ходом, словно ничего не случилось, и ему не за что было отвечать, эта возможность тихонько и безнаказанно извлекать выгоду из чужого кармана представилась ему выходом из сотен затруднений, быть может, даже предопределенной ему дорогой к счастью.

Так как работа и дела казались ему лишь тягостным окольным путем к наживе и удовольствию, так как, подобно всем глупцам, он думал лишь о цели, а не о пути к ней, то полученный им опыт, что при известных обстоятельствах можно безнаказанно извлекать всякого рода выгоды, – явился для него могучим соблазном. И он не устоял пред этим соблазном. Для юноши его возраста есть сотни маленьких вещей, обходиться без которых очень трудно, вещи, мелькающие перед взором, подобно желанным райским плодам и представляющие для детей бедных родителей двойную ценность. Как только Эмиль Кольб стал мечтать о дальнейших нечистых доходах, как только обладание никелевой и даже серебряной монетой перестало казаться невозможным, а, наоборот, рисовалось доступными во всякую минуту, вожделения его похотливо потянулись к разным мелочам, о которых он раньше и не думал.

Товарищ его Фербер, например, обладал карманным ножом с пилочкой и стальным колесиком для разрезания стекла, и хотя ни пиление, ни разрезание стекла нисколько не прельщали его, обладание таким чудесным ножом казалось ему, однако, в высшей степени желательным. Не дурно также было бы иметь для праздничных дней синий или коричневый галстук, какие носили теперь другие конторщики, пощеголеватее. Досадно было также видеть, как четырнадцатилетние фабричные парни ходили уже в пивную после работы, тогда как он и старше годом и выше по положению, до сих пор еще ни разу не заглянул в какой-нибудь трактир. Так же обстояло и с девушками. Иные подростки-фабричные, ткачи или вязальщики по воскресеньям разгуливали и даже рука об руку с подругами, тогда как молодому коммерсанту предстояло еще протомиться в учении три-четыре года, пока добьется, наконец, возможности предложить хорошенькой девушке прокатиться на карусели или угостить ее кренделем.

Юный Кольб решил положить конец этим несообразностям. Ни глотка его не созрела еще для терпкого вкуса пива, ни сердце и глаз не созрели для девичьих прелестей, но он и в удовольствии тянулся к чужим целям и хотел лишь одного-быть таким и жить так, как его уважаемые, разгульные товарищи.

Но при всем своем безрассудстве, Эмиль вовсе не был глуп. Он взвешивал свою воровскую карьеру также тщательно, как перед тем выбор призвания, и для него не было тайной, что и самого ловкого вора всегда подстерегает враг на его пути. Он ни в коем случае не должен был быть пойманным, и оттого предпочитал приложить некоторое усилие и как следует подготовить дело, чем рискнуть головой из-за сиюминутного наслаждения. Он обдумывал и высматривал все открытые перед ним пути к деньгам и пришел, наконец, к заключению, что надо вооружиться терпением до следующего года. Он знал, что если безупречно отслужить первый свой год, то хозяева передадут ему так называемую разменную кассу, которой, по заведенному обыкновению, ведали ученики второго года службы. И для того, чтобы в будущем ему легче было обкрадывать своих хозяев, он служил им пока с величайшим рвением. Он чуть было даже не изменил своему решению, и опять стал порядочным юношей.

Старший из хозяев, заметив его рачительность и, жалея бедного сынишку-сапожника, давал ему при случае несколько пфеннигов, и посылал его с такими поручениями, которые сулили кой-какие «чаевые». Так что у него часто водилась теперь мелочь, и ему на честным путем заработанные деньги удалось таки приобрести один из тех пестрых голубых с коричневыми полосками галстуков, в которых щеголяли по воскресеньям его светские товарищи. Вооруженный этим галстуком молодой человек совершил первый свой шаг в мир взрослых и отпраздновал первый свой праздник. До той поры он примыкал иногда по воскресеньям к товарищам, когда они медленно и неуверенно шатались по залитым солнцем улицам, бросали проходившим мимо сверстникам шутки вдогонку, и бродили неприкаянные и отверженные, беспощадно изгнанные из ярко-красочного мира детства, и не принятые еще в почтенный мир взрослых. И Эмиль прекрасно сознавал, как далеко им еще всем до счастья и почета, и не без горькой зависти смотрел на молодых фабричных парней, которые шли вслед за гармоникой, с длинными папиросами во рту, и с девушками под руку.

Наконец привелось и ему, впервые после выхода из школы, отпраздновать воскресенье по-настоящему. Его приятелю, Ремпису, по-видимому, больше повезло в Лахштетене, чем Эмилю в родном городе. И он написал письмо, которое собственно и побудило друга его Кольба купить себе галстук.

– Дорогой, уважаемый друг! Твое драгоценное письмо от 12 с. м., получил, и имею удовольствие пригласить тебя на маленькую пирушку в будущее воскресенье. Наш клуб молодых членов купеческого сословия устраивает в воскресенье свою ежегодную прогулку и сердечно приглашает тебя принять в ней участие. Жду тебя тотчас после обеда, так как должен еще раньше обедать у моего шефа. Приложу все старания к тому, чтобы ты остался всем доволен и прошу тебя считать себя всецело моим гостем. Будут, разумеется, приглашены и дамы. Если согласен, прошу ответить, как всегда, до востребования. Меркурий 01137. В приятном ожидании твоего драгоценного ответа, с приветом

Твой Франц Ремпис, член Ф. М. К.

Эмиль Кольб тотчас ответил:

– Дорогой, уважаемый друг! В ответ на почтенное твое письмо, выражаю тебе благодарность за твое любезное приглашение, которым с удовольствием воспользуюсь. Перспектива знакомства с почтенными дамами и кавалерами вашего славного клуба для меня настолько же ценна, как и лестна, и я не премину поздравить тебя с деятельной общественной жизнью в Лахштетене. Откладывая все прочее до ближайшего личного свидания, остаюсь твой преданный друг

Эмиль Кольб

Р.S. В заключение спешу выразить тебе специальную благодарность за деловую сторону твоего приглашения, которым с благодарностью воспользуюсь, так как в настоящее время мой кошелек, к сожалению, на большее претендовать не смеет.

Тот же

Наконец, наступило это воскресенье. Было это в конце июня. После долгих дождей наступили жаркие летние дни, и сенокос был всюду в полном разгаре. Эмиль без труда получил отпуск на целый день, но денег на железнодорожный билет до близкого, впрочем, Лахштетена у него не было. Потому он заблаговременно до обеда отправился в путь и задолго еще до условного часа одолел значительную часть его. В сладостных мечтах о предстоявших ему радостях и почестях он, походя, в благоприятных местах, оказывал честь и созревавшим в ту пору вишням. И как раз во-время поспел в Лахштетен, которого никогда еще не видел. По описаниям своего друга Ремписа, он представлял себе его полной противоположностью скучному, захудалому Герберсау. Представлял себе богатый блестящий город, и с некоторым разочарованием убеждался теперь, что улицы, площади, дома и колодцы даже как будто невзрачнее и беднее, чем в родном его городе. И торговый дом Тоганн Лейле, где друг его изучал тайны торговли, не мог сравниться с великолепным домом братьев Дрейс в Герберсау. Это несколько умерило его ожидания и радостное настроение, но вместе с тем эти критические наблюдения укрепили в нем отвагу и надежду, что он не ударит лицом в грязь перед более светской и избалованной радостями молодежью этого города.

Эмиль несколько минут расхаживал вокруг дома и не находил в себе мужества войти и спросить своего земляка. Он шагал взад и вперед, вдыхал в себя аромат чужбины и время от времени робко принимался насвистывать начало одной песни, служившей раньше условным знаком между ним и Ремписом. Наконец, Франц показался в высоком чердачном окошке, кивнул ему головой и знаками дал понять ему, чтобы он ждал его не перед домом, а внизу, на рыночной площади. Эмиль направился туда несколько разочарованный, и в ожидании остановился перед витриной железной лавки, где он опять убедился, что здесь все и беднее, и проще, чем в Герберсау. Но вскоре показался Франц, и критический пыл Эмиля остыл, когда он увидел приятеля в совершенно новом костюме, с невероятно высоким крахмальным воротником и даже манжетами.

– Мое почтение! – весело воскликнул Ремпис. – Тeперь двинемся. Сигары есть у тебя?

И так как у Эмиля сигар не оказалось, он сунул ему несколько штук в боковой карман.

– Ладно, уж, ведь ты мой гость. Чуть было и дома не остался. Едва отпустили. Старик сегодня чертовски зол был. Ну, пойдем!

Как ни понравился Эмилю лихой вид его приятеля, он не мог, однако, скрыть разочарования. Его пригласили на праздник и он ждал веселья и музыки.

– Ну, и где же ваш клуб молодых коммерсантов? – недоверчиво спросил он.

– Скоро увидишь его. Нельзя же собираться под самыми окнами хозяев. Они и без того косятся, когда наш брат разрешает себе какое-нибудь удовольствие. Нет, мы встретимся за городом у «Старой виселицы».

– У «Старой виселицы»?

– Так называется это место. Такой трактир. Там мы будем в безопасности. Туда никто из старших не придет.

Они дошли скоро до «Старой виселицы». Небольшая рощица и старенький неопрятный трактирчик. Франц пытливо оглянулся кругом, не следит ли кто-нибудь за ним, и они быстро вошли. Их поджидали шесть-семь молодых людей, сидевших за большими пивными кружками и куривших сигары. Ремпис представил товарищам своего земляка, и все они торжественно приветствовали Эмиля.

– Вы все принадлежите к клубу коммерсантов? – спросил он.

– Разумеется – ответили ему. – Мы основали этот клуб в интересах нашего сословия, но прежде всего для поддержания дружеской связи между нами. Если желаете, г-н Кольб, можем начинать.

Эмиль робко осведомился у своего приятеля о приглашенных дамах и узнал, что с дамами они встретятся попозже, в лесу.

Молодые люди бодро тронулись в путь, под ярким солнечным небом. Эмиля поразило усердие, с которым Франц восхвалял родной город, от которого он в письмах чуть-ли не отрекался.

– Да, наш Герберсау! – славил он. – Неправда ли, Эмиль, там совсем по-иному, чем здесь! И какие у нас девушки хорошенькие!

Эмиль несколько смущенно поддакивал, потом разговорился и откровенно сознался, что Лахштетен кажется ему небольшим и невзрачным, в сравнении с Герберсау. Некоторые из молодых людей, уже бывшие в Герберсау, соглашались с ним. Вскоре у всех развязались языки, каждый хвалил свой город и место происхождение, рассказывал, что живется там совсем иначе и веселее, чем в этом проклятом гнезде, и два лахштетенца, находившихся в компании, соглашались с ними и бранили собственную родину. Они все полны были нетронутой еще детской простоты и безграничной жажды свободы, курили сигары, дергали свои высокие крахмальные воротники и держали себя так мужественно и развязно, как только могли. Эмиль Кольб без труда вошел в тон беседы, которую слышал уже и в которой упражнялся немного и в родном городе, и скоро подружился со всеми.

Через полчаса, на опушке великолепного соснового леса, они встретили четырех девушек-подростков в светлых праздничных платьях; это были дочери простых людей, за которыми не было присмотра, уже на школьной скамье водившие интрижки со школьниками, или подмастерьями. Их представили Эмилю Кольбу: Фрейлейн Берта, фрейлейн Луиза, фрейлейн Эмма и фрейлейн Агнесса. У двух из них были уже серьезные романы, и они тотчас взяли под руку своих обожателей, другие две пошли в одиночку и всячески старались развлекать все благородное собрание.

С присоединением дам, прежняя шумная говорливость юношей вдруг оборвалась и сменилась принужденно-молчаливой любезностью, сковавшей также Франца и Эмиля. Все эти молодые люди были еще совсем дети, и всем им было гораздо легче подражать поведению взрослых мужчин, чем вести себя соответственно своему возрасту и характеру. Все они в душе предпочли бы быть одни между собой, без девушек, или, по крайней мере, болтать и шутить с ними, как с друзьями, но это казалось им неприличным, и так как они все знали, что девушки развлекаются с ними без разрешения родителей и рискуя своим добрым именем, то каждый из этих молодых коммерсантов старался подражать тому, что по-наслышке и по книгам представлял себе изысканным обращением. Девушки с чувством превосходства задавали тон разговору, принявшему характер чувствительной мечтательности, и все они, утратившие детскую невинность и не созревшие еще для любви, неловко и неуверенно витали в фантастически-ложном мире изысканной сентиментальности.

Эмилю, как гостю, оказывалось особое внимание, и фрейлейн Эмма скоро втянула его в увлекательный разговор о прелести летних лесных прогулок, перешедший затем на происхождение и условия жизни Эмиля. Герой разговора выдержал испытание с честью, так как ему надо было лишь отвечать на вопросы. Девушка вскоре узнала все достойное внимания о молодом человеке, которого выбрала себе в кавалеры на этот день. Но, конечно, сведения, которые юноша сообщил о себе и своей жизни были скорее актом необходимости и поэтическим время препровождением, чем правдивым описанием действительности. Когда Фрейлейн Эмма спросила про звание его отца, он не решился ответить ей, что отец его сапожник. Слово это показалось ему слишком резким и безобразным, и обойдя молчанием истинное положение вещей, он ответил, что у отца его магазин обуви. Воображение фрейлейн Эммы тотчас нарисовало себе блестящую витрину, полную черной и цветной обуви, от которой веяло такой элегантностью и изысканным достатком, что дальнейшие ее вопросы уже сами по себе обязывали сына сапожника все больше и больше приукрашивать действительность. Из вопросов и ответов сложилась интересная, красивая легенда. Согласно этой легенды, Эмиль был несколько строго воспитанным, но любимым сыном не очень богатых, но состоятельных родителей, который рано бросил учение торговли ради, следуя своим склонностям и внутреннему влечению. Он изучал в большом старом торговом доме тонкости своей будущей профессии, и сегодня, соблазнившись хорошей погодой, приехал сюда, чтобы повидать своего школьного товарища Франца. Что до будущего, то Эмиль безо всяких опасений и угрызений совести мог красок не жалеть, и чем меньше обсуждалась действительность, настоящее и работа, и чем больше говорилось о будущем, об удовольствиях и надеждах, тем больше он вдохновлялся и тем больше нравился фрейлейн Эмме.

Она в свою очередь о происхождении своем и прочих своих обстоятельствах рассказала лишь, что ей, впечатлительной дочери малоимущей и, к сожалению, несколько деспотичной и грубоватой вдовы, приходится терпеть не мало, но переносить это безропотно, по мере сил своего сильного сердца. На юного Кольба эти нравственные качества так же, как и внешность девушки произвели сильное впечатление. Быть может, и даже вероятно, он и во всякую другую влюбился бы, только бы она не была совсем безобразна. Он впервые в своей жизни гулял так с девушкой, в первый раз девушка выказывала ему столько внимания, и он вступал в отношения, для которых и сам в душе считал себя слишком еще юным. Тем торжественнее внимал он рассказам Эммы и старался выполнить все требования хорошего тона. От него не ускользнуло, что его манеры и успех у фрейлейн Эммы снискали ему всеобщий почет, и что он даже Францу внушил к себе уважение. И долгожданная прогулка клуба, которую он представлял себе с музыкой и шумной веселостью, на деле оказавшаяся просто маленьким тихим праздником, не утратила от того своей прелести для него. Между ним и красивой девушкой не произошло пока ни любовных объяснений, ни каких-бы то ни было нежностей, мысль о поцелуях еще пугала его, но он впервые был влюблен и впервые чувствовал себя настоящим мужчиной, и все это одинаково тешило его.

Так как с дамами они войти в ресторан не решались, то недалеко от одной деревни двое юношей откомандированы были за провизией. Они вернулись с хлебом и сыром, пивными бутылками и стаканами, и компания весело расположилась под открытым небом, девушки резали хлеб и разливали пиво, и выглядели празднично и радостно в своих светлых летних платьях. Эмиль, проведший весь день на ногах и без обеда, с голодным рвением накинулся на еду и был веселее всех остальных. Но на этом первом празднике его самостоятельной жизни ему пришлось на собственном опыте убедиться в том, что не все приятное полезно, и что тело его еще не созрело в полной мере для мужских утех. Он позорно опьянел после третьего или четвертого стакана, и на обратном пути в Лахштетен плелся под покровительством своего приятеля, мучимый стыдом и раскаянием. С грустью распростился он вечером с Францем и поручил ему передать поклон товарищам и милым девушкам, которых ему не удалось больше увидеть. Франц Ремпис великодушно подарил ему железнодорожный билет и, глядя из окна вагона на красивый летний пейзаж, в закатных, празднично-ярких лучах, Эмиль испытывал отрезвление от возврата к работе и привычной жизни, и ему казалось, что лучше было бы, если бы можно было день этот вовсе вычеркнуть из жизни. Но четыре дня спустя он от чистого сердца писал своему приятелю:

«Дорогой друг!

Считаю долгом опять выразить тебе мою благодарность по поводу минувшего воскресения. Искренне сожалею о случившейся со мной неприятной истории и надеюсь, что она не испортила тебе и дамам прекрасного праздника. Ты чрезвычайно обяжешь меня, если передашь фрейлейн Эмме мой привет и просьбу извинить меня за этот несчастный случай. Вместе с тем, я очень желал бы знать, какие у тебя виды на фрейлейн Эмму, так как не могу скрыть, что она мне нравится и что я не прочь в будущем сделать ей при случае серьезное предложение. Прошу сохранить это в строжайшей тайне, и остаюсь с сердечным приветом, преданный тебе Эмиль Кольб».

На это Франц написал, что поклон передал, и что члены клуба рады будут вновь увидеть у себя Эмиля. Прошло лето, друзья за все эти месяцы виделись один только раз, в деревне Вальценбах, находившейся на полпути между Лахштетеном и Герберсау и назначенной Эмилем местом встречи. Но истинной радости в этой встрече не было, так как Эмиль только и мог говорить, что о фрейлейн Эмме, а Франц упорно избегал ответов на его вопросы, оттого, что с того воскресенья он сам остановил свое внимание на этой девице и старался вытеснить своего приятеля из ее сердца. Начал он с поступка неблаговидного, разрушил созданную Эмилем легенду и безо всякой пощады рассказал всю правду про незнатное его происхождение. Но Эмма холодно отвергла его ухаживание, отчасти из-за этого предательства, отчасти из-за его заячьей губы, которая ей не нравилась. Эмиль, однако, этого не узнал. И старые друзья сидели друг против друга, молчаливые и разочарованные. И, расставаясь вечером, чувствовали оба, что вряд ли в ближайшее время повторят подобную встречу.

Меж тем, Эмиль, хотя и не снискал большого к себе расположения в конторе братьев Дрейс, сумел, однако, стать полезным и заслужить доверие настолько, что осенью, с повышением старшего конторщика и назначением нового, хозяева не нашли никакой причины тому, чтобы отступить от старой традиции, и поручили юноше так-называемую разменную кассу. Ему отвели стол, и передали ему книжку и кассу, плоский ящичек из зеленой проволоки, в котором разложены были монеты, а над ними листы почтовых марок. Юноша, достигший своих давнишних планов и мечтаний, в первое время с величайшей добросовестностью распоряжался несколькими грошами доверенной ему кассы. Долгие месяца лелеял он мысль о том, чтобы черпать из этого источника, но, очутившись подле него, ни одного пфеннига себе не брал. Причиной этой честности был отчасти страх, отчасти благоразумное предположение, что на первых порах за ним особо будут присматривать. Но вернее всего, его останавливало и удерживало от проступка осознание возложенной на него ответственности и чувство внутренней удовлетворенности. За собственным столом в конторе и в качестве распорядителя наличными деньгами Эмиль чувствовал себя на одном уровне со взрослыми и уважаемыми людьми и благоговейно упивался своим положением, а на вновь поступившего младшего конторщика смотрел свысока и с сожалением. Но если было что-то, что могло удержать слабого юношу от зла, то было и другое, что в один из дней напомнило ему о его недобрых намерениях.

Как все прегрешения молодых конторщиков, это началось в один понедельник. День этот, когда вслед за несколькими часами воскресной свободы и веселья вновь и надолго спускается унылая мгла обязанностей и работы, является испытанием и для трудолюбивых, дельных юношей, особенно, когда их начальники весь воскресный день посвятили удовольствиям и повеселились на целую неделю вперед. Это был понедельник, в начале ноября. Оба старших конторщика и один из недавно поступивших на работу «учеников» были накануне на представлении гастролирующей труппы и, связанные теперь общими впечатлениями, все время перешептывались меж собой. «Ученик», молодой юноша из столицы, подражал ужимкам и движениям комика и поминутно вновь будил воспоминания о вчерашнем дне. Эмиль, проведший дождливое воскресенье дома, за чтением и стилистическими торговыми упражнениями, слушал их разговоры с завистью и досадой. Младший хозяин в своем понедельничном раздражении уже рано утром на него поворчал. И он сидел за своим столом одинокий, отверженный, тогда как другие вспоминали о вчерашнем спектакле и, вероятно, жалели его. С грустью и горечью прочитал он письмо своего принципала, которое должен был отослать, и из которого надеялся еще извлечь какую-либо стилистическую пользу. Это было письмо к крупному поставщику и начиналось оно так: – Милостивый Государь! Тщетно жду накладную, и прошу вас, наконец, прислать расчет за одиннадцать предыдущих полученных товаров. Ничего нового в этом не было, и конторщик разочарованно присоединил это письмо к остальным. В это мгновение, снаружи, на рыночной площади, раздался оглушительный веселый барабанный бой. Сигнал этот, знакомый уже всему городу, уже несколько дней возвещал о появлении глашатая актерской семьи, который вскоре показался на площади, взбежал на ступеньки подъезда ратуши и громовым голосом возгласил:

– Милостивые государи и милостивые государыни! Сегодня в восемь часов вечера в зале гостиницы «Серая щука» состоится последнее представление знаменитой труппы Эльвира. Поставлена будет знаменитая пьеса «Граф фон-Фельсгейм, или отцовское проклятие и братоубийство», стар и млад покорнейше просим прийти на это безусловно последнее, исключительное представление-гала! Тра-ра-ра, тра-ра-ра! В заключение состоится розыгрыш ценных призов! Каждый, купивший билет в первом или втором ряду, получит совершенно бесплатно лотерейный билет. Тра-ра-ра! Тра-ра-ра! Последнее представление знаменитой труппы! Последнее представление по желанию многочисленных друзей искусства! Открытие кассы сегодня вечером, в половине восьмого.

Этот манящий клик, раздавшийся среди уныния трезвого понедельничного утра, поразил одинокого юношу в самое сердце. Ужимки и жесты «ученика», шушуканье товарищей, яркие, хаотичные воспоминания о неслыханном блеске и наслаждении слились в одно пламенное желание самому наконец, увидеть все это и упиться этим, и желание претворилось тотчас в намерение, так как средства к осуществлению его были под рукой. В этот день Эмиль Кольб впервые вписал фальшивые цифры в свою чистенькую кассовую книжку и взял из доверенных ему денег никелевую монетку. И хотя это хуже было, чем совершенная им несколько месяцев тому назад кража почтовой марки, душа, его, однако, на этот раз была спокойна. Он давно уже свыкся с мыслью об этом поступке, огласки его не боялся, и даже с некоторым чувством торжества простился вечером со своим хозяином. Ушел с деньгами этого человека в кармане и знал, что много раз еще это сделает, а дурень, тот ничего не заметит. Театр наполнил его блаженством. В больших городах, слыхал он, есть еще более блестящие театры, и есть люди, которые в любой вечер могут пойти туда и всегда на самые лучшие места, и он тоже мечтал о такой возможности. Смысл разыгрывавшейся пьесы, правда, был для него неясен, но яркие фигуры, декорации и сцены забавляли его, и потом было так благородно, так лестно сидеть в партере и смотреть на то, что разыгрывают для вас увеселители за ваши деньги. С той поры в разменной кассе фирмы Дрейс образовалось незримое отверстие, сквозь которое тихонько плыла тоненькая денежная струйка, и Эмиль Кольб жил в полное свое удовольствие. Труппа, конечно, перекочевала в другие города, а подобное удовольствие не скоро представилось вновь. Но то ярмарка случалась в Энгштете, то карусель на Брюггель, и кроме расходов на проезды, пиво или пирожное, в большинстве случаев, еще нужны бывали деньги на крахмальный воротник, или на галстук, или на то и другое вместе. Скромный, бедный юноша, постепенно превратился в избалованного человека, обдумывавшего, где бы ему повеселиться в ближайшее воскресенье, и с расходами не считавшегося. Он узнал скоро, что удовольствия обходятся гораздо дороже, чем предметы необходимости, и с наслаждением проделывал теперь вещи, казавшиеся ему раньше прегрешениями, или глупостями. За кружкой пива он подписывал своим лахштетенским знакомым иллюстрированные открытки и не дешевые, а лакированные, раскрашенные, с темно-синими небесами и ярко-красными крышами, открытки, на которых каждая местность выглядела красивее, чем в самый яркий солнечный день. И в тех случаях, когда раньше он удовлетворялся сухим хлебом, теперь он спрашивал и колбасу и сыр и научился повелительно требовать в ресторанах горчицу и спички и пропускать сквозь ноздри сигарный дым.

Но пользовался он своим достатком все еще с большой осторожностью и не всегда решался делать то, что могло ему доставить удовольствие. В первые разы он к концу месяца, перед проверкой своей кассы, ощущал довольно-таки сильную тревогу. Но все сходило благополучно, и никакой нужды не было прекращать начатые злоупотребления. И Кольб, как всякий вор по привычке, стал, наконец, самонадеян и слеп. И однажды, когда он опять вписал почтовые расходы на семь писем вместо четырех и хозяин сделал ему выговор за фальшивую запись, он нагло возразил, что писем должно было быть семь. И так как Дрейс, как будто успокоился, то Эмиль ушел с миром. Но вечером хозяин взял кассовую книжку, чего шельмец не знал, и тщательно проверил ее. Он недоумевал не только по поводу увеличившихся в последнее время почтовых расходов. В тот же день один трактирщик из предместья рассказал ему, что молодой Кольб стал с некоторых пор часто захаживать к нему по воскресеньям и тратил, по-видимому, на пиво больше, чем в состоянии давать ему его отец. И купец без особого труда понял, в чем дело, и где лежит причина перемен во всем облике и привычках его молодого кассира.

Так как старший из братьев Дрейс был в то время в разъездах, то младший брат предоставил пока всему идти своим чередом, и ежедневно исподтишка отмечал и записывал мелкие растраты. Он убедился, что подозрением своим юношу не оскорбил, и досадливо удивлялся лишь спокойствию и ловкой деловитости, с которой паренек так долго обманывал и обкрадывал его. Вернулся старший брат, и на следующее же утро грешника позвали в хозяйский кабинет. И тогда обретенное им самообладание изменило ему. Едва Эмиль Кольб увидел серьезные лица обоих принципалов и узенькую кассовую книжку в руке одного из них, он побледнел и перестал дышать.

Отныне начались тяжелые дни для Эмиля Кольба. Словно вдруг нарядная площадь или красивая светлая улица стали прозрачны, и из-под земли выступили каналы, сточные трубы, мутные воды, зловонные и кишащие червями: так и настоящие намерения этого безобидного на вид юноши раскрылись теперь во всей своей отталкивающей действительности его собственным глазам и глазам его хозяев. Случилось самое ужасное, чего он всегда опасался, и было это гораздо тягостнее, чем он предполагал. Все, что было до сих пор пристойного и чистого в его жизни, исчезло, и усердия и исполнительности его словно не было, и от трудовой двухлетней жизни остался лишь позор его проступка. Эмиль Кольб, бывший до тех пор просто маленьким плутишкой, скромным домашним вором, стал вдруг тем, кого газеты называют социальной жертвой. Братья Дрейс далеко не были людьми, способными видеть в своих многочисленных служащих людей, у каждого из которых есть своя собственная полная упований жизнь. Они видели в них только работников, содержание которых обходилось дешево, и которые должны еще были быть признательны за годы нелегкой службы. Они не могли понять, что перед ними молодая, беспризорная жизнь, подошедшая к распутью, где она легко может заблудится во мраке, если добрый, хороший человек не протянет ей руку помощи. Напротив, они сочли бы даже грехом и глупостью оказание помощи молодому воришке. Они доверились мальчику из бедной семьи, открыли ему свой дом, а этот мальчик обманул их и злоупотребил их добротой, – это было очевидно, как ясный день. Братья Дрейс были даже настолько, по-своему, благородны, что решили не предавать несчастного юношу полиции. А между тем это было бы самое лучшее для него, раз они сами отказывались ему помочь. Но они отпустили его ошельмованным, уничтоженным и велели ему пойти к отцу и самому рассказать, отчего его не желают больше видеть в порядочном торговом доме. Братьям Дрейс, однако, в укор этого ставить не следует. Это были люди, заслуживавшие всякого уважения и даже по-своему благожелательные, но они привыкли видеть во всем, что происходило лишь определенные «обстоятельства», к которым применяли одно из правил своего обывательского кодекса. И Эмиль Кольб тоже был для них не находившимся в опасности, гибнущим человеком, а прискорбным «обстоятельством», от которого они поспешили отделаться, согласно своим правилам. У них было даже настолько своего рода чувство долга, что на следующий день они сами пошли к отцу Эмиля, чтобы переговорить с ним, рассказать ему всю эту историю и помочь советом. Но отец Эмиля ничего еще о несчастье не знал. Сын его вчера не вернулся домой, он убежал и всю ночь провел под открытым небом. В то время, как хозяева искали его у отца, он стоял на опушке леса, над долиной, и в своем чувстве самосохранения и борьбе с мыслями о добровольной смерти, нашел силу и твердость, которой при слабости своей за многие годы не обрел бы. Первым его желанием и мыслью было только убежать, спрятаться, и закрыть глаза, так как он чувствовал нависший над собой позор, будто огромную жуткую тень. Но мало-помалу, когда он понял, что должен вернуться и так или иначе продолжать жить, воля его к жизни претворилась в злобу, и он решил поджечь дом братьев Дрейс. Но вскоре и жажда мести остыла в нем. Эмиль видел, насколько он осложнил для себя дальнейший путь к счастью, и в конце концов, пришел к выводу, что все честные пути для него теперь закрыты и он должен вернуться на путь зла для того, чтобы все-таки остаться на плаву и перехитрить судьбу.

Возмущенный беглец, после бессонной ночи на холоде, вернулся домой, как преступник, зная, что его ждет позор и дурное обращение, и готовый к отпору и войне с законами этого презренного мира. Отцу его следовало бы, не прибегая к телесному наказанию, применить к нему более серьезный подход и не ломать окончательно ослабевшую волю мальчика, а постепенно, вновь направить его на путь добра. Но это было свыше сил сапожника Кольба. Он так же мало, как и его сын, понимал и чувствовал связь между причиной и действием. Вместо того, чтобы отнестись к падению своего отпрыска, как к следствию дурного воспитания, и попытаться исправить сложившееся положение, он поступил так, как если бы сам он ни в чем неповинен был перед своим сыном и в праве был бы ожидать от него только добра. Правда, отец Кольб никогда не воровал, но в семье своей никогда не воплощал собой образец нравственности, который будит совесть в детских душах и препятствует развитию дурных наклонностей. Рассерженный, огорченный он встретил вернувшегося грешника, как страж ада, бранью и криками, безо всякого основания славил доброе имя своего дома, славил свою честную бедность, которую раньше сотни раз проклинал, и все горести, весь гнет и разочарования своей жизни взваливал на подростка-сына, который навлек позор на его дом, и втоптал в грязь его честное имя. Все эти слова шли не из глубины его испуганного, беспомощного сердца, – он бессознательно следовал какому-то правилу, подобно братьям Дрейс и в меру своего жизненного опыта пытался разобраться с этим прискорбным «обстоятельством». Эмиль, с опущенной головой, молча принял поток брани. Он чувствовал себя несчастным, но все же в известной степени сильнее этого беспомощно-бушевавшего старика. Все, что отец говорит о честной бедности, о поруганном имени и исправительном доме, казалось ему вздором. Если бы у него было какое-нибудь пристанище в мире, он, ничего не говоря, взял и пошел бы туда. Он сознавал свое превосходство, превосходство человека, которому море по колено, от того что он только что отведал из горького источника отчаяния и стыда. Но зато он отлично понимал свою мать, сидевшую за столом и тихо плакавшую. Он чувствовал, что она переживала в этот час то, что он сам испытал в ту ночь, но не мог найти путь к сердцу той, которой причинил невыносимую боль и от которой скорее всего мог ждать сострадания.

Семья Кольба не в состоянии была или не желала держать не пристроенного ни к какому делу, почти взрослого сына. Отец Кольб, оправившись от первого потрясения, сделал все, что было в его силах, чтобы облегчить сыну путь к приличному будущему. Но конторщик, уволенный вдруг братьями Дрейс, хотя бы и по неизвестным причинам, не мог больше найти места в Герберсау. Даже столярный мастер Кидерле, по объявлению искавший подмастерье без содержания, и тот не решился принять Эмиля. Был, правда, один портной, который принял бы его, но против этого Эмиль воспротивился с таким диким отчаянием, что его оставили в покое. Но по истечении недели тщательных поисков, отец сказал:

– Что же, раз ничего не выходит, придется тебе поступить на фабрику.

Он ждал сетований и возражений, но Эмиль спокойно ответил:

– Хорошо. Но я не хочу, чтобы все злорадствовали здесь, когда увидят, что я хожу на фабрику.

И Кольб поехал со своим сыном в Лахштетен. Побывал у фабриканта Эрлера, занимавшегося выделкой сосновых втулок для бочек, но получил отказ, затем на валяльной мельнице, где ему также отказали, и, отчаявшись уже, пошел лишь потому, что до отхода поезда оставалось еще полчаса, на веревочную фабрику Шпиндлера, где старший мастер, к радостному его изумлению, оказался знакомым и замолвил о нем словечко. Он пропустил поезд и подождал фабриканта, который после недолгой беседы согласился принять к себе молодого человека на испытание. Как человек недалекий, отец Кольб рад был, когда в следующий понедельник непутевый сын его покинул дом с тем, чтобы начать в Лахштетене фабричную жизнь. И сын тоже рад был уйти с глаз родительских: он простился так, будто уезжал на несколько дней, но с твердым намерением никогда или, по крайней мере, очень долгое время не возвращаться домой. Несмотря на все отчаянные намерения, поступление на фабрику было для него делом не легким. Кто привык числиться в привилегированном сословии, хотя бы и самым ничтожным его членом, и смотреть на чернь сверху вниз, тому горько приходится самому вдруг очутиться среди отверженных. К тому же еще, уезжая в Лахштетен, Эмиль рассчитывал на то, что встретит добрую поддержку в своем приятеле, Франце Ремписе. Но на этот счет юноша ошибся, он не решился пойти к нему, в великолепный дом его хозяина, но на второй же день, вечером, встретил его на улице. Обрадовался и окликнул его по имени.

– Здравствуй, Франц, как я рад тебя видеть! Представь себе, я в Лахштетене теперь! Но приятель его не обнаружил никакой радости.

– Я знаю, – ледяным тоном ответил он. – Мне уже писали об этом.

Они пошли вместе. Эмиль старался завязать непринужденный легкий разговор, но презрение, которое Франц так явно дал ему почувствовать, угнетало его. Он заговаривал о том, о сем, расспрашивал, хотел условиться насчет встречи в ближайшее воскресенье, но Франц Ремпис давал на все холодные, осторожные ответы. Ему некогда, и ему не совсем по себе, и как раз сегодня его ждет один товарищ по весьма важному делу, и, наконец, он ушел, – и Эмиль одинокий, злой и печальный пришел в свою убогую каморку, и решил написать другу трогательное письмо и упрекнуть его в неверности. В этом решении он нашёл некоторое утешение. Но Франц и в этом опередил его. Уже на следующий день, вернувшись вечером домой, молодой фабричный получил письмо, которое озабоченно вскрыл и с ужасом прочитал:

«Уважаемый Эмиль!

Принимая во внимание вчерашний наш разговор, должен тебе поставить на вид, что прежние наши приятные отношения продолжаться больше не могут. Не имею никакого желания оскорбить тебя, но считаю, однако, нужным тебе заявить, что каждый из нас должен вращаться среди товарищей своего круга. По той же причине позволяю себе предложить, чтобы впредь мы обращались друг к другу на вежливом вы.

С приветом Ваш старый знакомый

Франц Ремпис».

На пути молодого Кольба, с той минуты свернувшего на наклонную плоскость, это был поворотный пункт, когда можно было в последний раз оглянуться назад, одуматься, нельзя ли как-нибудь иначе устроить жизнь, нет ли возможности еще изменить что-либо. Но через несколько дней, все это уже было в прошлом и он слепо, наугад устремился в глухой тупик своей судьбы.

Работа на фабрике не была так тяжела, как ему описывали ее. Вначале ему приходилось исполнять лишь разные подручные работы, открывать и заколачивать ящики, носить в мастерские корзины с шерстью, бегать в магазин и ремонтные мастерские. Но это длилось неделю. Ему поручили скоро сделать на пробу бечевочный стул, и так как он работу выполнил ловко, то вскоре сидел уже на собственном стуле и работал сдельно, так что сумма денег, которую он мог заработать за неделю, зависела исключительно от его трудолюбия и прилежности. Это обстоятельство, ни в какой иной профессии немыслимое, пришлось юноше по душе, и своей свободой он наслаждался с злобной радостью, и по субботам, по окончании работы, и по воскресеньям шатался со своими новым фабричными товарищами. Тут не было ненавистной, контролирующей близости хозяина, ни строгого уклада старинного торгового дома, ни родителей, ни даже сознания сословного достоинства, налагавшего определенные обязательства. Смыслом жизни было здесь зарабатывание и трата денег, удовольствие же, на ряду с пивом, танцами и сигарами, заключалось прежде всего в осознании наглой безнаказанности, с которой можно было по воскресеньям прямо в лицо смеяться купцам в черных сюртуках и другим обывателям. Эмиль мстил высшим сословиям за то, что ему не удалось из простого дома своего отца войти в этот мир богачей и крахмальных воротничков. Начал он, разумеется, с самого верха. Дал Господу Богу почувствовать свое презрение, – не ходил ни на проповеди, ни на уроки Закона Божьего и при встречах с пастором, которому кланялся обыкновенно, весело пускал ему дым от своей длинной сигары прямо в лицо. Приятно было также останавливаться по вечерам перед освещенной витриной, за которой еще корпел за работой приказчик Ремпис, или войти в сам магазин, и на наличные деньги, звеневшие в кармане брюк, спросить хорошую сигару. Самым же занятным были, разумеется, девушки. В первое время Эмиль держался подальше от женских мастерских, но однажды, во время полуденного перерыва, он увидел среди выходивших из зала сортировщиц девушку, которую тотчас узнал, несмотря на перемены, произошедшие в ней. Он подошел и окликнул ее:

– Фрейлейн Эмма! Узнаете меня?

В это лишь мгновение он вспомнил, при каких обстоятельствах познакомился в прошедшем году с этой девушкой, и как мало отвечает настоящее его положение тому, что он тогда рассказывал ей про себя. И она тоже, по-видимому, хорошо помнила тот разговор, потому что поклонилась ему довольно холодно и сказала:

– Ах, это вы? Что-же вы здесь делаете?

Но Эмиль с поспешной любезностью ответил:

– Само собой разумеется, что я здесь ради вас!

Фрейлейн со времени воскресной прогулки клуба молодых членов купеческого сословия утратила значительную долю миловидности и девичьей прелести, но приобрела известный жизненный опыт и смелость. После недолгого искуса, она окончательно овладела сердцем юного почитателя, который гордо и надменно разгуливал теперь по воскресеньям со своей красоткой, демонстрируя свою юную мужественность на прогулках и в танцевальных залах. Встречались они также и с кучкой молодых аршинников, гостями которых были тогда Эмма и ее возлюбленный. Господа приказчики задирали носы и сторонились их, но Эмиль смеялся им прямо в лицо и так дерзко, так вызывающе вел девушку под руку, и она тоже смеялась так громко и так, видимо, дорожила им, что молодые купчики в счастье их сомневаться не могли.

Кольб давным-давно мечтал о возможности иметь много денег и тратить их куда вздумается, без тягостного контроля, и без удержки предавался теперь этому удовольствию. Но несмотря на это, несмотря на весенний расцвет его любви, он не испытывал полного удовлетворения. Ему не хватало острых ощущений.

В настоящем его положении едва ли мог представиться случай что-нибудь украсть. Тяжелее всего человеку расстаться со своими пороками, кроме того, молодой человек в сиротливом своем одиночестве разжег в себе ненависть к богатым и знатным, и теперь горел жаждой мести. Уходить в субботу вечером с фабрики с честно заработанными тремя марками в кармане было очень приятно. Но тайно распоряжаться чужими деньгами и водить за нос дурака хозяина было приятным вдвойне. И оттого Эмиль Кольб, несмотря на все свое благополучие, все чаще размышлял на тему где бы он мог еще поживиться. Новая страсть, овладевшая им в ту пору, способствовала осуществлению этих планов. Взвинченный каким-то газетным объявлением, он вбил себе в голову мысль, что может разбогатеть, благодаря лотерейному выигрышу. Это он унаследовал от отца, в былое время не мало денег ухлопавшего на билеты, но давно уже больше не находившего для этого денег. Эмиль купил несколько билетов и так как ни один из них не выиграл, а волнение, которое он испытывал в ожидании и чтении тиражных листов, все больше разжигало его, у него вошло в привычку снова и снова рисковать своими деньгами, ради этих наивных надежд.

Он опять вернулся в своих воровских планах к логическому мышлению, на которое едва ли способен был в повседневной жизни и во имя честных целей. Он терпеливо высматривал место, где мог бы воплотить более крупный замысел, и, наученный печальным опытом в родном городе, решил пощадить свою фабрику и поискать чего-нибудь подальше. Бельмом на глазу был у него магазин, где служил Франц Ремпис, – самая большая торговая точка в городе. Торговый дом Иоганна Лейле был тем же приблизительно, что дом братьев Дрейс в Герберсау. Кроме колониальных товаров и сельско-хозяйственных орудий, он держал еще предметы повседневного потребления, начиная от почтовой бумаги и до материй на платья, и железных печей, и тут же находилась и небольшая банкирская контора. Магазин Эмиль Кольб знал хорошо, он много раз там бывал и насчет местоположения разных ящиков и товаров осведомлен был вполне, как и о местонахождении и устройстве кассы. О расположении других помещений он имел некоторое представление, благодаря прежним рассказам своего приятеля, а то, что ему казалось еще необходимым знать, он выведывал при случае, когда заходил в магазин. Так, например, придя в магазин часов в семь, он говорил сторожу, или младшему приказчику:

– Ну, вот и шабаш!

И тот отвечал:

– Где еще там! Не раньше, как в половине девятого.

И Эмиль продолжал:

– Вот как! Но тогда уже, по крайней мере, сейчас можешь уходить. Не твое же, верно, дело магазин запирать.

И он узнал, что последним уходит всегда из магазина заведующий Менцель, иногда хозяйский сын, и согласно всему этому, он строил свои планы. Время меж тем шло. Со дня поступления Эмиля на фабрику прошел уже целый год. Это время и для фрейлейн Эммы не прошло бесследно. Она повзрослела и немного подурнела. Но возлюбленного ее больше всего пугало обстоятельство, которого скрывать больше было нельзя, – она ждала ребенка. Обстоятельство это отравило ему лахштетенский воздух, и чем ближе подходил этот жуткий срок, тем больше укреплялось в нем намерение оставить город еще до этого события. Он усердно наводил справки о работе в других городах и убедился, что ничего не потеряет, если и вовсе распростится со Швейцарией. Но от достойного плана облегчения кассы в магазине Иоанна Лейле он, однако, отказываться не хотел. Ему даже казалось занятным завершить этим деянием свое пребывание в Лахштетене. Он в последний раз взвесил все свои возможности и средства, подвел им итог, но для выполнения задуманного ему не хватало еще немного смелости. Ее он подчерпнул в безрадостном объяснении с Эммой, и обозленный, без дальнейших колебаний, вступил на путь, начертанный ему судьбой, и заявил старшему мастеру, что через неделю уходит. Ему безуспешно советовали остаться, и так как уговорить его было невозможно, то мастер обещал дать ему хорошие рекомендации на несколько швейцарских фабрик.

Эмиль назначил день отъезда, а накануне этого дня решил выполнить задуманную кражу у Иоганна Лейле. Ему пришла в голову мысль – засесть в доме с самого вечера. И уже в сумерки, с рекомендациями и паспортом в кармане, он стал болтаться вокруг дома, высматривать лазейку, и, улучив минуту, когда никого поблизости не было, скользнул в настежь раскрытые ворота. Из двора он незаметно пробрался в кладовую, примыкавшую непосредственно к магазину, и сидел между бочек и высоких ящиков до тех пор, пока жизнь в магазине не утихла. Около восьми часов в кладовой было уже совершенно темно, час спустя молодой Лейле ушел из лавки, закрыл ее за собой и поднялся на верх, где находилась его квартира. Затаившийся в темной кладовой, вор ждал целых два часа, пока не нашел в себе отвагу сделать первый шаг. Кругом все стихло, ни с улицы, ни с рыночной площади не доносилось больше ни звука, и Эмиль осторожно вылез во мгле из своего тайника. Тишина большого пустого помещения пугала его, и когда он отодвинул засов у двери, ведшей в магазин, его осенила вдруг мысль, что кража с проникновением – тяжкое преступление и сурово карается. Но когда он очутился в лавке, обилие хороших, красивых вещей совершенно поглотило его внимание. Вид ящиков и полок, полных товарами, даже исполнил его торжественного чувства. В стеклянном ящике разложены были по сортам сотни прекрасных сигар, а наверху, на подмостках, у стены, их стояли полные ящики. Сахарные головы, длинная копченая колбаса и жестяные ящики с печеньем приветливо улыбались ему, и он не мог устоять против соблазна сунуть в карман горсть отличных сигар. При скудном свете своего маленького фонарика, он нашел затем кассу, обыкновенный выдвижной ящик в прилавке, оказавшийся, однако, запертым. Он не захватил с собой никаких инструментов, из предосторожности, дабы они не выдали его, и в самом магазине разыскал теперь стамеску, отвертку и клещи. Он осторожно сбил замок и без большого труда открыл кассу. Жадно заглянул он туда и увидел при слабом свете разложенные в небольшом отделении, тихо поблескивавшие монеты. Он начал опустошать кассу начиная с крупных монет, которых оказалось, впрочем очень немного, и вскоре с досадой и разочарованием убедился, что все содержимое взломанной кассы едва ли превышает двадцать марок. На такую малость он не рассчитывал и чувствовал себя обманутым. Гнев его был так велик, что он готов был поджечь дом. Так тщательно готовился, в первый раз в своей жизни вломился в чужой дом, поставил на карту свою свободу, пошел навстречу опасности и все из-за нескольких жалких грошей. От кучки медных монет он презрительно отвернулся, остальные сунул в свой кошелек, и оглянулся кругом, соображая, что бы еще можно взять с собой. Желанного было много, но это все были большие, тяжелые вещи, которые он один унести не мог. Он опять почувствовал себя обманутым, и готов был заплакать от разочарования и обиды, потом, машинально, почти не думая, сунул еще в карман несколько сигар, взял несколько иллюстрированных открыток из большой кучи, лежавшей на столе, и вышел из лавки.

В темноте, с бьющимся сердцем пробрался он из амбара во двор и немало испугался, когда тяжелые ворота не поддались тотчас его усилиям. Он отчаянно налег на огромный засов, упиравшийся в землю, и глубоко вздохнул, когда он поддался и ворота медленно открылись. Он кое-как притворил их за собой, и со странным чувством пустоты, разочарования и тоски пошел к себе по ночным, мертвым улицам. Часа три пролежал он без сна пока не забрезжил рассвет. Тогда он вскочил, протер глаза, и с обычным бойким видом пошел к своему квартирному хозяину проститься с ним. Он получил чашку кофе, много добрых пожеланий, и подняв на палке через плечо свой сундучок, отправился на вокзал. И когда в городке разгорелся день и сторож у Лейле, открывая магазин, нашел кассу взломанной, Эмиль Кольб был уже в нескольких милях от Лахштетена, в красивой лесистой местности, которую с любопытством разглядывал из окна вагона, так как это было первое большое путешествие в его жизни.

Обнаруженное преступление вызвало в доме Иоганна Лейле большой переполох. И уже после того, как установили, что убытки незначительных размеров, тревога, однако, продолжала гудеть, и распространилась по всему городу. Явилась полиция, жандармы, совершили обычный ряд символических формальностей, и разогнали толпившийся перед магазином народ. Прибыл и сам судья, ознакомился с подробностями печального происшествия, но и он не знал, на ком остановить подозрения. Опросили сторожа, упаковщика, целый ряд перепуганных и в душе дико радовавшихся неслыханной истории приказчиков, навели справки про всех покупателей, посетивших вчера магазин и все безуспешно. Тогда судья составил протокол о неслыханном преступлении и подробную опись украденных предметов. Об Эмиле Кольбе никто и не подумал. Но он сам очень часто вспоминал Лахштетен и торговый дом Лейле. С глубокой тревогой, сменившейся затем чувством удовлетворения, читал он швейцарские газеты, многие из которых писали о происшествии, и видя, что его никто и не подозревает, радовался своей ловкости и, несмотря на незначительную наживу, был вполне доволен первой своей кражей.

Он все еще находился в дороге, возле Баденского озера. Он не спешил и хотел проездом осмотреть кое-что. Первая его рекомендация адресована была в Винтертур, куда он рассчитывал попасть лишь, когда деньги его будут на исходе. Он уютно расположился в маленьком приветливом ресторанчике, за тарелкой вкусной колбасы, спокойно и обильно намазывал ломтики горчицей, и запивал ее остроту холодным отличным пивом. Ему хорошо было и грустно немного от воспоминаний, он думал об Эмме и ему казалось теперь, что она искренне была расположена к нему, ему жаль было ее, и он охотно приласкал бы ее немного и утешил. Чем дольше он думал об этом, тем больше он жалел девушку, и в ожидании третьего или четвертого стакана пива, решил отправить ей весточку. Спокойно сунул он руку в карман, где лежал еще небольшой запас сигар от Лейле, и вынул маленький плотный пакетик с лахштетенскими иллюстрированными открытками. Кельнерша дала ему карандаш и, обмакивая его кончиком языка, он впервые внимательно взглянул на открытки. Они изображали нижний мост в Лахштетене и отпечатаны были совершенно по-новому, в блестящих красках, каковыми не богата бедная действительность. Кольб с удовольствием рассмотрел карточки, отпил глоток из стакана пива, который принесла ему опять кельнерша и начал писать. Отчетливо вывел адрес, при чем обломал грифель. Он не принял этого к сердцу, спокойно заточил карандаш и написал под красиво раскрашенным видом: – Вспоминаю тебя на чужбине. Шлю тысячу приветов. Преданный тебе Э.К. Опечаленной Эмме довелось, правда, увидеть эту нежную карточку, хотя и с некоторым запозданием, но получила она ее не из рук почтальона, а из рук судьи, немало испугавшего ее внезапным вызовом в свою канцелярию. Открытки эти лишь за несколько дней до того получены были в магазине Лейле, и проданы из них были лишь три или четыре, покупателей которых знали в лицо. И на эти именно открытки, взятые вором, возлагалась надежда на его обнаружение. Извещенные об этом почтовые чиновники тотчас узнали прибывшую с Баденского озера открытку и перехватили ее. Эмилю Кольбу удалось еще, однако, добраться до Винтертура, и арест его и выдача состоялись не просто, а с помпой, с формальностями и властями двух стран, как государственный акт торжественной выдачи преступника Швейцарией Германии.

На этом повесть об Эмиль Кольбе была окончена. Прибытие его в Лахштетен прошло, как большое народное празднество, при чем ликование населения по поводу привезенного в оковах восемнадцатилетнего грабителя ничтожной лавочной кассы отличалось всеми чертами, вызывающими у читателя подобных сообщений сострадание к преступнику и презрение к обывателям. Процесс его длился недолго. Вернется ли он на время в наш мир из исправительного дома, куда его пока поместили, или – как я полагаю – все оставшуюся свою жизнь он проведет с небольшими перерывами в подобных карательных учреждениях – не важно: дальнейшая его судьба для нас интереса не представляет. Эмиль Кольб не был ни особенным человеком, ни даже преступником, он и в роли преступника быль лишь дилетантом, не имеющим никаких притязаний на наше внимание, но заслуживающим наше сострадание и нуждающимся в нем, как всякий человек, падение которого менее всего вызвано его наклонностями.