Конечно, Абдул-Меджид во время борьбы на тренировках во всем уступал Нариману – и в силе, и в скорости проведения приемов, и в быстроте принятия решений, и во многих других компонентах, но когда однажды возникла проблема с партнерами по спаррингам, тренер бросил клич среди односельчан. Легко набралось полтора десятка желающих потренироваться вместе с Бацаевым, тогда еще не носившим звание чемпиона промоушена, но уже ставшим двукратным чемпионом мира. Абдул-Меджид сам отбирал подходящих через тренировочные схватки с самим собой. Он победил всех до последнего, хотя сам к завершению испытания дышал как загнанная лошадь. А завершив последнюю схватку, долго сидел на ковре, засунув голову в волосатые колени, и встал на ноги только после того, как Нариман подошел к нему, протянул руку и поднял. Тем не менее троих для спаррингов с Нариманом тренер все же выбрал. Правда, на следующий день один из них не пришел на тренировку, сославшись на то, что «старик сильно поломал» его накануне и он повредил спину. И Абдул-Меджиду пришлось самому заменить молодого парня и вспомнить, что и он когда-то был молодым.

– А функционал[22] тебя как, не подведет? – спросил Нариман.

– У меня есть то, чего многим молодым не хватает.

– И чего же им не хватает?

– Силы духа! В этом компоненте я и с тобой могу еще потягаться при необходимости.

– Да, здесь я, пожалуй, соглашусь, – раздумчиво ответил Бацаев, отлично знающий характер своего бывшего тренера, его упорство и упрямство и нежелание признавать себя побежденным.

– Ну так что, Абдул-Меджид, ты готов мне что-нибудь предложить?

– Что я тебе могу предложить? Я просто наемный работник, которому ты платил зарплату. Я никогда не был твоим менеджером и не знаю твои финансовые возможности. Я только тренировал тебя. Да и то лишь в одной борьбе. А, скажем, боксу тебя другие люди обучали – сначала колумбиец, потом мексиканец. А теперь, в нынешние времена, все упирается в деньги, как мой брат говорит. Так уж повелось. Каждый эмир создает и вооружает свой отряд на свои собственные средства. Я знаю, что ты не беден, но и не знаю, настолько ли ты богат, чтобы создать отряд. Для начала хотя бы небольшой, хотя бы в сотню человек. А потом, если будешь людям хорошо платить, они сами к тебе потянутся. Ты будешь зарабатывать на этих людях. Тебе решать.

– Я должен посчитать, как долго я смогу платить. Да и семью без денег я держать не могу. Дома тоже что-то оставить следует. Не все же на брата взваливать…

– Посчитай… – мрачно откликнулся бывший тренер. – Если потянешь, я беру на себя всю организацию. И тоже свои возможности посчитаю. Может, смогу тебе чем-нибудь помочь. Может, даже взаймы дам…

– Ты или твой брат? Это разные вещи.

– Я с его помощью. И людей тебе подобрать берусь. Главное – их не обманывать. Иначе получится, что обманщик – я. Наобещаю одного, а на деле совсем другое выйдет. А обратного пути уже ни у кого не будет. Оттуда не бывает обратной дороги. Я надеюсь, что это только до поры до времени, но кто-то иначе думает…

Считал Нариман недолго. Как раз в село приехал из Ирака друг детства Наримана, простой моджахед по имени Батал. Приехал якобы в отпуск. Батал так много и красиво рассказывал про свою жизнь, такую развеселую и беззаботную, что Бацаев невольно задумался, не является ли он простым вербовщиком, никогда не покидавшим территорию Турции или Саудовской Аравии, а теперь заехавшим в родное село за новой добычей. Тогда же был убит и капитан МВД, сельский участковый, собиравшийся выйти вскоре на пенсию. Участкового многие уважали и его убийство не одобряли. И тогда же исчез из села Батал вместе с несколькими молодыми парнями, оформившимися на учебу в исламский университет Медины. Нариман подумал, что Батал вернулся в Турцию или в Ирак. А тут и для него самого пришло предложение с той стороны. И Нариман собрался в дорогу вместе с Абдул-Меджидом…

Визу они оба оформляли, естественно, в Турцию, чтобы избежать лишних вопросов. А оттуда уже собирались перебраться в Саудовскую Аравию. В документах, предоставляемых в многофункциональный центр, целью поездки обозначили обучение в исламском медресе. Относительно Наримана заявленная цель поездки сомнений не вызвала. Хотя он и был уже немолод, но в студенты еще годился. Но вот возраст Абдул-Меджида вызывал сомнения. Разные женщины несколько раз переспросили тренера, не поздно ли ему учиться. Абдул-Меджид возмутился:

– А вам какое дело? Я с возрастом только, может быть, мудрости набрался. У меня с Америкой никогда проблем не возникало. На каждый бой своего ученика Наримана летал, секундировал ему. А тут соседняя Турция, и что-то не так… Выпускать не желаете!

Женщины в многофункциональном центре разом повернули головы и посмотрели на Наримана. Хотя они были женщинами, то есть существами далекими от всяких мужских забав вроде спортивных единоборств, имя Наримана Бацаева они от мужей и братьев многократно слышали. Да и от детей тоже. Но не подумали, что это тот самый знаменитый боец. После этого документы были оформлены сразу, оставалось только наведаться к турецкому консулу. Но и там никаких вопросов не возникло. Консул, похоже, отлично знал, что представляет собой исламское медресе, кто едет туда и с какой целью.

Так тренер вместе с учеником оказались сначала в Турции, потом в Саудовской Аравии, а потом и в Ираке…

* * *

Нариман Бацаев намеренно сбавил шаг, оттягивая до последнего момент, когда будет виден его родной дом. В палисаднике углового дома, что располагался через дорогу, росло несколько деревьев винной ягоды. Когда Нариман уходил из дома, деревья были еще молодыми. Теперь они выросли, составляли в высоту около четырех метров и закрывали половину окна на втором этаже.

Несмотря на осеннее отсутствие листвы, Нариман свой дом не сразу увидел. И вдруг загорелся свет. Загорелся там, где окна никогда раньше не было. Нариман подумал было, что ему привиделось, но нет. За окном показалась девичья фигурка, которая задвинула плотные тканевые шторы. Но свет пробивался и сквозь них. Что это было за наваждение, он не понимал. Может быть, просто отражение окна? Но тогда свет должен отражаться в какой-то поверхности. Он остановился и замер. И, как оказалось, остановился вовремя. Из-за угла вышел пожилой человек, едва-едва передвигающий шаркающие ноги, и двинулся в сторону Наримана. Не остановись Нариман вовремя, он бы просто мог в темноте столкнуться со стариком и уронить его, поскольку старик смотрел только себе под ноги, а по весу он был, наверное, вдвое легче эмира.

– Здравствуйте! – сказал Нариман, не узнавая старика, может быть, просто потому, что за семь лет успел забыть многие лица. Да еще и темнота мешала узнаванию.

– Здравствуй, сынок, – ответил старик, с трудом переводя дыхание и глуша слова кашлем. – А ты кто такой и чего по ночам тут шляешься? – и посмотрел на автомат, что висел на плече Бацаева. Автомат в темноте старик все же рассмотрел.

– Я домой иду. Я Нариман Бацаев. Вон мой дом, за углом, через дорогу. А вы кто? – спросил Нариман, хотя по кашлю уже узнал старого Абдурагима Нажмутдинова, хозяина углового дома, мимо калитки которого он только что прошел и сын которого был в детстве лучшим другом Наримана.

Старый Абдурагим сам, как говорили, не знал, сколько ему лет, как не знали этого и односельчане старика. Но еще в те давние времена, когда Нариман отправлялся в Ирак, Абдурагим был уже очень стар, и Бацаев не думал даже, что застанет старика в живых. Впрочем, он никогда и не вспоминал о нем так, как вспоминал иногда других своих соседей.

– Родители меня назвали Абдурагимом, – ответил старик, слегка замысловато подтверждая предположение Наримана. – А у отца моего фамилия была Нажмутдинов, и он мне ее оставил незапятнанной. И я оставляю ее своему сыну такой же в отличие от тебя.

– А чем же я запятнал фамилию своего отца? – Нариман расправил во всю ширину свои мощные плечи. Его сильные руки сжимали автомат до боли в пальцах. А у старика в руках был только посох, на который он опирался при ходьбе, чтобы не упасть. Но и посох был тяжел, и старик с большим и заметным трудом его носил, часто останавливаясь, чтобы прокашляться.

Старик положил на автомат Бацаева сначала только взгляд, а потом и руку:

– Хорошее у тебя оружие. Нам бы в войну такое! Мы бы немцев быстро прогнали.

– Всему свое время… – ответил Бацаев, только чтобы избежать молчания, во время которого мысли его начинали метаться. Трудно было сообразить, чего старик хочет и как ему самому себя с ним вести. – А автомат и правда хороший, еще советский. Тогда умели делать хорошее оружие. Это не сейчас…

Старик, казалось, смягчился от этих слов и предложил:

– Ладно. Домой ты еще успеешь, пойдем-ка ко мне, чайку попьем. Сын, думаю, не откажется тебя принять, раз уж я не отказался. Вы же с ним в детстве дружили. А Наби друзей не бросает. Он тоже поговорить захочет. Пойдем, не бойся, мы не кусаемся.

Нариман думал было отказаться – все-таки с женой провести время ему казалось более правильным, но последняя фраза задела его за живое. Больше всего на свете Бацаев опасался прослыть трусом, поскольку он не был таким никогда. Тем более что зайти к Наби он все равно хотел чуть позже. А до визита дома или после – какая в принципе разница. Сразу даже лучше – потом, когда уже будет поздно, людей не беспокоить.

– Я ничего и никого не боюсь, – все же сказал он.

– Тогда пойдем. – Старик положил ему руку на плечо. В какое-то мгновение Нариман представил, как сбивает эту руку ударом своей правой руки, левая при этом захватывает рукав и дергает его на себя, одновременно разворачивая неустойчивое на ногах тело, а правая рука, продолжая движение, делает круг и захватывает старику горло. Дальше, когда левая рука цепко хватается за запястье правой, следует элементарный удушающий прием. Только нельзя отпускать старика даже после того, как он, если знаком с этой командой, постучит по своему телу или по телу противника, демонстрируя полную сдачу. А на землю следует опустить уже бездыханное тело. Никто не сможет доказать, что сделал это именно Нариман Бацаев, хотя и можно будет подтвердить его присутствие в селе в момент убийства старика. Но его присутствие не может быть доказательством. И что с того, что Бацаев владеет приемами борьбы, опасными для жизни? Да этими приемами владеет каждый третий дагестанец! Неслучайно же говорят, что дагестанцы рождаются с разрядом по борьбе. В таком случае подозревать следует всех жителей села мужского пола, исключая разве что ровесников старика, если таковые найдутся, и малолетних детей. Но в том-то и крылась правда, что только один эмир Волк мог за совершенное осудить себя. И он бы осудил.

Так что Нариман выбросил из головы только что промелькнувшее представление. Он, как и любой представитель его народа, умеет уважать возраст. И он не трус, а убийство беззащитного старика было бы поступком труса. Это наваждение, подступившее так внезапно и резко, длилось всего долю секунды. В итоге Нариман понял, что никогда не сделает то, что ему пригрезилось. Воспитание требовало от него уважительного отношения к старшим по возрасту, особенно к настолько старшим.

– Ну пойдемте… – принял Нариман приглашение, хотя чувствовал от него некоторую угрозу. Но это была, скорее, угроза сло́ва, которое старик готов был произнести конкретно для него, Наримана Бацаева, прозванного в далеком Ираке эмиром Волком. Но он же откровенно назвал себя, он представился старику, назвался его соседом. И теперь дело сводилось к тому, что старик может позволить себе сказать ему что-нибудь в укор. А какой может быть укор? Да, Нариман стал боевым эмиром, а отнюдь не мирным правителем; да, он стал бороться за создание исламского государства доступными ему средствами и методами. И это был его личный выбор. Выбор стоит перед каждым человеком. Хотя бы раз в жизни, но перед каждым. На какую сторону встать? Рисковать ли своей жизнью и своим благополучием ради каких-то идеалов? А чьи это идеалы – вопрос не самый главный. Нариман хорошо помнил рассказы отца про своего прадеда, отцовского деда, который во время революции встал на сторону большевиков не потому, что сам был большевиком, а только потому, что видел за большевиками будущее. И прадед отточил шашку, доставшуюся ему от отца, и пошел воевать. Это было будущее его народа, так ему думалось. А Нариман выбрал свою стезю. И кто имеет право корить его этим?

Хотя толика сомнения в его рассуждениях была, хотя он сознательно стремился эту толику приглушить, сделать полностью ничтожной и малозаметной, он понимал прекрасно, что отправился воевать только потому, что хотел возвращения своей былой славы. Точно так же, как хотел этого его тренер Абдул-Меджид, который тоже не желал стать всеми забытым и жить вчерашним днем. Не хотелось самому стать вчерашним днем.

Старик Нажмутдинов пошел первым, толкнул калитку своего двора из тонкого профилированного стального листа. Калитка оказалась незапертой и легко поддалась несильному нажатию. Они вошли во двор, и за их спинами пружина калитку закрыла. Во дворе была полная темнота, сгущенная кронами ветвей. Уличные фонари еще не зажглись – датчики освещенности, как и датчики движения, в селе еще не вошли в обиход, и свет во двор проникал только от такого же темного неба, по большей части затянутого тучами, только две или три звездочки светились на горизонте, но их свет до двора старого Абдурагима не доставал. Старик громко постучал своим посохом в ворота из того же профилированного стального листа, и во дворе сразу же загорелась ярким белым светом светодиодная лампочка.

Абдурагим взошел на крыльцо под низким козырьком, поставленным на прогнившие и трухлявые укосины-упоры.

– Укосины сменить бы надо… – заметил Нариман словно бы между делом, наклоняясь при входе на крыльцо, чтобы не задеть головой почти падающий козырек. – А то ведь и свалиться на голову может. Зимой снегом сверху придавит, и все…

– Да тут столько сделать надо… – ответил старик. – Моей пенсии вместе с зарплатой Наби и на половину ремонта не хватит. Да и не зимой же ремонт делать. Сейчас вот надо дров купить. А то мерзнуть будем. Постоянно топить денег не хватит, но время от времени греться тоже надо. Особенно мне, старику. Не все же под одеялом лежать… – И Абдурагим снова надолго занялся кашлем. – А весной уже ремонтом займемся. Может, и денег подкопим…

В тесных сенях под низким потолком старик легко, на ощупь, привычным движением руки нашел выключатель, щелкнул им и показал гостю на низкую дверь, обитую старым изодранным одеялом, прибитым по периметру и через центр гвоздями через обычную дранку. Дверь тоже не говорила о богатстве хозяев. По крайней мере, в любом доме полуразрушенного Ирака или Сирии, даже если в доме отсутствовала самая необходимая мебель, дверь все равно старались поставить красивую, кто-то даже в зависимости от достатка ставил инкрустированную. Правда, Нариман не бывал в домах, где жили простые иракцы или сирийцы. Он по долгу службы навещал наиболее целые дома, где обосновалась различная инфраструктура «Аджнад аль-Кавказ» или самого ИГИЛ. Но туда вполне могли переставить любую дверь от любой квартиры. Поэтому его мнение было субъективным – судить Нариман мог только по тому, что он сам видел. И он не утверждал, что в Ираке и в Сирии жить лучше. Просто все везде живут в силу своих возможностей и потребностей. Если старый Абдурагим Нажмутдинов говорит, что на полный ремонт его пенсии и зарплаты Наби вместе не хватит, значит, дверь и на будущий год останется такой же непривлекательной. Они просто не могут себе позволить новую, даже при огромном желании. При этом Бацаев думал о том, что, привыкнув у себя в отряде разговаривать с моджахедами исключительно на «ты», он сейчас ощущал смущение и разговаривал со стариком только на «вы». Сказывалось его традиционное воспитание и непременное уважение к старшим по возрасту и жизненному опыту. Это было у эмира Наримана Бацаева в крови, а бороться против зова крови он не умел.

Нариман попытался вспомнить, какой была эта дверь раньше, когда он еще мальчишкой приходил в этот дом и открывал ее. Но память отказывалась ему служить. Казалось, что дверь и тогда уже была такой старой, только обита была другим одеялом, не настолько изношенным и ободранным. Он попытался вспомнить, зажигался ли свет во дворе при входе, но вспомнить не смог и пришел к выводу, что никогда не приходил в этот дом в темноте, хотя, скорее всего, и такое тоже бывало. Друзья-одноклассники часто навещали друг друга в разное время, а часто и школьные уроки делали вместе.

Эмир потянул на себя дверь, вошел и сразу оказался лицом к лицу с Наби, который желал, похоже, выйти, чтобы встретить отца. Друга он узнал не сразу. Наверное, сказались обильная седина в голове Наби и борода, которой раньше не было вообще, они делали друга детства старше своих лет. Но все же общие черты сильно вытянутого лица сохранились. Наби же, напротив, сразу узнал Наримана, который за семь лет тоже, скорее всего, изменился, и раскинул руки для объятий. Впечатление складывалось такое, что Наби знал о том, что Нариман обязательно зайдет к нему в гости, пожелает навестить друга детства. Одного из немногих, кто с ним действительно дружил, невзирая ни на что. Он значительно отличался от тех парней, что окружали Наримана в расцвете славы и пели ему дифирамбы, называя себя его друзьями. Наби был простым сельским парнем, незамысловатым что в словах, что в поступках. Но он был из тех, кто никогда не смог бы ударить в спину или отвернуться от человека, которому плохо. Даже от незнакомого бы не отвернулся и протянул руку помощи. А где сейчас все те, кто в расцвете славы окружал Бацаева? Он никого из них не позвал с собой, когда отправлялся за границу. Может быть, следовало кого-то позвать, с кем-то посоветоваться. Но он не позвал с собой даже Наби Нажмутдинова, хотя и поговорил с ним перед отъездом. Наби казался Нариману самым надежным из всех, кого он знал. Только ему можно было довериться. И Нариман доверился. Он хорошо знал привычку своей жены тратить деньги, которые есть у нее на руках. Как-то экономить и распределять средства на длительный срок она не умела вообще. Всегда была уверена, что Нариман еще заработает и даст ей столько, сколько она попросит. Но он сам приучил ее к такой жизни и с себя вину не снимал. Но деньги оставил не дома у жены, где они кончились бы чуть ли не сразу, а у своего товарища, будучи уверенным, что тот не потратит большую часть на себя. И даже распорядился, какие суммы выдавать жене и через какое время. Это должно было бы ее приучить к более рачительному расходованию средств. Жена, естественно, была в курсе, но ей этого не хватало, и она вынуждена была пойти работать.