Постмодернистам свойственна удивительная терпимость к инаковыглядящим, инакомыслящим, инакодействующим и просто чем–то отличающимся от них людям. Однажды мы с женой (кто из нас точно не помню) неосторожно пошутили насчет гомосексуалистов. Моя старшая дочь тут же вспыхнула: «Нельзя так говорить! Даже если вам не нравится, как они себя ведут, они все равно люди, и к ним нужно относиться с уважением!» Я проникся гордостью за нее в тот момент. Она была преисполнена решимости не допустить, чтобы в ее отношении к людям была какая–то предвзятость. И ее гневная реплика вполне типична для многих представителей ее поколения.

Движущие силы, стоящие за постмодернистской терпимостью, — это глобализация и урбанизация. Модернизм сделал возможным возникновение огромных городов — центров промышленности и торговли. Эти мегаполисы, уровень жизни в них и рабочие места, которые они предлагали, как магнитом тянули к себе людей со всех уголков света. Эти глобальные «плавильные котлы» стали средой, в которой пришлось соприкасаться друг с другом людям с разным цветом кожи и верованиями, из разных народов и культур.

Поначалу такое сожительство приводило к серьезному напряжению, однако затем большинство людей поняли, что совместная жизнь обязывает их уважать друг друга и прислушиваться друг к другу. Поэтому постмодернисты выросли в среде, где разнообразие считалось нормой, а терпимость — наилучшим способом существования в этой среде. Такое общемировое явление, как смешение различных народностей в больших городах, указывает на то, что постмодернистское состояние тоже становится общемировым явлением, даже в тех регионах, где модернизм так и не успел серьезно укорениться.

Когда я писал свою докторскую диссертацию, интеллектуальная атмосфера в богословских сообществах была гораздо сильнее стеснена определенными рамками, чем сейчас. Можно было читать научные доклады и делать содержательные комментарии только в строгих рамках модернистского библейского критицизма. Люди излагали свои взгляды на библейский мир с большой долей уверенности в своей правоте. Любая неопределенность облекалась в научную терминологию и заумный язык. Большинство адвентистских богословов чувствовали себя как чужаки в незнакомой стране.

Однако лет двадцать назад мне довелось прослушать серию докладов по Книге Откровение. Один из них был написан на крайне сложном языке, насыщенном эзотерической терминологией. Честно говоря, я так и не понял, о чем вел речь автор, но и задавать вопросы и выставлять себя невеждой мне тоже не хотелось. Поэтому я был поражен, когда другой богослов начал обсуждение представленной работы со следующего замечания: «Я почти ничего не понял из того, о чем он говорил, но, основываясь на том, что мне все–таки удалось понять, вот что мне хотелось бы сказать».

Тогда я впервые ощутил, что грядут перемены. С тех пор богословское академическое сообщество стало гораздо более открытым для широкого спектра взглядов, включая адвентистские. Терпимость и открытость, свойственные постмодернизму, дают адвентистским богословам возможность поделиться своими уникальными адвентистскими воззрениями с остальными. И такой обмен идеями и мнениями полезен для всех. Я думаю, что эта терпимость появилась тоже не без Божьего участия.