Во граде Киеве бысть при старосте, при великом князе Манамахе Владимировиче, был богатырь стар добре, больши ему девяноста лет. Да охочь был до потехи кречатные, не покинул он потехи и до старости. Лучилось ему выехат с красным кречятом на празник на усекновения чесныя |5| главы Ивана Предотечи. И не доежаючи быст[р]а Непра Слаутича, наехал на малой заводи многия лебеди. И богатыр тому учал дивитися: «На той на малой заводе не наеживал я ни гусей, ни утя, ан нынеча вижу многия лебеди: ай все то недаром. Поеду, поеду, посмотрю быстра Непра Слаутича».

|10| И приежает Сухан ко быстру Непру Слаутичу: ужь Непр река смешалас з желты пески. И Сухан стал задумался. Ажно по заречью едит человек, а волочит за собою копье с прапором, да вопит громко голосом: «Ой еси, Сухан Далматьевичь! Ты славен в Киеве велик богатыр, а по ся мест не ведаешь, уж тому девятой день как перевозитца через быстрой |15| Непр царь Азбук Тавруевичь, а с ним 70 царевичей, а со всяким царевичем по семидесяти по две тысячи. В правой руке и в левой, и сторожей во полку не успел сметить. Добре с ним людей много, бес числа. И наши прародители тем царем служивали, и царьские приходы весно чинили, и вам, богатырем, в Киеве было ведомо». Да молъвил слово и поехал прочь.

|20| И Сухан стал, закручинился, и мечет кречета с руки далече, и рукавицу о землю бросает. Не до потехи стало Сухану кречатные, стало до дела государева: «По грехам есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне и никова ратнова оружия. Поехат мне х Киеву для ратнова оружия, — и богатырей в Киеве умножилос, и в правосте своей под старость |25| не прослыт сиротиною». И поехал Сухан ко дуброве зеленой, и наехал сыр зелен падубок, да вырвал ево и с кореньем, да едет с ним, не очищаючи.

И как выезжает из добровы зеленые, — а не белое каменье на горах белеютца, белеютца доспехи их во всех полках. А не как богатырь людей сметити. Учал богатыр богу молитися: «О, царице богородице! Утоли |30| стремление безумное, смири серце нечестивое. Похваляся бусуръманин горд, пошел пленить землю Рускую, разорить веру крестьянскую, разрушить церкви божии, осквернити место чюдотворное! О, царице богородице! По грехам есми запросто выехал, саадака и сабли нет на мне, никакова ратнова орушия. Только у меня сыр зелен падубок, и того мне очистит |35| нечем». Учал богатыр плакати и горячи слезы ронит.

Загаркал, напустил на них. Свищет падубок в руке богатырской, ломаются древа копе-копейные, щеплются щиты татарские, валяются шеломы и з головами тарскими. И учали татаровя острог ставить, одернулися телегами ординскими. А говорит Сухан Дамантьевичь: «Которые татаровя |40| на Руси не бывали, те про Сухана не ведают, и оне у товарищев своих слыхали в ордах смолода. А ныне оне со мною оне без городу не умеют битися!» Кольнул Сухан под собою коня острогами булатными, кон ево скочил через телелеги ордынские, стал середи острогу татарскова. И Сухан бьет татар падубком на все четыре стороны. Куда Суханан ни оборотится, |45| тут татар костры лежат. Тех татар всех побил.

Да едет Сухан ко бысту Непру Слаутичю на берег, да вопит громко голосом: «Царь Азбук Товруевич! Вели меня подождати малехонко, яз тебе из Киева вывезу поминки многия от царя и великаго князя Владимера, и всем твоим князьям, и татаровям, и мурзам, и улановям без |50| выбору. По грехом есми запросто выехал. У падубка коренье обломалося, одно лиш осталос обломчишко». Да молвил слово, поплыл за быстрый Непр.

Царь Азбук, видя свою неминучюю, убить богатыря нечим, велел зарядить три порога, а в пороге по рогатине. И Сухан переплыл через |55| быстрой Непр, не переехал скоро с обломчишком на берег. И татаровя ис по[ро]ка стрелили да грешили, из другова стрелили — грешили, из третева ст[р]елили — убили богатыря против серца богатырскова, отрезали коренье сердечное. И богатыр забыл рану смертную, загаркал, напустил, дай тех побил всех татар.

|60| И богатыр узнал рану смертную, учал борзо спешит ко граду... узрел на Сухане рану смертную и послал по лекари многия, и у Софеи велел молебны петь за Суханово здоровье. И учал государь Сухана жаловат своим жалованым словом: «Сколько тебе, Суханушъко, городов и вотчин надобе, тем тебе пожалую за твою великую службу». И Сухан государю |65| бьет челом: «Дошло, государь, не до городов, ни до вотчин. Дай, государь, холопу жалованное слово и прошение». Последней молвил слово, в том часу и умолкнул.

Не злата труба вострубила, восплакала мат Суханова: «Хотя тебя, Суханушко, звали бражником и охочь был пропиватися, а ныне ты над |70| собою, видишь, совершенье учинил. Не о том я плачю, что вижу тебя смертнаго, плачу я о твоем доротъцве по истинной храбрости, что еси дорос человечества, умер на службе государеве». И отнесла ево в пещеру каменну. Тут тебе, Суханушко, смертный живот вовеки.