Ише хто ету дорожоцьку-ту у́торил,[387]

Ише хто ету широкую-ту у́е́здил?

«Утори́л ету дорожоцьку старо́й старик.

В ширину ета дорожка — стрельцю-ту да перестре́лити,

5 В глубину ета дорожка коню под шше́тоцьку,

Ише конь-от был у старого на убе́л был бел;[388]

Ише сам-от старой — голова-та седа[389] да борода бела,

Ише ехал ту старой по дорожоцьки

Да наехал ко столбу-ту да ко роста́нюшкам.

10 Да на столбики было-то как написано,

А глубокима-ти по́дрезами подрезано:

«Во перьву́ ехать дорожоцьку — богату быть,

Во втору ехать дорожоцьку — жонату быть,

Во третью́ ехать дорожоцьку — убиту быть».

15 А сидит тогды старой на добро́м кони,

Розмышляёт своим-то умом-разумом:

«Я не еду в ту дорожку, где-ка богату быть:

Да нашьто-то мне-ка старому золота казна?

У мня нету у старого молодой жоны,

20 Да у мня некому тошши́ть будёт золотой казны.

Я не еду в ту дорожку, где-ка жонату быть;

Да нашьто-то мне-ка старому женитисе?

Уж как старому женитце — будет чюжа́ корысьть.

Я поеду в ту дорожку, где-ка убиту быть».

25 Уж как ехал-то старой по дорожочьки,

Да наехал на дорожки на семь станицьников,

А по-нашому по-руському семь розбойников.

Да они хоцют старо́го убить, ограбити

Да с конём-животом ёго розлучити хотят.

30 Да сидит-то ведь старой на добро́м кони,

Говорил-то ведь старой таковы речи:

«Уж вы вой еси-то, да семь станисьников,

Вы по-нашому по-руському семь розбойников!

Вы зашьто миня хочете убить, ограбити?

35 Да именьиця в собой у мня не лучилосе,[390]

Золотой у мня казны не пригодилосе.

Токо есть у мня у старого один доброй конь;

Ише конь-от ведь стоит как петсот рублей,

Как убор-от на кони стоит ц́елу тысечю».

40 Ише тут-то станичьников приза́рило;

Они хочют старого убить, ограбити

Да с конём-животом ёго розлучити хотят.

Говорил-то ведь старой-от таковы речи:

«Вы зашьто миня хочете убить, ограбити

45 Да с конём-животом миня розлучити хотите́?

Да именьиця в собой у мня не лучилосе,

Золотой-то казны у мня не пригодилосе;

Тольке есть у мня у старого одна шубочька,

Да на шубочьки есть у мня три пуговки:

50 Ише перьва-та пуговка петьсот рублей,

Да втора-та ведь пуговка в семьсот рублей,

Ише третья-та пуговка в челу тысечю».

Ише тут-то станичьников призарило;

Они хочют старо́го убить, ограбити

55 Да с конём-животом ёго розлучити хотят.

Да как говорил-то ведь старой таковы речи:

«Уж вы вой еси, да семь станичьников!

И зашьто миня хочите убить, ограбити

Да с конём-животом миня розлучити хотите́?

60 Да именьиця в собой у мня не лучилосе,

Золотой у мня казны-то не пригодилосе;

Только есь у мня у старого одна суночька,

Да во суночьки есь у мня три стрелочьки:

Ише перьва-та стрелочька во семьсот рублей,

65 А втора-та стрелочька в ц́елу тысечю,

Уж как тре́тьёй-то стрелочьки ц́ены ей нет».

Ише тут-то станичьников призарило;

Они хочют старо́го убить, ограбити

Да с конём-животом ёго розлучити хотят.

70 Да росправил тут старой как арка́ньцик-от

Да накинул на всих станичьников,

Да напустил-то своёго коня доброго,

Ише сам-то ведь стал-то ездить по чисту́ полю;

Рострепал-то, розьде́ргал всих станичьников.

75 Он очистил дорожку прямоезжую.

Да межу Киёвым было, меж Черниговым,

Да стояла заставушка — семь[391] бога́тырей:

Атаманом государь наш Илья Муромець,

Втору голову Добрынюшка Микитиць-от,

5 В третью голову Самсон да Колывановиць,

Во-цетвёртых[392] Гаврюша-та Долгополыя,

Да во-пятых Потанюшко был Хроменькой,

Во-шестых-то были братьиця Збродо́вици,

Во-седьмых-то был Олёшенька Поповиць-от.

10 Да от той-то от заставушки — семь бога́тырей

Да не конному, не пешому проходу нет,

Да не ясному-ту соколу проле́ту нет.

Да на ту жа на славушку на великую

Приежаёт дородён доброй молодець

15 Да из той жо из земьли-то из Задоньския.

Да кричял молоде́ць своим громким голосом:

«Уж ты гой еси, заставушка — семь бога́тырей!

Ты давай-ко мне, заставушка, поединьшика;

А не дашь ты мне, да-ка, поединщика,

20 Я убью-то ведь вас всех за единого».

Говорил государь тогды таковы речи:

«Да послать мне-ка Самсона-та Колыбанова, —

Он ведь силой-то силен, да неухватист был;

Через то он потерят свою буйну голову.

25 Да послать мне-ка Гаврюнку-то Долгополого, —

Он ведь силой-то силен, дак полы́ долги́;

Да церез то он потерят свою буйну голову.

Да послать мне-ка Потанюшка-та Хроменького, —

Он ведь силой-то силен, как в ногах хромой;

30 Через то он потерят свою буйну голову.

Да послать мне двух братьиц́ей Збродо́вицей, —

Они силой-то сильни, сами забродятце;

Через то они потеряют да буйны головы.

Да послать мне-ка Олёшеньку Поповичя, —

35 Он ведь силой-то не си́лён, тольке напу́ском смел;

Церез то он потеряет свою буйну голову.

Да послать мне-ка веть брателка назва́ного,

Молодыя Добрынюшку Микитиця, —

Он ведь силой-то силён да как здело есь».[393]

40 Да недолго наш Добрынюшка разговаривал,[394]

Лёкко, скоро скакал-то да на добра́ коня,

Ише сам поехал он-то да во чисто полё;

Выезжаёт на шо́ломя на окатисто,

Он ведь здрил-смотрил на вси чётыре сто́роны,

45 Увидал-то — под одной да под стороночькой

Уж как езьдит-то молодець, потеха́итце,

Из рецей-то да молоде́ць да похваляитце:

«Мне наехать бы руського могучёго бога́тыря —

Я убил бы ёго да ’место овода».

50 Да скричял тогды Добрынюшка громким голосом:

«Уж ты, полно те езьдить да потехатисе,

Из речей-то тебе-ка да похвалятисе!

Уж мы станём-ко на́ поли сьезжатисе».

Не два ясного сокола слетаитце,

55 Два дородьнёго добра молодця сьезжаитце.

Под Добрынюшкой конь-от потыкаитце;

Говорил тогды Добрынюшка таковы речи:

«Уж ты конь жа, конь ты да Воронеюшко!

Разве слышишь ты надо мной да незгодушку?»

60 Да гледел тогды Добрыня на доброго молодця, —

Да сидит-то молоде́ць да как сенна́ кучя,

Голова-та у ёго-то да как пивной котёл,

Да глаза-ти у ёго да как пивны́ чяши,

Ише нос-от у ёго как палка дровокольняя.

65 Говорил тогды Добрынюшка таковы речи:

«Уж ты конь, ты мой конь да Воронеюшко!

Уносил от пурги́ и от па́дёры

Да уде́рьгивал от пулечьки от свинцёвыя;

Унеси миня от смерьти-то от напрасныя».

70 Ише конь-от от земьли-то де отделяитьсе,

Выше лесу стоячёго поднимаитьце,

Да унёс он к заставушки — семь бога́тырей.

Ницёго-то государь наш у Добрынюшки не спрашивал,

Да лёкко, скоро скакал-то да на добра́ коня,

75 Ише сам он поехал-то во чисто́ полё.

Выежаёт на шо́ломя на окатисто,

Он смотрил-то на вси цётыре стороны;

Увидал под одной он под стороночькой

Уж как ездит-то молодець, потехаитьце,

80 Из речей-то ведь молодець похваляитьце:

«Мне наехать бы руського бога́тыря, —

Я убил бы ёго ’место о́вада».

Да крицял государь тогды громким голосом:

«Уж как полно те ездить да потехатисе,

85 Из речей-то тебе да выхвалятисе!

Уж как станём мы на́ поли сьежжатисе».

Не два ясного сокола сьлетаитьце,

Два дородьнёго молодця сьезжаютсе.

Да ударили бога́тыри саблеми вострыма;

90 У их сабельки-ти да пошербалисе,

Сами друг-то ведь друга они не ранили.

Да ударились тут палецьми тяжолыма;

У их палици-ти да поломалисе,

Сами друг-то ведь друга они не ранили.

95 А ударились тогда да ко́пьеми вострыма;

У их копьиця по яблучькам сломилисе,

Сами друг друга они-то ведь не ранили,

Они не́ дали ведь раны к ретиву́ серцу.

Да скакали через гривы-ти лошадиныя,

100 Да большим-то боем да рукопашкою

Да водились бога́тыри трои суточки,

Они ноги втоптали да по колен в земьлю.

Государя-та ножоцька подломиласе,

Ише права-та ручюшка окатиласе,

105 Да упал-то государь тогды на сыру земьлю;

Да садилсэ молоде́ць ему на белы́ груди,

Он ведь хочет спороть ёму белы́ груди.

Да змолилсэ государь да Спасу пречистому,

Пресвятой-то матери Божьёй Богородици;

110 У ёго прибыло силы, втроё больше стало жо.

Он спехнул-то бога́тыря как овсяной сноп,

Ише сам он садилсэ да на белы́ груди,

Да не спрашивал не родины, не вотчины,

Да спорол у бога́тыря белы́ груди,

115 А потому шьто государю-ту было на́ поли смерть не писана.

А отправилсэ тогда он к заставушки великою,

Ише сам он говорил им таковы речи:

«Уж вы вой еси, дружиночька хоробрая!

Розьезжайтесь вы, дружиночька, по своим местам,

120 По своим-то местам да ко своим домам.

Ише полно вам стоять заставушкой великою!»

Да розьехались бога́тыри по своим местам,

По своим местам, по своим домам.

Уж как было у Дунаюшка погре́жоно,

Да погрежоно-то да было покуре́жоно,

А на добрых на коничьках поезжоно.

Да поехал тут Добрынюшка во чисто́ полё,

5 Да увидял Добрынюшка, во цисто́м поли́

Да стоит-то чёрно́й шатёр поло́тьняной.

А приехал Добрынюшка ко чёрну́ шатру.

На шатри-то ведь было как написано,

А глубокима-ти по́реземи подрезано:

10 «Хто приедёт как ко чёрну́ шатру,

А живому ведь от чёрна шатра не уехати!»

Но чёрно́м шатри стояла кроваточька со новы́х[395] костей,

Со новы́х костей да с зуба рыбьёго;

На кроваточьки перинушка пуховая,

15 Одиялышко лёжало да чёрны́х соболей;

У шатра-та стояла-то бочька с зелёны́м вином,

Да на бочьки-то чярочька золочёная,

Да не ма́ла, не вели́ка — полведра вина.

Ише взял-то Добрынюшка чяроцьку золочёную,

20 Наливал-то ету чяроцьку зелёна́ вина,

Выпивал-то ету чяроцьку на единой дух

Ише для́-ради красы-то да молодецкою,

Да втору-ту наливал ради смелосьти богатырьския,

Уж как третью наливал ради крепости богатырьския.

25 Хме́ли́нушка в головы́ тогды расходиласе.

Ети подписи тогды ёму не понравились,

Ише по́дрези ёму-ту не поглянулисе;

Ростоптал тогды взял он чёрно́й шатёр

Да ласку́тьё розьметал взял по чисту́ полю,

30 Да розсек он взял бочьку с зелёны́м вином,

Да лёжилсэ как тогды сам на кроваточьку,

Засыпаёт тогды своим сном как богатырьскиям.

Тогды ехал к шатру-то Дунаюшко сын Ивановичь;

Закричял-то Дунай да громким голосом:

35 «Ишше хто-то ростоптал мой черно́й шатёр,

Да лоскутье хто-то розьметал по чисту́ полю,

Да розсек-то хто-то бочьку с зелёны́м вином? —

Да кричял, — да живому от черна́ шатра не уехати!»

Услыхал тогды Добрынюшка Микитиць-от,

40 Да скакал-то Добрынюшка со кроваточьки,

Да скакал-то Добрынюшка на добра́ коня.

Да не ясны-ти соколы слеталисе,

А дородьни-ти молодцы съезжалисе.

Да ударились они да саблеми вострыма, —

45 У их сабельки-ти да поломалисе;

Они ударились тут палиц́еми цяжолыма, —

У их палеци-ти да поломалисе;

Да сами друг-то друга они не ранили.

Да ударились тогды да ко́пьеми вострыма, —

50 У их копьиця по яблучькам сломилисе;

Они друг-то друга как не ранили,

Они не́ дали раны к ретиву́ серцу.

Да скакали через гривушки лошадиныя,

Да большим они боем, ту-да-рукопашкою

55 Да водилисе бога́тыри три суточьки;

Они ноги втоптали по колен в землю.

Да во ту-то пору да как во то́ время

Уж как ехал государь-от наш Илья Муромець,

Да как сам-то говорил он таковы речи:

60 «Как неверной с неверным как ведь боритьце,

Ише надо ехать их как прита́кивать;

Ише руськой со руським как ведь боритьце,

Ише надо ведь ехать да розговаривать;

А как руськой с неверным да как ведь боритьце,

65 Надо ехать ведь руському помош дать».

Да приехал государь к им Илья Муромець,

Ише говорил им таковы речи:

«Уж ты гой еси, Дунаюшко Ивановиць!

Молодыя Добрынюшка Микитиць-от!

70 Вы о цём жа как тут да вы боритесь?»

Росьц́ёпились тогды как бога́тыри;

Говорил ёму Дунай да сын Ивановичь:

«Я оставил в чисто́м поли чёрно́й шатёр.

Ростоптал у мня Добрынюшка чёрно́й шатёр,

75 Да лоску́тьё розьмётал он по чисту́ полю;

Да стояла у шатра боцька с зелёны́м вином,

Да на боцьки была цярочька золочёная.

Да розьсек взял он боцьку-то с зелёны́м вином,

Изломал у меня чярочьку золочёную».

80 Говорил тогды Добрынюшка таковы речи:

«Уж ты вой есь, восударь ты наш Илья Муромець!

Я приехал ведь к этому ко чёрну шатру;

На шатри-то ведь было как написано

Да глубокима-ти по́дрезами подрезано:

85 «Хто приедёт к чёрну́ шатру,

Из чёрна́ шатра живому не уехати».

У шатра стояла боцька золочёная;

Ише выпил-то я из боцьки как три цярочьки;[396]

Хмелинушка в головы у мня росходиласе.

90 Ети подписи-ти мне как не понравились,

Ети по́дрези-ти мне не поглянулисе;

Ростоптал ведь я взял чёрно́й шатёр,

Как я лоску́тьё розьметал взял по чисту́ полю,

Я розьсек взял тогды боцьку-ту с зелёны́м вином,

95 Изломал я эту чярочьку золочёную».

Говорил-то да государь-от таковы речи:

«Уж ты гой еси, Дунаюшко Иванович!

Ише колько я не еживал во чисто́м поли,

Ише колько не роставливал чёрных шатров,

100 На шатрах-то ведь етого не подписывал

Да глубокима-ти по́дрезами не подрезывал.

Да хорошо-то я приехал к вам ростатй вас, —

Оборол бы тя Добрынюшка Микитичь-от

Да убил бы тебя как до́ мертва».

105 А поехали бога́тыри в крашон Киев град

Ко тому жа ко князю-ту ко Владимёру.

Росказал государь-то да Илья Муромець

Про того жо про Дунаюшка Иванова,

Ише как он написал на чёрно́м шатри.

110 Обсудили Дунаюшка Иванова,

Посадили Дунаюшка в тёмны по́гребы

Да немножко, немало — на семнадцеть лет.

Собираласе дружиночька хоробрая:

В перву голову государь наш Илья Муромець,

Во вторых-то Добрынюшка Микитичь млад,

В третью голову-ту По́тык сын Ивановичь.

5 Да приехали к столбу да ко ростанюшкам.

Говорил восударь наш Илья Муромець:

«Уж ты вой еси, дружинюшка хоробрая!

Я поеду ко царству-то как ко Дюкову,[398]

Привезу я золотой казны сорок тысечей».

10 Говорил тогды Добрынюшка Микитиць млад:

«Я поеду-ту на тихи-ти вёшны за́води,

Привезу я три камешка драгоц́енныя».

Говорил тогды ведь По́тык сын Ивановичь:[399]

«Я поеду во землю-ту, во землю во Задо́ньскую,

15 Привезу-ту Марьюшку[400] лебедь белую».

Говорил-то восударь да таковы речи:

«Розьделю-то я золоту казну на́трое».

Говорил тогды Добрынюшка таковы речи:

«Привезу-то я три камешка драгоченныя —

20 Розьделю-ту ети камешки-ти на́троё».

Говорил-то тогды По́тык таковы речи:

«Привезу я ведь Марфушку, лебедь белую, —

Я не дам вам делить-то как ей на́троё».

Говорил ёму восударь да таковы речи:

25 «Уж ты гой еси, Потык да сын Ивановиць!

Не велел бы я брать-то Марфы, да лебедь белую:

Да не будёт тибе Марфушка молода жона,

Уж ка будёт тибе Марфушка змея лютая;

Уж ка будёшь у Марфушки у семи сьмертей,

30 У семи-то сьмертей да у напрасныя».

Да розьехалась дружиночка хоробрая.

Да поехал восударь ко царству Дюкову,

Да Добрынюшка поехал на тихи-ти вёшны заводи.

Да наказывал государь-то да Илья Муромець:

35 «Уж ты вой еси, брателко назва́ныя!

А ты будёшь на те на тихи вёшны заводи,

Уж ты станёшь купатьсе на перьво́й реки,

Да покажитце тибе да как вода лёкка́,

Как вода-та лёкка да как струя тепла́,

40 А попловёшь тогды, Добрынюшка, на втору реку, —

Да увидит змея ведь з гор лютая,

Да тибя-то тогда она водой зальёт,

Да водой она зальёт тогды, огнём зажгёт».

Да приехал как Добрынюшка Микитиць-от

45 Да на ти же на тихи вёшны заводи,

А розьдевал он своё-то да платьё цьветноё,

А побрёл он во ту ту реку купатисе;

Да показаласе Добрынюшки да вода тёпла́,

Да вода-та тёпла да как струя лёкка;

50 Ишше по́плыл Добрынюшка да на втору́ реку.

Увидала-то из гор да змея лютая,

Налетела на Добрынюшку Микитичя;

Она хоцёт Добрынюшку водой залить,

Как водой-то залить она, огнём сжегти.

55 Ише мастёр был Добрынюшка в воду нырати он.

Унырнул-то Добрынюшка на перьво́й реки,

Он ведь вы́стал Добрынюшка на второй реки,

Да у своёго у платьиця у цьветного;

Да схватил он свою-ту да саблю вострую.

60 Надлетела-то зьмея-та да как ведь лютая,

Он махнул-то своей да саблей вострою,

Он отсек-то у ей двенадцеть хоботов.

Да змолилась зьмея-та как ведь лютая:

«Уж ты вой еси, Добрынюшка Микитиць-от!

65 Не секи-тко моей ты да буйной головы:

Я ведь дам тебе-ка да как три камешка,

Я три камешка да драгоц́енныя».

Да садилсэ как Добрынюшка на змею лютую;

Она вынесла на го́ру-ту на Сионьскую.

70 Ише взял-то Добрынюшка ведь камешки.

Да змолилась зьмея-та тогды лютая:

«Не розорей-ко-се, Добрынюшка, зьмеиного подворьиця

Да не сожги-ко моих-то да малых детоцёк.

Я не буду летать больше на святую Русь,

75 Я не буду губить народу-ту православного».

Ише етого Добрынюшка не ва́руёт,[401]

Он зажог взял зьмеиноё подворьицё,

Он зажог взял всих малых детоцёк;

Ише сам-то ведь сел на зьмею лютую,

80 Приказал сьнести с горы Сионьския.

Полетела зьмея-то как ведь лютая

Да снесла-то Добрынюшку на сыру земьлю.

Он отсек у ей-то как ведь голову,

Розьметал как ее́ тело по чисту́ полю,

85 Да поехал тогды он ведь в крашон Киев град.

Ише поехал-то Потык да сын Ивановиць

Он во ту же во земьлю-ту в Задоньскую,

Ко тому-то королю земьли Задоньския.

А да примал ёго король земьли Задоньския:

90 «Уж ты здрастуй, ты Потык сын Ивановиць!

Ты по-старому ли приехал, ты по-прежному,

А во ключники приехал, во замочники?»

Отвецял-то Потык да сын Ивановиць:

«Не по-старому приехал я, не по-прежному,

95 Я не в ключники приехал, не в замочники;

Я приехал к тобе сватом свататьсе

Я на душоцьки на Марфы, лебеди белыя».

Отвецял ёму король земьли Задоньския:

«Уж ты вой еси, Потык сын Ивановичь!

100 Да как тут у мня ведь Марфушка просватана

За того жо за поганого за Идо́лишша.

Да сидит у меня Марфушка в задьнёй горници

За двенадцети висучима замоцьками,

За двенадцетью за крепкима-ти сто́рожьи;

105 Ише ткёт у меня Марфушка красё́нышка,

Забират она платоцьки-ти красным золотом.

На кобы́лоцьках сидят у ей ясны соколы,

На наби́лоцьках сидят у ей сизы голоби,

На подножецьках сидят у ей чёрны соболи».

110 Говорил тогды Потык да сын Ивановичь:

«Уж ты цесью не отдашь, да возьму не́цесью».

Отвецял-то король земьли Задоньския:

«Право, е́й-Богу, Марфушка просватана».

Ише ти ведь как речи не в любви пришли.

115 А пошол-то ведь как Потык на новы́ сени,

Он убил-то двенадцеть да крепких сто́рожов,

Он ведь при́рвал-то двенадцеть да вси замочиков,[402]

Да отпирал ведь у Марфушки двери на́ пяту.

Сизы голубы у ей да испугалисе,

120 По верхам-то у ей да розьлеталисе,

Чёрны соболи у ей вси розбежалисе.

Да скакала тогды Марфушка на резвы́ ноги

Да сама-то говорила таковы речи:

«Да не грело-то красно солнышко ра́вно три́ года,

125 Да тепере праведи́мо высоко́ взошло!»

Да обнимала-то Потыка за белу́ шею,

Цёловала ёго-то в уста саха́рныя.

Уж как брал-то ведь Потык ей за праву́ руку,

Да повёл-то ей Потык по новы́м сеням.

130 Да увидела ведь Марфушка, лебедь белая, —

Да убиты двенадцеть-то крепких сто́рожов,

Ише сорваны двенадцеть вси замоцики, —

Да сама говорила-то таковы речи:

«Да умел миня батюшко споить, скормить,

135 Не умел миня батюшко замуж выдати:

Отдавашь миня не с цесьти, да как не с радосьти,

Отдавать ты миня да с кроволитьиця».

Да повёл взял ведь Марфушку на широкой двор,

Посадил-то ведь Марфушку на добра́ коня,

140 Ише сам-то садилсэ да переди́ ею́.

Да выходит король-то земьли Задоньския,

Ише сам он говорил-то да таковы речи:

«Добро жаловать, Потык сын Ивановиць,

Хлеба, соли ко мне ись да вина с мёдом пить!»

145 Отвецял-то ведь Потык сын Ивановиць:

«На приезди ты гостя не учёствовал —

На отъезди тибе гостя не учёствовать!»

Только видели — Потык-от собираитце,

Да не видели поездоцьки богатырьския.

150 Конь скакал церез стену-ту городо́вую,

Через ту же церез башню науго́льнюю.

Они день-от как едут с утра до вечора;

Состыгала тут Потыка ночька тёмная;

Розоставил ведь Потык как бело́й шатёр,

155 Розоставил кроваточьку со новы́х-то[403] костей,

Со новы́х-то костей да с зуба рыбьёго

Да валилсэ со Марфушкой — лебедь белыя.

Розьсердилась-то на ёго Марфушка, лебедь белая.

Обвернула ёго да чёрным вороном,

160 Приказала лететь ёму по поднебесью;

Он летал-то всю ноцьку осённую,

А осённу-ту ноц́еньку до бела́ свету.

Обвернула другой раз да как добры́м конём,

Да сама-то садилась как на добра́ коня,

165 Она езьдила-то всю ночьку осённую;

До того жа он езьдил до бела́ свету,

Пролёжал он ведь день с утра до вецёра.[404]

Обвернула она тогда горносталюшком,

Приказала копатьце да под кореньицём;

170 Копалсэ Потык до бела́ свету,

Приломал он свою да буйну голову.

Да тогда-то овернула-то серым камешком,

Она бросила ка́мешок во цисто[405] полё,

Да сама она валилась в новой бело́й шатёр.

175 Да во ту-ту пору де, как во то время

Уж как ехал государь наш Илья Муромець,

Ише сам говорил-то да таковы реци:

«Ише колько в цисто́м поли не езживал,

Уж как этого камешка не видывал».

180 Он ведь брал тогды ка́мешок на белы́ руки

Да метал этот камешок по поднебесью;

Уж как выскоцил[406] у камешка Потык сын Ивановиць.

Говорил государь тогды таковы речи:

«Ты постой-ко-се, Потык, во чисто́м поли;

185 Я пойду-то ко Марфушки во бело́й шатёр».

Да пришол-то ведь государь-от во бело́й шатёр,

Повалилсэ ведь к Марфушки — лебедь белыя;

Да накинула Марфушка праву́ ногу.

Да хватила она-то ёго право́й рукой;

190 Ише хоцёт-то здушить-то осударя Илью Муромця.

Да скакал государь тогды на резвы́ ножки,

Ише брал-то ведь Марфушку за русу́ косу,

Уж как вынял государь-то как три пру́тышка,

Ише начял стягать-то Марфушку, лебедь белую.

195 Да змолилась-то Марфушка, лебедь белая:

«Уж ты вой еси, Потык сын Ивановиць!

Я не буду теперь-то да зьмея лютая,

Я ведь буду тепереци молода жона».

Ише про́спал государь ноць-ту да до бела́ сьвету.

200 Тогда садились они да на добры́х коней:

А садил-то ведь Потык Марфушку позади собя;

Да поехали они тогда в крашон Киев град,

Да наехали они на зьмею лютую;

А горит у ей зьмеиноё подворьицё.

205 «Ты сойми-ко-се, Потык, да свой сафьян сапог,

Ты залей-ко моё зьмеино гнёздышко, —

Я те зделаю добро-то как великоё».

Да соходил-то Потык со добра́ коня,

Скинива́ёт как свой сапог сафьянныя,

210 Да заче́рьпыват свежо́й воды ключёвыя,

Да заливат он зьмеино гнёздышко.[407]

Да по ихному было да как по ’тьезду-то,

Да приехал во Киев король как Тульския;[408]

А он выигра́л у Владимёра золотой казны сорок тысечей,

215 А он выигра́л у Владимёра двенадцеть-то ка бога́тырей,

А во ти жо во пешки он, во шахматы.

«Уж ты гой еси, Потык да сын Ивановиць!

После вас-то приехал король земьли Тульския;

Он ведь вы́играл у меня золотой казны сорок тысечей,

220 Он ведь выиграл у мня двенадцеть-то как бога́тырей,

А тогды сьезди ты, Потык да сын Ивановиць,

Ко тому жо королю да земьли Тульския,

Отыграй ты золоту казну, сорок тысечей,

Отыграй-ко-се ты двенадцеть как бога́тырей».

225 Да отправилсэ Потык да в земьлю Тульскую,

Ко тому королю-ту да земьли Тульския.

Приезжал ведь Потык да сын Ивановиць,

Ише сам говорил ёму таковы речи:

«Уж ты вой еси, король да земьли Тульския!

230 Я приехал играть во пешки-ти, как во шахматы».

Они садились играть с королём де земьли как Тульския.

Да недолго ведь Потык как отыгрывал:

Он ведь ступь-ту ведь ступил, на другой ведь мат даёт.

Отыграл-то у ёго золотой казны сорок тысечей,

235 Отыграл у ёго двенадцеть-то всих бога́тырей,

Он ведь выиграл у ёго да любимую доць,

Да любиму-ту доць да одинакую

Ише на́ имя Овдотьюшку, лебедь белую;

Да поехал ведь Потык в крашон Киёв град.

240 Да стречят ёго Владимёр-от стольнё-киеськой,

Да стрецяёт Опраксе́я Королевичьня.

Да привозит золотой казны сорок тысечей,

Да привозит двенадцеть да как бога́тырей.

Да узнала тут Марфушка, лебедь белая,

245 Как сосваталсэ на Овдотьюшки-лебедь белыя,

Да сама говорила таковы реци:

«Мы поедём с тобой да как венцятисе;

Мы положим таку заповедь великую:

Да которой умрёт, другому живому во гроб легчи,

250 Шьтобы выкопать могила трёх локо́т».

Обвенцялсе ведь Потык сын Ивановичь.

Умёрла-то у ёго да Марфушка, лебедь белая;

Повалили ведь Марфушку во гроб в огромныя

Да наверх-то ведь Потыка сына Иванова

255 Зарывали во ту могилу-ту во глубокую.

Да на ето государь-то как догадьлив был:

Привезал как ко гробу колокольцик-от,

Ишше вы́вёл из могилы проволо́ку жа.

Втипор скакала Марфушка, лебедь белая,

260 Ише зац́ела душить-то Потыка сына Иванова.

Зазьвенел-то ведь медной колокольцик-от,

Зазьвонила-то про́волока-та как железная.

Не дозволят-то закон розрыть могилу-ту.

Да во ту-то пору, да как во то́ время

265 Налетела зьмея да как ведь лютая,

Она на́цяла рыть-то да как сыру́ землю,

Она вырыла Потыка сына Иванова

Да втипо́р тут же Марфушку, лебедь белую,

Опалила она Потыка сына Иванова,

270 Ише будто ёго да головёнушку.

Говорил восударь-то да Илья Муромець:

«Ише надоть ведь зделать ре́инка высокая,

Надоть зьделать-то пе́тёлка варёная.

Повели-то ведь Марфушку, лебедь белую,

275 Да повёл-то ведь Потык сын Ивановичь;

Он ведь вывел на ре́ину высокую,

Да хотел он сунуть ей в петёлку варёную.

Да на ето государь-от да как догадьлив был:

Он ведь стал под реинку высокую;

280 Она сунула Потыка сына Иванова, —

Да махнул государь-то да саблёй вострою

Да по той жо по ре́ины высокою;

Да упал-то ведь Потык на сыру́ землю.

Да скакал-то государь-от да Илья Муромець

285 Да на ту жа на реинку высокую,

Он ведь сунул тут Марфушку в петёлку варёную.

Задавилась тогды Марфушка, лебедь белая.

Да росклали огонь, большой пожо́г,

Повалили тут ведь Марфушку, лебедь белую,

290 Повалили ведь Марфушку на большой пожог

Да сожгли-то ее́ как тело белоё,

Ише пепел как розьвеели по цистў полю.

Говорил государь тогды таковы реци:

«Уж ты сукин сын, Потык сын Ивановиць!

295 Говорил тогды я тибе таковы речи:

„Ты не езьди во землю-то во Задоньскую,

Не бери-тко-се ты Марфушки-лебедь белыя:

Те не будёт Марфушка молода жона,

Тебе будёт Марфушка зьмея лютая“.

300 Поежай-ко-се теперечи к королю-то как ведь Тульскому,

Ты возьми-тко-се Овдотьюшку, лебедь белую».[409]

Да отправилсэ ведь Потык-то сын Ивановичь;

Ише с им-то поехал государь-от да Илья Муромець,

Да поехал Добрынюшка Микитиць-от;

305 А приехали к королю-ту за земьли Тульския.

Он не стал-то давать Овдотьюшки-лебедь белыя;

Они не́цёсно взели Овдотьюшку, лебедь белую,

Увезьли-то они да в крашон Киев-град.

Повенцялсэ тогды Потык сын Ивановичь

310 А со той же Овдотьюшкой-лебедь белыя.

Уж как не было на силу-ту на Самсонову,

Да на сильнёго Самсона-та Колыба́нова,

Да на сцястьё государя Ильи Муромця,

Да на ве́чьво[410] Добрынюшки Никитичя,

5 Да на ярость-ту Олёшеньки Поповичя,

На злату казну Сатка́, купця[411] богатого,

На строеньицё Дюка сына Стёпанова.

А у Дюка был дом-от да на сёми вёрстах.

Кругом Дюкова было ведь широка́ двора,

10 Ведёна была оградушка булатная;

Насажоны были столбицьки серебряны,

Насажоны были столбики позоло́чёны,

Уж как медных, железных числа-смёту нет.

Да закрыт как ведь дом медью козаркою,

15 А котора-та медь дороже красна золота.

Да настроёны у Дюка-та были кузьници,

Да настроёны у Дюка-та были банёчьки.

Да не беленька берё́зка-та к земьли клонитце,

Ише Дюк-от перед матерью низко кланилсэ:

20 «Ты спусьти миня, маминька, съездить в кра́шон Киев град,

Посмотрить-то мне князя Владимёра

Да со той же с Опраксеёй-то Королевичьнёй».

Не спушшат ёго маменька родимая:

«Ты поедёшь, моё цядышко ты милоё,

25 Да напье́сьсэ ты зелёна́ вина,

Да во хмелю-то, моё чядышко, не устроисься,[412]

Да захвасташь своим-то да широки́м двором,

Да захвасташь своею ты ро́дной матушкой

Уж как Дюкова-та была матушка

30 Она дровц́еми топит кипарисныма,

Она помёлышками па́шот да семишолковы,

Пекёт она колачики круписцяты;

Да колачик-от[413] съешь — другого хочетца,

А другого-та съешь — о третьём душа бажи́т».

35 Да просилса ведь Дюк-от по второй након;

Не спушшаёт ёго маменька родимая;

Да просилсэ ведь Дюк-от по трете́й након;

Да спустила ёго маменька родимая.

Одевал тогды Дюк-от платьё зо́лото,

40 На коня-то — убор да как серебьряной,

Да поехал тогды Дюк-от в крашон Киев град.

Приежал тогды Дюк-от в крашон Киев град,

Да ко той же приежал да ко Божьёй церьквы́;

Да заходит ведь Дюк-от да во Божью́ церькву;

45 Он ведь крест-от кладёт да по-писа́ному,

Как поклон-от ведёт тогды по-учёному;

Он ведь кланеитце чюдным образам.

Огледелись попы-ти вси, как дьяконы

На того же на дородьнёго на молодца,

50 Они петь-то, читать да помешалисе.

Отслужили тогды-то да во Божьёй церьквы,

Ише вон-то пошли да из Божьё́й церьквы.

Ише звал его государь-от[414] на поче́сной пир:

«Добро жаловать, да Дюк-от всё Стёпановичь,

55 Хлеба, соли ко мне-ка ись да вина с мёдом пить!»

А они приходят во гривьню-ту да княжене́рскую

Да садятце за столы-ти за дубовыя.

Да подносят винцё-то, пиво стоканциками.[415]

А сидит-то ведь Дюк-от да сын Стёпанович —

60 Да повесил-то свою-ту буйну голову,

А ничим-то сидит он как не хвастаёт.

Да ставал тогды государь-от на резвы́ ноги,

Он ведь взял-то цярочьку в полведра вина,

Наливал эту цярочьку зелена́ вина,

65 Подносил тогды ведь Дюку сыну Стёпанову.

Да примал он ету чярочьку едино́й рукой,

Выпивал он ету чярочьку на еди́ной дух;

Да вторую наливал ёму полтора ведра;

Принимал-то ету чярочьку едино́й рукой,

70 Выпивал он ети чярочьки на единой дух.

Хмелинушка в головы тогды росходиласе;

Он захвастал тогды своим широки́м двором

Да захвастал своею родной матушкой:

«Проживу я у вас во Киеви три годика,

75 Ише кажной день носить стану платьё сменноё».

Да нехто тогды по Дюки-то не ручяютце;

Говорят-то ведь Дюку сыну Стёпанову:

«Да засельшина, детина, деревеньшина!

Уж ты пьяной напилсэ да приросхвасталсэ».

80 Поручилсэ по Дюки-то государь-то да Илья Муромець;

А тогды отправили ко царству Дюкову

Описать ёго-то как именьицё.

Да как жили у Дюка-та ра́вно три года,

Описали одны они ку́знеци с банеми.

85 Розьсердилась тогды Дюкова-та матушка,

Отписала ведь князю Владимеру:

«Да вы продайте-тко Киёв со Церниговым,

Вы купите бумаг-то со чернилами, —

Вы тогда-то опишите моё именьицё.

90 Вы спустите тогды моёго цяда милого,

Да во свой-от спустите во широкой двор».

Отпустили тогды Дюка сына Стёпанова

Да во свой-то ёго да во широкой двор,

Ко своей-то родимой да как ко матушки.

На роду-ту Козарушка попорьтили,

Отец с матерью Петровиця не злю́били,

Отсылали Козарушка ко бабушки,

Да ко бабушки Петровиця к задво́рёнки,

5 Не велели корьмить хлебом круписцятым,

Не велели поить водой мёдо́выя;

Да велели корьмить хлебом гнилым жа всё

Да велели поить водой со ржавчинки.

Уж как тих рецей бабушка не варуёт;

10 Да корьмила Козарушка хлебом круписцятым

Да поила Петровиця водой мёдо́выя.

Ише стал наш Козарушко пети́, шти лет,

Ише стал-то по улочьки похаживать,

Ише с малыма ребятушками поигрывать.

15 Ёго дразьнят тут маленьки ребятушка:

«Не прямого ты отця, не пря́мой матушки;

Ишше всё ты ведь ходиш чюжой выблядок!»

Ишше как эти речи не в любви пришли.

Он которого ухватит как ведь за́ руку,

20 Оторвёт у того да он праву́ руку;

Он которого ухватит как ведь за́ ногу,

Оторвёт у того он праву́ ногу.

Ише сам пошол втипо́р да как ко бабушки,

Ише сам говорил ей таковы речи:

25 «Уж ты гой еси, бабушка-задво́рёнка!

Ты скажи-тко-се мне, да кто у мня отець ведь, мать:

Миня дразьнят тут маленьки ребятушка,

Да зовут-то меня всё как выблядком».

Говорила ёму бабушка-задворёнка:

30 «Уж ты вой еси, Козарушко Петровиць-от!

У тя отець ведь-то — Пётр да Коромы́словиць,

Ише матушка — Петрова-та молода жона».

Говорил-то Козарушко таковы речи:

«Уж ты вой еси, ты бабушка-задворёнка!

35 Напеки-тко-сё мне подорожьничков,

Уж ты дай мне шляпочьку ра́вно тридцеть пуд;

Уж ты дай-ко мне клю́чёчьку ра́вно сорок пуд».

Напекла ёму бабушка подорожьничьков,

Да дала ёму бабушка тут шляпочьку,

40 А дала ёму бабушка ведь ключёчьку;

Да пошол наш Козарушко искать батюшка.

Да приходит Козарушко в ту дере́вёнку;

Да играют на улоцьки маленьки ребятушка;

Он ведь спрашивал да как у маленьких ребятушок:

45 «Ише где-то Петрово как подворьицё?»

Отвели ёму ребятушка подворьицё.

Да скричял-то Козарушко громким голосом:

«Уж ты вой еси, Пётр да Коромысловиць!

Не бывало ли у тя да чядышко милоё

50 Ише на́ имя Козарушко Петровичь-от?»

Да избёнка у Петра вся пошаталасе,

Ставники́-ти[416] у ёго вси покосилисе.

Отвецял-то Пётр да Коромысловиць:

«Не бывало у нас тако́ чядо милоё».

55 Да ведь проць пошол Козарушко Петровиць-от;

Покатились по белу́ лицю горючи́ слёзы.

Да пошол-то Козарушко во чисто́ полё,

Розоставил бело́й шатёр поло́тьняной,

Да валилсэ он сам во бело́й шатёр.

60 Да выходит в полно́ць-ту из бела́ шатра;

Услыхал-то в чисто́м поли деветь го́лосов —

Там ведь плакала в чистом поли красна девиця:

«Да коса, ты коса, да моя русая!

Да плели тебя, коса, да на святой Руси,

65 Росплетут тебя, коса, да в проклято́й Литвы.

Кабы был у мня ведь брателко Козарушко,

Он не дал тут поганым тотарам-то на пору́ганьё».

Ише о́брал Козарушко бело́й шатёр,

Ише сам побежал-то да во чисто́ полё,

70 Он избил-то всих да семь[417] розбойников,

Ише отнял у их свою да как родну́ сёстру;

Ише сами пошли они ко батюшку,

Ко тому жо Петру-ту Коромыслову.

Приходят ко ёго-то да ко подворьицю;

75 Да скричял тогда Козарушко громким голосом:

«Уж ты вой еси, Пётр да Коромысловиць!

Не бывало ли у тя-то да цядо милоё

Ише на́ имя тут Марфушка, лебедь белая?»

Да выскакивал Пётр тогда на улицю

80 Со своей-то он да с молодой жоной:

«Да бывало у мня тако чядо милоё

Ише на́ имя тут Марфушка Петровна-та».

Ише брал он ведь Марфушку за праву́ руку

Да повёл-то ведь Марфуршку в свою горьницю,

85 Ише тут же пригласил да Козарушка Петровиця.

А на вёшной на празьничёк на Троицю

Нападала поро́шиця снежку белого.

А по той по порошици, по белу́ снежку́

Ише шло-прошло два брателка назва́ныя,

5 Два назва́ныя брателка, крестовыя:

Во перьвы́х-то шол Чюри́лушко Петровичь-от,

Во вторых-то шол Олёшенька Поповичь-от.

А Чюрилушко пошол-то де к широку́ двору,

Он колотитьце у серебряна колечушка.

10 Услыхала тут девушка-служаночька,

Да любимая Васильёва племе́нёнка;

Отпирала окошочька немножоцько,

Да сама говорила-то потихошенько:

«Ише хто у нас колотитьце у колечушка?»

15 Отьвечял ей Чюрилушко Петровичь-от:

«Уж ты вой еси, девушка-служаночька,

Да любима ты Васильёва племенёнка!

Дак у тя дома ли дедюшка родимыя?»

Отьвечяла ёму девушка-служаночька:

20 «У мня нету ведь дедюшки родимого:

Да ушол-то у мня дедюшка во Божью́ церькву

Да он четья́-то, пенья́ слушать церьковного,

Он того жа де звону-ту колокольнёго». —

«У тя дома ли де́динка родимая?»

25 Отвецяла[418] ёму девушка-служаночька:

«У мня дома тут дединка родимая:

Да злёжит у мня дединка в задьнёй горници». —

«Уж ты вой еси, девушка-служаночька!

Ты поди скажи дединки родимыя:

30 „Как пришол-то к тебе да небывалый гость

Дак ише на́ имя Чюрилушко Петровичь-от“.

Я ведь дам тебе, девушка, три денёжки,

Три денёжки-то дам да как три зо́лотых».

Побежала тут девушка в задьню горницю

35 Да сказала тут дединьки таковы речи:

«Уж вы вой еси, дединка родимая!

Да пришол-то какой-то к тебе-ка небывалый гость

Ише на́ имя Чюрилушко Петровичь-от».

Да скакала тогды дединка на резвы́ ножки,

40 А бежала тут дединка по новы́м сеням,

Как отпирала тут дединка сени на́ пяту,

А сама говорила-то таковы речи:

«Да не грело-то солнышко, не сьве́тило,

Да тепере праведи́мо-то высоко взошло!»

45 Да обнимала Чюрилушка за белу́ шею,

Понабрала она Чюрилушка за праву́ руку,

Повела она Чюрилушка в задьню горьницю,

Скинива́ла у Чюрилушка сибироцьку,

Скинивала у Чюрилушка сапожоцьки

50 Да валилась со Чюрилушком на кроватку спать.

Да Олёшенька пришол вти́пор во Божью́ ц́еркву́;

Он ведь крест-от кладёт да по-писа́ному,

Он поклон-от ведёт да по-учёному,[419]

Он ведь кланялсэ-то чюдным о́бразом,

55 Ишше в ли́шшецю-ту кланялсэ Василью Переме́тьёву.

Его спрашивали да попы, дьяконы:

«Ты какой-от идёшь да каким словёшь?» —

«Я слову-ту Олёшинькой Поповичём.

Нас ведь шло-прошло два брателка назва́ныя:

60 Во перьвы́х-то шол Чюрилушко Петровиць-от,

Во вторых-то шол я, Олёшенько Поповиць-от.

Как Чюрилушко пошол к Васильёву широку́ двору,

Да к Васильёвой ушол он к молодой жены;

Я Олёшенько пришол да во Божью́ церькву

65 Как четья́-та, пенья́ слушать церьковного,

Я того жа ведь слушать-то звону колокольнёго».

Ише брал-то Васюльюшко шляпочьку со спичечки,

Ише сам-то пошол да из Божё́й церьквы,

А повесил свою-ту буйну голову.

70 Он приходит к своёму-ту широку́ двору,

Он колотитьце за серебряно колечюшко.

Услыхала тогды девушка-служаноцька,

Да любимая Васильёва племе́нёнка,

А сама говорила-то таковы речи:

75 «Ише хто у нас колотитьце у колечюшка?»

Говорил-то ей дедюшка родимыя:

«Отпирай-ко ты, девушка-служаночька».

Да скакала тут девушка на резвы́ ножки,

Побежала тут девушка по новы́м сеня́м,

80 Отьпира тут девушка двери на́ пяту.

Говорил ведь дедюшка таковы речи:

«Уж ты вой еси, девушка-служаночька!

Ише хто-то ведь у нас есь небывалой гось?»

Отьвечяла ёму девушка-служаночька:

85 «Какой-то пришол Чюрилушко Петровичь-от,

Да ушол он ведь с дединкой в задьню горьницю».

Отьпирал тогды Васильюшко в горьници двери на́ пяту.

Завернула Чюрилушка во периночьку.

Говорил тогды Васильюшко таковы речи:

90 «Ише чья эта сибирочька на спичёчьки?»

Отвечяла ёго да молода жона:

«Уж как были тут бабушкины́ робятушка

Да оставили у мня эфту сибирочьку». —

«Ише чьи эти сапожочьки под кроваточькой?»

95 Отьвечяла ёго-то молода жона:

«Уж как были тут бабушкины робятушка

Да оставили сапожки-ти под кроваточькой».

Розьвернул тогды Васильюшко пиринушку, —

Да лёжит-то Чюрилушко Петровичь-от.

100 Он ведь выхватил свою-ту саблю вострую

Да отсек у Чюрила-та буйну голову.

Говорила Васильюшку молода жона:

«Соберём мы, Васильюшко, пир наве́сели,

Шьто уходил у мня Чюрилушка Петровичя».

105 Ишше со́брал Васильюшко пир наве́сели.

Наливала она им два стоканьчика,

Наливала она да зелья смёртного,

Подносила Васильюшку Переме́нтьёву,

А другой-от ведь девушки-служаночьки,

110 Да любимой-то Васильевой племе́нёнки.

Выпивали они-то да зельё смертноё;

Приходила им тут кончина[420] свету белого.

«Уж ты вой еси, Добрынюшка Микитичь-от!

У тибя, у Добрынюшки, рука лёкка́,

Да рука-та лёкка да как перо востро́.

Уж я буду-ту тебе, Добрынюшка, росказывать:

5 В перьву голову — Самсона ты Колыба́нова,

Втору голову — Дуная-та Пересла́вьёва,

В третью голову — Гаврюшу-ту Долгополого;

Да пиши-тко Луку Толстоременьника,

Да обе́х пиши с племе́ньником;

10 Уж ты Ро́шшу пиши-тко, Рошшиби колпак,

Рошшиби колпак пиши с племеньником,

Да двух братьицей пиши-тко-сь, да двух Збродовичей,

Да двух братьицей пиши-тко-се двух Поповиц́ей,

Да пиши-тко-се Потанюшку-ту Хро́мого,

15 Да пиши-тко-се Дюка сына Стёпанова,

Да пиши-тко-се Матьвеюшка Петровичя».[422]

Да собиралось тут бога́тырей тридц́еть без единого,

Да тридцятой — государь наш Илья Муромець.

Собираласе дружиночька, соро́к калик,

Уж как со́рок калик-то да со каликою.

Атаманом тут Касьян-то да сын Ивановиць,

Подъата́маньё Михайлушко Михайло́вичь-от.

5 Они клали таку заповедь великую:

«Ише хто-то из нас, братцы, заплуту́итьце,

Ише хто-то из нас, братцы, заворуитьце,

Ише хто-то из нас, братцы, за блудо́м пойдёт, —

Не ходить тогды ведь вам не под царской суд,

10 Не под царской-от суд да не под княжеской;

Ну такого чёловека судить своим судом:

Ише ясны-ти оци тянуть косиц́еми,

Да речистой-от язык тянуть те́менём,

Да ретивоё сердечюшко промежу́ плечи,

15 Да жегчи́ будём селитрушку на белы́х грудях,

Да отсе́кчи втепо́р да буйна голова,

Розьмётать ёго тело по чисту́ полю».

Они здраво[423] идут-то в полё чистоё;

Да пошли ети калики в Еруса́лим-град

20 Они Господу Богу-ту помолитисе,

Ко Господьнёму гробу-ту приложитисе,

Во Ердань-реки-то да окупатисе.

Им ведь стретилсэ Владимёр на чисто́м поли;

Скинива́ёт свою-ту шляпу пуховую:

25 «Уж вы здрастуйте, сорок калик со каликою!» —

«Уж ты здрастуй, наш Владимёр да стольнё-киеськой!»

Говорил-то им Владимёр да таковы речи:

«Уж вы вой еси, сорок калик со каликою!

Уж вы спойте-тко мне стих Еле́ньския —

30 Не слыхал-то я у вас стиху́ Еленьского».

Становилисе калики во единой круг,

Во единой круг калики-ти на зелёной луг,

Востры копьиця в земьлю-ту испоты́кали,

Они суночьки-котомочьки исповесили;

35 У их суночьки-котомочьки рыту бархату,

А подсуночьки у их-то де красного золота;

Да как запели калики-то стих Еленьския.

Уж как матушка сыра земьля потряхаласе;

Под Владимёром конь-от подтыкаитьце,

40 Да упал на коленки конь на сыру́ землю,

Да упал-то Владимёр-то со добра́ коня.

Говорил тогды Владимёр-от таковы речи:

«Уж вы сорок калик-то да со каликою!

Уж вам полно петь-то стих Еленьския;

45 Не могу-ту я у вас больше слушати».

Перестали калики петь стих Еленьския.

Да ставал тогда Владимёр на резвы́ ноги,

Ише сам говорил-то таковы речи:

«Да именья у мня в собой не случилосе,

50 Золотой-то казны при мне не пригодилосе;

Вы подите-тко-се да в крашон Киёв град,

Да к моей-то вы подите к молодой жоны

Ише на́ имя к Опраксеи-ти Королевисьни:

Она заплатит ведь вам за стих Еленьския».

55 Да пошли эфти калики в крашон Киев град;

Да приходят ко гривни-то княжене́рския,

Они просят тут милостину спасёную.

Увидала-то Опраксея Королевисьня,

Отпирала окошочька[424] немножочько

60 (Да сама говорила потихошенько),

Подала им ведь милостину спасёную.

Увидала ту прекрасного подата́манья

Ише на́ имя Михайлушка Михайло́вичя,

Да сама говорила-то таковы речи:

65 «Добро жаловать ко мне-ка хлеба-соли ись,

Хлеба-соли ко мне ись да вина с мёдом пить!»

Заходят калики во гривни-ти княженерския;

Да садила она за столы дубовыя,

Угошшала их да пивом пьяныя,

70 Пивом пьяным-то их да хлебом-солью жа.

Ише тут ити каликом начьле́говать;

Розьвела их калик вси во разны комнаты,

Да Михайлушка увела во свою спальную,

Да валила ёго на свою кроваточьку,

75 А сама говорила-то таковы речи:

«Уж ты вой еси, прекрасно ты подъата́маньё!

Сотворим мы с тобой любовь сердечьнюю».

Говорил ей прекрасно-то подата́маньё:

«Уж ты вой есь, Опраксея ты Королевисьня!

80 Мне нельзя сотворить любовь сердечьнюю:

У нас кла́дёна ведь заповедь великая:

Ишше хто-то из нас, братцы-то, заворуитьце,

Ишше хто-то из нас, братцы-то, заплуту́итьце,

Ишше хто-то из нас, братцы, за блудо́м пойдёт, —

85 Да не ходить тогды нам ведь не под царской суд,

Не под царской нам суд да не под княжеской;

Таково́го чёловека как судить своим судом:

Ише ясны-ти очи тянуть косичеми,

А речистой-от язык-от тянуть те́менём,

90 Да ретивоё сердечюшко промежу́ плечьми,

А жегчи́ будём селитру на белы́х грудях

Да отсекчи втипор-то да буйна голова,

Розьмётать-то ёго тело по чисту́ полю».

Проходила тогда ноченька осённая.

95 Ише про́спал Михайлушко до бела́ сьвета.

Да ставала дружиночька хоробрая,

Собиралась дружиночька во поход ити.

Понесла тут Опраксея ёго на сё́рдочьку;

Положила ёму в суночьку чашу зо́лоту,

100 Из которою Владимёр по приезди пьёт.

Да не знало прекрасно-то подъата́маньё

Ише на́ имя Михайлушко Михайло́вичь-от.

Да отправились калики-ты во чисто́ полё;

Она послала тут сзади Олёшеньку Поповичя:

105 «Настыги-тко сорок калик со каликою:

Они украли у мня чашу-ту как ведь зо́лоту,

Ис которой Владимёр-от на приезди пьёт».

Да поехал тут Олёшенька Поповичь-от

Да настыг-от сорок калик со каликою,

110 Закричял-то Олёшенька громким голосом:

«Уж вы стойте, сорок калик со каликою,

Уж вы воры, калики да перехожия!

Вы пошьто-то украли у нас-то да чяшу зо́лоту,

Ис которой-то Владимёр по приезди пьёт?»

115 Они сне́ли тут Олёшньку со добра́ коня,

Да подштанники[425] снели у Олёшеньки

Да насе́кли Олёши-ти ж... до́ красна.

Приежал-то Олёша в крашон Киев град,

Говорил-то Опраксеи-то Королевичьни:

120 «Они не́ отдали калики мне чяши золотой,

Да насекли мне ж...-ту они до́ красна».

Посылат она Добрынюшку Микитиця.

А настыг-то Добрынюшка на чисто́м поли.

Да на это Добрынюшка оче́сьлив был;

125 Ише сам говорил-то таковы речи:

«Уж вы сорок калик-то да со каликою!

Не попала ли вам чяша-та красна золота,

Ис которой Владимёр на приезди пьёт?»

Становилисе калики-ти во единой круг,

130 Во единой круг калики-ти на зелёной луг;

Они стали смотьрить во своих суночьках

Да нашли-то ведь чяшу как ведь зо́лоту

У прекрасного нашли-то да подъата́манья

Ише на́ имя Михайлушка Михайло́вичя.

135 Они отдали чяшу-ту красна золота

Молодыя Добрынюшки Микитичя.

Они стали судить Михайлушка своим судо́м:

Ише ясны-ти очи тянули косичеми,

Да ретиво-то сердечюшко промежу́ плечи,

140 А жогли́ они селитру на белы́х грудях,

Да отсекли у ёго-то да буйну голову,

Розьметали ёго тело-то по чисту́ полю,

Ише сами пошли-то во чисто́ полё.

Обвернулисе назад они, —

145 Да бежит-то Михайлушко Михайло́вич-от.

Ише зачели судить они по второй након:

Ясны-ти очи тянули косичеми,

Да речистой-от язык тянули те́менём,

Да ретивое сердечюшко промежу́ плечи,

150 А жогли они селитру на белы́х грудях,

Да отсекли втипо́р да буйну голову,

Ише тело розьметали-то по чисту́ полю,

Ише сами пошли поперёд-то по чисту полю.

Овернулисе назад они, —

155 Да бежит-то Михайлушко Михайло́вичь-от.

Ише сам он говорил им таковы речи:

«Уж ты вой еси, дружиночька, соро́к калик!

Вы напрасно меня-то как наказываите:

Я ночёвал-то у Опраксеи Королевичьни;

160 Увела-то она во свою спальницю,

Да валила меня на свою кроваточьку

Да сама говорила таковы речи:

„Уж ты вой еси, прекрасно ты подата́маньё!

Сотворим мы с тобой любовь сердечьнюю“.

165 А не согласилсэ я с ней сотворить любовь сердечьнюю,

Росказал свою заповедь великую,

Понесла она миня на сёрточьку,

Положила мне-ка чяшу во суночьку».

Да прошшалась с им дружиночка хоробрая,

170 Шьто «напрасно наказали мы два раза;

Мы не знали тоёго дела великаго».

Как отправились калики в Еруса́лим-град;

Они Господу Богу-ту помолилисе,

Во Ёрдани в реки́-ти да окупалисе,

175 Ко Господьнёму гробу-ту приложилисе.

Да к цёму де приутихло-то морё синёё,

Да к цёму де приуныли круты бережка,

Почёму де призасохли рецьки быстрыя,

Почёму не побежали ручьи мелкия? —

5 Потому де приутихло-то морё синёё,

Потому де приуныли-ты круты бережка,

Да потому не побежали ручьи мелкия,

Как представляитце цяриця-та благоверная;

Да сама-то царю она наказыват:

10 «Ты Грозён ты ведь царь Иван Васильёвиць!

Ты не будь-то грозён да до солдатушок,

А не будь ты ведь строг до малых деточёк.

Я ишше́-то накажу тибе наказ великия,

Я велик-от те наказ накажу, немалыя:

15 Не бери-тко-се ты замуж Марьи Берблю́ковны, —

А не будёт тебе Марьюшка молода жона,

Уж как будёт тебе Марьюшка зьмея лютая».

А представилась цариця-та благоверная.

Ише со́брал тут царь-от пир наве́сели;

20 Ише сам говорил-то да таковы реци:

«Уж я вывёл-то изменушку из Киева;

Привезу я ведь правдушку из чиста́ поля».[426]

Ише было у царя-то да цядо милоё,

Ише мило-то ведь чядышко одина́коё

25 Ише на́ имя Васильюшко Ивановиць;

Ише о́т роду Васильюшко было двадцеть лет.

Говорил-то Васильюшко таковы речи:

«Ты Гро́зён ты наш царь Иван Васильёвиць!

Уж ты вывёл ведь правдушку из Киёва;

30 Привезёшь ты изьменушку из чиста́ поля».

Розьсердилсэ Грозён царь Иван Васильёвиць

На своёго на чядышка на милого;

Приказал отьвезьти ёго во чисто́ полё

Да отсекци[427] ёго ведь как буйну голову,

35 Принести-то ёго голову на торе́лоцьки.

Отвели-то Васильюшка во чисто́ полё,

Шьтобы не видал Грозён царь Иван Васильёвиць.

Они при́брали поганого тотарина,

Шьто такой же ведь есь — Васильюшко сын Ивановиць,

40 Да отсекли у Васильюшка[428] буйну голову.

Да как поехал тут Грозён цярь Иван Васильёвиць,

Он поехал во то жо во чисто́ полё,

Да привёз он ведь Марьюшку Верблюковну,

Ише взял он за себя да обвинцялсэ.

45 Да у Марьюшки была-то да как родна́ сёстра.

Называлась она да муськи́м имено́м —

Кострюко́м Мастрюко́м сыном Ивановым;

Захотела она-то да как боротисе,

Да искала себе она поединшика;

50 Да нехто против ей да как не вы́скивалсэ.

Она много згубила народу-ту православного.

Да спокаелсэ Грозной царь Иван Васильёвиць,

А шьто взял-то ведь Марьюшку Верблюковну;

Он ведь спомнил наказ своей жоны благочесли́выя;

55 Пожалел тогды своего-та чяда милого

Ише на́ имя Васильюшка Иванова.

Да выходит тогды Потанюшка де Хроменькой.

Ише сам ведь говорил он таковы речи:

«Уж ты вой еси, Грозён царь Иван Васильёвичь!

60 Уж ты как мне прикажошь с ей поборотисе?»

Говорил-то Грозён царь Иван Васильёвичь:

«Уж ты вой еси, Потанюшка ты Хроменькой!

А борись-ко-се, Потанюшка, как Бох поможет тебе».

Да схватилсэ с Кострюко́м сыном Ивановым.

65 Он из платьиця-та ей да как повылупил

Да хребётну-ту костоцьку повыломил;

А упала Кострюк Мастрюк на сыру земьлю.

Тогды увидял Потанюшка ведь Хроменькой,

Шьто не мужик-то ведь есь, да как ведь водитьце.

70 Да со-с того со стыду она со великого

Затянулась она-то да под крылечюшко,

Ише где-ко собаки-ти как приносятце.

Росьсердиласе ее́-то сестра милая

Ише на́ имя-то Марья Верблюковна;

75 Побежала она ведь в задьню горьницю,

Надевала свою шляпу богатырьскую:

Ей подделали в шляпу-ту ведь ку́тило,[429]

Да надела на свою-ту буйну голову, —

Ише шляпа-та была да равно тридцеть пуд;

80 Ише тут она да закололасе.

Ише зра́довалсэ Грозён царь Иван Васильёвичь,

Ишше сам он говорил-то таковы речи:

«Охте-те-мни-чки-то мне тошнёхонько!

Уходил я своёго-то чяда милого

85 Ише на́ имя Васильюшка Ивановичя!»

Привели к ёму Васильюшка Иванова,

Ише сами говорили да таковы речи:

«Ты Грозён ты наш Иван Васильёвиць!

Мы отсекли у тотарина буйну голову,

90 Принесли тогды к тебе-ка на торелочьки;

Пожалели мы Васильюшка Иванова».