Редко какой человек, прибывший в Форт Куинси по делам или оказавшийся там проездом, не завернёт в салун «Хромая Лошадь» старины Билла пропустить стаканчик и узнать последние городские сплетни. Зашёл туда и Фрэнк Занудас, один из богатейших скотоводов во всём Техасе. Он как раз прикупил новое стадо и приехал в город нанять пару толковых ребят себе на ранчо. Старина Билл налил ему обычную порцию, посетовал, как водится, на худые времена, вывалил кучу свежих новостей, сам задал несколько вопросов и вскоре был в курсе дела.

– Тебе повезло, Фрэнк, – сказал он. – Если ты ищешь подходящего парня приглядеть за стадом, то лучшего, чем Джон О'Кстати, по прозвищу Неуловимый Джо, тебе не найти. Он один стоит четырёх ковбоев.

– А почему он Неуловимый?

– Потому что смерть много раз гналась за ним по пятам, но так и не поймала. Да вон он – там, за крайним столиком. Столкуйся с ним, Фрэнк, не пожалеешь.

Занудас так и поступил. Выслушав его предложение, Джо помолчал и сказал:

– Я бы, может, и согласился, да мне не так легко угодить. Харч или там деньги – это для меня дело десятое. Мне главное – какой хозяин, чтобы свой был парень, без придирок, чтобы жить с ним душа в душу. Я ведь человек простой, хитрить не умею, врать тоже, но если меня обижают или, скажем, сомневаются в моём слове…

И Джо многозначительно похлопал себя по бедру, где висел двадцатизарядный кольт в кобуре из оленьей кожи.

Скотовод не совсем понял, куда клонит Джо, но очень обрадовался тому, что деньги для него – дело десятое. «Такого парня нельзя упускать», – подумал он про себя.

– Ну, конечно, Джо! Ты простой, а я ещё проще, ей-ей! Я камня за пазухой не держу, Джо. По рукам, что ли?

– А кстати, – заметил Джон О'Кстати, словно что-то припомнив, – порой и камень за пазухой бывает не вреден. Даже два.

– Как это? – удивился Занудас.

– А вот была такая история. Пас я тогда табуны в Оклахоме, – начал Джо. – Просыпаюсь на заре от громкого жужжания над самым ухом. Приоткрываю чуть-чуть один глаз и слышу, один москит говорит другому: «А у этого, пожалуй, кровь погорячее будет, чем у Чёрного Койота».

«Да уж погорячей! – отвечает другой москит. – Догонит он Койота, держу пари, и посчитается с ним как надо».

«Ага! – смекаю я себе. – Никак Чёрный Койот пожаловал». А надо сказать, что это был конокрад и бандит, известный по всей Оклахоме. Не столько храбростью, сколько хитростью да изворотливостью. Вскакиваю на ноги, смотрю: десяти лучших лошадей нет, только вдали слышится цоканье копыт. Прыгаю на своего вороного и бросаюсь в погоню.

Увидев, что его догоняют, Чёрный Койот бросил ворованных лошадей и припустил галопом, то и дело оборачиваясь и паля напропалую из кольта. Ну да мне от пули увернуться – всё равно что бычка заарканить, плёвое дело. Дождался я, пока у него патроны кончатся, выхватил свой двадцатизарядный. Бабах! Срезаю пулей подпругу, на которой держится седло, – даже не поцарапав бок лошадке, заметь! Свалился Чёрный Койот вместе с седлом на землю. Сейчас, думаю, возьму его тёпленького, голубчика!

Не тут-то было. Вытаскивает этот ловкач из кармана две пружины, моментально привинчивает к башмакам и даёт такого стрекача – не Койот, а чистый заяц! Каждый прыжок на пружинах – сорок футов, не меньше. На лошади не угонишься.

Но я-то все эти хитрости знаю. Соскакиваю с коня, привинчиваю ему на копыта четыре пружины – и снова в погоню. Ну и разогнались мы с вороным! Что ни скачок, то четверть мили. Вот уже настигаем Чёрного Койота, а тут нам наперерез – огромное бизонье стадо. Сейчас такие стада не часто встретишь. По рёву и грохоту – горная река, по ширине – море, и другого берега этого моря не видно.

«Всё, – думаю, – деваться тебе некуда, хитрец!» А он вдруг скидывает башмаки, прыгает на ближайшего бизона и бежит себе по бизоньим спинам поперёк потока. И то сказать, идут бизоны впритирку, так тесно друг к другу, что и оступиться некуда.

Ладно. Бросаю вороного на этом берегу, а сам бегу по бизоньему морю вдогонку за Койотом. Полчаса бежим, час – никак стадо не кончается. Я уж выдыхаться стал, как вдруг – река. Настоящая, с водой. И баржа по реке. Койот первым соскочил с бизонов в воду, доплыл до баржи, вылез на корму, радуется, большой нос мне оттуда делает. А я стою на берегу, и уж плыть сил нет, и чувствую – не догоню я проклятую баржу.

Оглянулся я: вижу, растёт поблизости молодая стройная берёзка. Засунул я за пазуху два камня потяжелее и полез на ту берёзку. Чем выше, тем больше гнётся ствол, а как я до вершины долез, так он в дугу согнулся, на землю меня возвратил. Но я берёзку не отпускаю. Наоборот, обхватил её покрепче ногами, как лошадку, погарцевал немного туда-сюда, прицелился – и разом выкинул из-за пазухи оба тяжёлых камня. Вес мой резко уменьшился, берёзка распрямилась и выбросила меня, как катапульта, в воздух – со свистом!

Чёрный Койот ничего понять не успел, как я уже обрушился на него с неба, сбил на палубу, руки связал и на первой же пристани сдал местному шерифу. А вы говорите – камень за пазухой…

«Ого! – подумал Фрэнк Занудас. – С таким парнем никакие скотокрады не страшны». А вслух сказал:

– Вы смелый человек, Джо. Подумать только, ведь вы могли промахнуться мимо баржи, упасть в воду и утонуть!

– Так я же подруливал в полёте, – самодовольно ответил ковбой.

– Вы и летать умеете? – изумился Занудас.

– Не то чтобы очень. Но с летунами ушастыми дело иметь приходилось. Хотите, расскажу? Вот только возьму ещё порцию. Ну, слушайте, – начал Джо, отхлебнув самую малость из стакана. – Было это много лет назад в штате Монтана, возле самых Скалистых гор. Пас я стадо у одного фермера, и как-то раз – дело было по осени – потерялась у хозяина корова. Всё вокруг обрыскали – и перелески, и овраги, и все закоулки, – нет как нет. А хозяин никак не успокоится: мол, эта корова дороже ему десяти других, молоко у неё какое-то особенное, в общем, вынь ему да положь его любимую Долли. «Не иначе, как она ушла в горы, по Дороге духов, – говорит он мне. – Поищи её там, Джо, дойди хоть до перевала, а найди мне мою коровку».

А надо вам сказать, что Дорога духов не случайно так называется, и не зря по ней сто лет, как никто не ходил: в округе говорили, что там водятся привидения, и чем дальше к перевалу, тем гуще. Но нечего делать, надеваю куртку и шапку из меха, потому что в горах холодно, беру завтрак ковбоя в карман, чищу свой двадцатизарядный и отправляюсь в путь.

Вышел я рано утром и думал, что к полудню доберусь до перевала, да куда там – и полдороги не прошёл. Чем выше, тем холодней становится, а ближе к вечеру и вовсе сделался мороз. «Где же, – думаю, – эти проклятые духи? Или хотя бы корова? И что ей делать в этих чёртовых горах?» Но обещал хозяину дойти до перевала – и иду. А мороз всё крепче, ветер злее, снег повалил, а я иду и ругаюсь себе под нос, кляну всё на свете – и сам себя не слышу, потому что слова, едва вылетев изо рта, замерзают на лету, оседают сосульками на бороде.

Добрёл я до самого верха, до седловины, заглянул вниз, а там, за перевалом, – долина, окружённая со всех сторон горами, и солнце садится за дальним хребтом. Залюбовался я закатом, присел даже на краю склона и вдруг чувствую: съезжаю вниз. Спохватился я, да поздно: склон крутой, обледенелый, ни ухватиться, ни удержаться. Ладно, качусь, как на санках, с горы, всё быстрее и быстрее. «Эх, – думаю, – не врезаться бы во что!» Да пронесло, съехал благополучно до самого низа. Судите сами, какая была скорость: до перевала я шагал весь день, а вниз спустился за три с половиной минуты!

Наверху – холод, снег, а внизу – тепло, индейское лето. Выбросило меня, как с трамплина, в чей-то огород, смотрю: человек в какой-то смешной шапочке склонился над грядкой, дёргает морковку. Поднял он голову: разрази меня гром! – да ведь это не шапочка, это у него уши такие, длиною по футу каждое, сложены на голове и завязаны ленточкой.

Вижу, он тоже удивлён моим видом. «Откуда ты, странный человек?» – спрашивает.

Только я раскрыл рот ответить, как одно из слов, замёрзших у меня в бороде, оттаяло, и вместо вежливого приветствия прозвучало грубое проклятие. Хотел я поправиться, а тут другое слово оттаяло, ещё хуже первого. «Нет, – думаю, – до добра это не доведёт!»

«Побегать надо, согреться», – сказал я незнакомцу и стал бегать кругами по саду, пока все ругательства, что замёрзли у меня в бороде на перевале, не растаяли и я не смог нормально разговаривать.

Оказалось, племя ушастиков живёт в этой стране с незапамятных времен. Со всех сторон их долину окружают неприступные горы с гладкими, обледенелыми склонами, так что выхода из неё никакого нет. Вы спросите, зачем ушастикам такие уши? Они на них летают. Не высоко и не далеко – ну вот как курицы, например, – а всё-таки. Всё дело в конфетном дереве. Растёт у них в долине такое невысокое дерево с очень вкусными, сладкими плодами на самой верхушке. Когда-то ушастики, которые были тогда ещё обыкновенными людьми, подпрыгивали как можно выше, чтобы сорвать эти плоды. И вот у самых больших сладкоежек стали отрастать уши и сделались им заместо крылышек. Постепенно всё племя сделалось ушастым. Если у них порой и рождаются дети с короткими ушами, то это считается уродством и большим несчастьем; таким людям платят государственную пенсию – две корзины конфетных плодов в месяц.

Назначили пенсию и мне. Живу я с ушастиками неделю, другую – соскучился. «Как бы, – думаю, – удрать отсюда?» И вот что я придумал.

На горах, окружающих Отрезанную долину, гнездились большие орлы. Эти орлы охотились за летающими ушастиками, так что им всегда приходилось ставить дозорного, когда они кормились конфетными плодами. Как крикнет дозорный: «Тревога!», так все ушастики слетают с деревьев и прячутся кто куда. А который зазевается, того орёл подхватывает когтями за уши и уносит.

Сшил я себе кожаную шапочку с завязками под подбородком и с длинными кожаными ушами, залез на самую макушку конфетного дерева и, как только дозорный объявил тревогу, не спрятался, а, наоборот, выставил уши из листвы эдак поаппетитней. Налетел орёл, вцепился в уши когтями и понёс меня в горы. «Вот, – мечтает, – завтрак хороший будет». Как бы не так! Едва он долетел до гнезда и опустил меня на камень, как выхватываю я из кобуры свой двадцатизарядный и начинаю палить в воздух. Орёл, разумеется, в обморок от неожиданности, а я – с камня на камень, с уступа на уступ – стал спускаться вниз. И уж, конечно, на эту сторону перевала, а не на ту.

К хозяину я больше не вернулся, надоели мне его причитания по поводу Долли. Подумаешь – коровой больше, коровой меньше! Пусть сам идёт к ушастикам за своей пропавшей скотиной. Только хватит ли у него ума вернуться домой – вот вопрос.

«Да, уж этому парню ума не занимать, – подумал Фрэнк Занудас. – Никак нельзя упускать такого работника». А вслух сказал:

– Здорово это ты придумал на орле летать! Хорошо, что уши не оборвались!

– Кожа была крепкая, не подвела, – ответил Джо. – Вот когда у меня верёвка оборвалась, вышло похуже. Ну, да это жуткая история, никому не пожелаю оказаться на моём месте.

– Что за история такая? – Фрэнк аж заморгал от любопытства.

– Началось с пустяка. Пошёл я однажды порыбачить на речку. Вижу – место больно удобное: бобровая запруда, а в ней дырка посередине для воды. Рыбе деваться некуда, поневоле надо протискиваться и вместе с водопадом переплёскиваться на другую сторону. Тут подставляй ладони и бери её голыми руками. Забрёл я в воду по грудь и жду, привередничаю: язь мне не подходит, карп костист, этот лосось мелковат… А вот этот будет в самый раз – толстый, как бревно, и жирный, как масло. Схватил я того лосося под жабры, поворачиваюсь к берегу, и вот вам сюрприз! Стоит на берегу огромный медведь гризли и смотрит на меня с такой злобой в глазах, что я прямо опешил. «Ты что же, негодяй, – говорит этот взгляд, – на моём месте ловишь, по какому праву моего жирного лосося хватаешь?»

Положение жуткое. Кобуру-то с кольтом я снял перед тем, как в воду лезть, и вот стою безоружный в самый критический момент. Однако задумываться некогда. Выскочил я на другой берег – и наутёк, а медведь бросился в воду, перебрался через речку и за мной. Пробежал я напролом сквозь какие-то кусты, промчался без оглядки по лугу… Но спиной чую: скоро этот зверюга меня догонит.

И тут передо мной ветряная мельница: её Джим Макноски поставил, чтобы нефть качать из-под земли, да никакой нефти в его яме не оказалось, так что стояла мельница заброшенная. Не долго думая, вскарабкался я повыше, на верхнее крыло, а оно вдруг заскрипело и поехало вниз, потащило меня прямо в пасть хищнику. Перескочил я с отчаяния на другое крыло, с него на третье – лишь бы наверху удержаться. Мельница раскрутилась, а я прыгаю наверху, что твоя белка в колесе, и, как не падаю, сам не понимаю.

Гризли уселся на землю, смотрит на меня снизу вверх и облизывается: мол, покружись, покружись, голубчик, куда ты денешься, даже интересно! Конечно, его там внизу ветерок мельничный обдувает, а с меня пот градом катится. Такую мощность даю, что уже и нефть полилась из трубы: то-то Джиму Макноски счастье привалило! А мне, видно, пропадать ни за понюх табака.

Но смотрю, проплывает надо мной небольшое облачко. Вытащил я на бегу моток верёвки из кармана, сделал лассо и закинул вверх. Зацепился эдак за облако и поплыл по небу. Медведь рявкнул с досады и побежал параллельным курсом, морду кверху задрал, скалится, как волк на луну, а достать, конечно, не может.

И всё бы хорошо, да вот беда: облако попалось с острым краем. Пока я ёрзал внизу, стараясь поудобней ухватиться, верёвка тёрлась о кромку, тёрлась… Перетёрлась и лопнула.

И полетел я вниз; хорошо ещё, на тополь упал, за ветку успел ухватиться. Вскарабкался повыше, сел на развилке, смотрю, что мой медведь делать будет.

Ну, сначала он меня стряхнуть попытался. Обхватил тополь лапищами и качает. Спасибо, дерево попалось могучее, неподатливое. Порычал он ещё немного и ушёл куда-то. Переждал я какое-то время, решил, что опасность миновала, и начал слезать с дерева. Да не тут-то было. Смотрю – возвращается мой медведь. Идёт, валежник под ним трещит, а в передних лапах у него по бобру. Лезу я обратно на верхушку тополя. А медведь подошёл, опустил обоих бобров на землю и зарычал на них. Бобры сразу принялись за работу. Щепки так и полетели из-под их острых резцов. «Ну, – думаю, – пропал бедняга Джо!» Не прошло и пяти минут, как тополь затрещал, зашатался и рухнул на землю. И я вместе с ним, понятное дело.

– Ну, и что медведь? – Фрэнк от волнения даже привстал.

– Как что? Сожрал меня, конечно. Одно слово – хищник. Эх, что там говорить! Был ковбой Джо, и нет больше ковбоя Джо!

Фрэнк Занудас с шумом отодвинул стул и, шатаясь, побрёл к стойке. Слёзы капали у него из глаз.

– Боже милостивый! Такой парень, и так нелепо погиб! – воскликнул он, принимая от старины Билла двойную порцию. – Где ещё найдёшь такого ковбоя!.. Но скажи мне, Билл, почему он всё-таки Неуловимый, ведь медведь его поймал и слопал?

– Всё может быть, – загадочно ответил хозяин «Хромой Лошади». – Вот только на вранье его ещё никто не поймал!