Нельзя сказать, что дежурство в цирке доставляло Горшкову много хлопот.

Другой милиционер на его месте радовался бы.

Но так как Горшков цирка не любил, то пребывание в нём воспринимал как муку и наказание.

Здесь всё его раздражало и даже пугало. Горшков чувствовал, что почти на каждом шагу притаилось что-то.

Что? Беда? Опасность? Или просто подвох?

Он не мог смотреть на очереди у касс. Зато все, кому не досталось билета на сегодня, с завистью поглядывали на Горшкова: вот, мол, счастливчик – он-то посмотрит представление.

И я не берусь описывать состояние бедного милиционера, когда он узнал, что сегодня в цирк придёт с супругой сам товарищ майор из уголовного розыска. Тут Горшков вспомнил все неудачи своей жизни и особенно то, что его не берут работать в уголовный розыск.

В шапито направили – на посмешище!

И Горшков решил ни в коем случае не показываться на глаза товарищу майору с его супругой.

Чтоб не видел товарищ майор его позора!

В довершение всего Хлоп-Хлоп стащил у Горшкова фуражку. Поймать мартыша не успели.

А он повесил фуражку под самым куполом, уселся на трапецию и даже там ухитрился сам себе поаплодировать.

Горшков яростно засвистел в свисток, но это только развеселило Хлоп-Хлопа. Он послал милиционеру воздушный поцелуй и напялил фуражку на свою голову, которую считал очень умной.

– Не обращайте на него внимания, – посоветовали рабочие, – поиграет и отдаст. Или случайно выронит.

Но милиционер без фуражки – не милиционер, и Горшков крикнул:

– Прекратить безобразие! Отдать мне головной убор!

Мартыш показал ему язык, и Горшков отправился к Эдуарду Ивановичу.

Тот посоветовал:

– Скажите ему: «Ай-я-яй». Ему станет стыдно, и…

– Вам должно быть стыдно, гражданин с группой дрессированных львов и мартышкой! – почти крикнул разгневанный Горшков. – Если мартышка не понимает, то вы-то должны понимать, что…

– Скажите ему «ай-я-яй», – спокойно посоветовал укротитель.

Мысленно ругая цирк, циркачей, всех зверей и всех укротителей, а может быть, и проклиная их, Горшков вернулся на манеж и прогремел:

– Ай-я-яй!

Мартыш виновато запищал и бросил фуражку вниз.

«Соображает, – подумал милиционер. – Животное, а сообразило!»

Он отряхнул фуражку, водрузил её на голову и немного успокоился. Однако про себя он отметил, что бдительность надо усилить раза в два с половиной, иначе любая мартышка лишит твой мундир чести.

И только успел он об этом подумать, как сзади грохнул выстрел. Мгновенно пригнувшись, Горшков резко обернулся, чтобы броситься вперёд…

– Что-то у меня с пистолетом неладное, – сказал Григорий Васильевич, – осечки даёт. Не поможете?

– Помочь можно, – передохнув, ответил Горшков. – Но вы больше без предупреждения выстрелы не производите.

– Это ещё ничего. – Григорий Васильевич усмехнулся. – Во время своего номера я из пушки бабахаю. Смотреть придёте?

– Я здесь не фокусы смотреть поставлен, – ответил Горшков, – а охранять порядок. Одним глазом, конечно, взгляну. Вы учтите, что сегодня на вас смотреть товарищ майор с супругой придут. Не подкачайте.

– Постараемся. Но если ещё и вы смотреть будете, то сил не пожалеем! – И, рассмеявшись, Григорий Васильевич ушёл.

А Горшков вышел на улицу и поморщился: у касс толпился народ.