Четвертое качество хорошего благовестника для мирских людей — это умение представить Евангелие на доступном, повседневном, привычном для них языке. Существует язык, привычный для каждого, — тот, на котором пишутся статьи в популярных газетах и журналах. Эти средства массовой информации задействуют от восьми до десяти тысяч слов, понятных практически каждому человеку. Тогда как мы, адвентисты, очень часто говорим на своем собственном, церковном «жаргоне», понятном только нам самим.

Адвентисты, получившие образование и работающие в офисах, знают, как говорить с мирскими людьми на одном языке. Однако этот язык мы оставляем для мирской части своей жизни, а когда мы хотим выразить свои духовные нужды и переживания, то переключаемся на другое «наречие». Мы описываем нашу духовную жизнь такими словами, как «оправдание» и «освящение». Мы «видим свет». Мы знаем о «закрытии двери благодати» и «времени скорби».

Все эти понятия полезны и важны. Но они не несут в себе никакого смысла для тех, кто вырос вне адвентизма. Чтобы адвентизм был понятен для секулярных модернистов и постмодернистов, его нужно «перевести» на повседневный язык. И это не просто. Мы должны побуждать друг друга выражать свои чувства на повседневном языке даже в стенах церкви. И тогда мы не будем испытывать затруднений, благовествуя вне церковных стен обычным людям.

В свою бытность пастором в Нью–Йорке, одной из интеллектуальных столиц секулярного мира, я изо всех сил старался составлять свои проповеди так, чтобы они были понятны обычному человеку с улицы. В ходе подготовки я спрашивал себя на каждом шагу: «Поймет ли эту фразу человек, зашедший к нам в церковь "на огонек"? Как сделать ее по возможности ясной и понятной без ущерба для ее содержания?» Я постепенно выучился говорить о сложных вещах, не прибегая к сложному языку. И далось мне это совсем не просто.

Я с болью вспоминаю одну супружескую пару, которая ходила ко мне в церковь, когда я еще только учился говорить простым языком. Я как–то приготовил проповедь «специально для них». Не прошло и десяти минут, как я понял: все, что я говорю, не имеет для них никакого смысла. Они просто не понимают, о чем речь, а я впал в отчаяние, потому что не знал, как исправить положение. Больше они в церковь не приходили. У меня ушло несколько лет, пока я научился говорить на общепринятом языке, и еще несколько лет на то, чтобы превозмочь влияние моей докторской степени на мой вокабуляр. Чем лучше мы владеем обычным, повседневным языком, тем шире будет влияние, которое мы сможем оказать на «разномастную» аудиторию.