Первыми активно заговорили пулеметы, до этого только лениво выплевывающие прицельные, не слишком частые и не особенно длинные очереди. Очень быстро к ним присоединились автоматы бойцов роты и снайперские винтовки. Изредка звучно подавал голос «Корд».

Разрыв в бандитской колонне образовался сразу и резко расширялся. Появилась даже угроза того, что если обрушение карниза и произойдет, то никого не сумеет накрыть.

Поэтому командир роты дал новое распоряжение:

– Активный обстрел прекратить! Постреливать лишь изредка, как будто от нечего делать. Лениво, но прицельно.

«Разве можно было бы дать такую команду раньше, когда внутри роты приходилось объясняться знаками! Все-таки гарнитура связи – дело великое», – отметил старший лейтенант достижения военной науки.

Бандиты отстреливались, но не видели перед собой противника, ведущего по ним прицельный огонь. Спецназовцы укрывались в окопах. Попробуй отличить от камня шлем, обтянутый камуфлированной тканью, да еще и издали. Не стрелять же по всем подряд камням. На это и патронов не напасешься.

Глушители автоматов спецназа при этом со своей работой справлялись на отлично. Щелчки затворов сливались воедино, создавали фоновый металлический шум, происхождение которого оставалось непонятным для непосвященного человека. Словно бы где-то рядом проходила железная дорога, по которой на высокой скорости следовал чрезвычайно длинный грузовой состав, и колесные пары постукивали на стыках рельсов. Этот общий звук не выдавал каждого отдельного стрелка, не показывал его местонахождение. Поэтому бандитам было непонятно, куда им стрелять. Они посылали пули просто в гребень.

Миномет ухнул громкоголосым лесным филином. Мина пролетела опять не над головой старшего лейтенанта, а левее. Почти одновременно с потрескиванием, вся окутанная дымом, ринулась вперед ракета «Вампира». Прицел гранатометчик Золотухин выдержал правильный. Ракета ударила в самый край карниза и заставила его вздрогнуть.

Бандиты, находившиеся внизу, вероятно, испытали далеко не самые приятные минуты в своей жизни. Сверху на них посыпались осколки камня и земля.

Мина снова, как и при пристрелочном выстреле, попала сверху в основание природного сооружения, в место соединения скалы с хребтом. Наверное, повторить такой выстрел было сложно прежде всего потому, что миномет при выстреле сильно подпрыгивает и меняет свое положение. Но расчету во главе с лейтенантом Котенковым удалось это сделать. Вторая мина легла точно туда же, куда и первая.

Бинокль, который старший лейтенант не выпускал из рук, показал, что по карнизу протянулась не особо широкая, однако все же заметная трещина. Бандиты снизу, конечно же, не видели ее, но поняли замысел командира роты. Колонна ускорила передвижение, перешла с быстрого шага на бег.

По сути дела это уже была и не колонна вовсе, хотя и в цепь она не вытянулась. Теперь командир разведывательной роты видел перед собой просто толпу. Каждый бандит в ней стремился обогнать другого, идущего впереди, тем самым спастись самому, не думая о тех, кто отстанет.

Старший лейтенант даже удивился такому порядку атаки. Вроде бы эти бандиты имели немалый боевой опыт. По крайней мере, именно так предупреждали Собакина в штабе отряда перед отправкой на операцию.

В реальности же боевики ничего подобного не продемонстрировали ни во время первой атаки, когда банда уже почти добилась своего и внезапно отступила, ни во время второй. Если бы бандиты вытянулись вдоль линии спецназа несколькими собственными, пусть даже на одном из флангов, то создали бы преимущество в огневой мощи. Однако пока они даже не видели, куда им необходимо стрелять и откуда ведется огонь по ним.

Конечно, боевики заметили, откуда раздался выстрел из «РПГ‑29». Теперь они активно обстреливали окоп младшего сержанта Золотухина, не давали ему высунуться, посмотреть в свою сторону, голову поднять. Бандиты опасались, что следующий его выстрел будет осколочно-фугасным, направленным на них. Каждый из них, как человеку и положено, был уверен в том, что стрелять Золотухин будет именно в то место, где находится как раз он. Отсюда становится понятным желание каждого боевика выпустить из своего ствола как можно больше пуль, чтобы соблюсти собственную явную или даже предполагаемую безопасность.

Между тем время уже приближалось к вечеру, и вскоре должны были подступить короткие горные сумерки. После этого наступит и черная темнота, свойственная ночным ущельям, куда проникает мало света луны и звезд.

Скорее всего, бандиты не знали, что прицелы на автоматах военных разведчиков и пограничников являются не просто оптическими, но еще и тепловизионными. Они будут показывать боевиков и вообще все биологически активные объекты и в темноте, чем создадут бойцам роты значительное преимущество в бою.

Это незнание, похоже, заставляло бандитов не сильно торопиться. Они словно бы сами с нетерпением ждали темноты, надеясь, что она их надежно прикроет. Но пока еще было светло, и старший лейтенант Собакин думал прикрыть часть банды совсем другим образом.

На карниз, заставляя его сильно содрогаться всем каменным телом, легли одна за другой еще три мины. Судя по времени между выстрелами, работал только один миномет, который уже был точно наведен на цель.

– Золотухин! – позвал старший лейтенант.

– Я, командир! – отозвался младший сержант.

– Ты в состоянии сделать еще два выстрела?

– Меня так плотно в окоп вогнали, что голову поднять невозможно. Я уже пытался, пули по шлему в двух местах чиркнули. До сих пор звон в голове стоит.

Тут старший лейтенант внезапно осознал, что боль в его собственной голове мешает ему думать и даже говорить.

Он некоторое время молчал, чем вызвал беспокойство младшего сержанта, который позвал его обеспокоенным голосом:

– Командир! Товарищ старший лейтенант!

– Здесь я, – наконец-то отозвался Собакин. – От шальных пуль прячусь.

Он вдруг понял, что забыл, что собирался сказать гранатометчику.

Старший лейтенант с трудом сформулировал новый, как ему думалось, вопрос, хотя тот и был тем самым, который он думал раньше задать Золотухину:

– А выбраться из окопа, не попадая под обстрел, можешь?

– Без проблем. У меня лаз позади, на другую сторону склона смотрит.

– Переберись на три-четыре окопа ближе к левому флангу и стреляй оттуда. Цель прежняя. Потом еще ближе, но уже на пять-шесть окопов. Предупреди бойцов, которые в этих окопах сидят, что будет массированный обстрел. Чтобы они не сильно высовывались.

– Понял. Работаю, товарищ старший лейтенант. Бери выстрелы, пошли. – Последние слова Золотухина, разумеется, относились ко второму номеру гранатометного расчета, который обычно и носил за младшим сержантом рюкзак с гранатами и ракетами.

Собакин высунулся из своего окопа совсем немного, только чтобы посмотреть, как на бруствер чужого окопа ляжет большая туба «Вампира». Командир роты просто желал увидеть сам момент выстрела и оценить, насколько место, с которого работал гранатометчик, становится заметным.

Тут сразу несколько пуль одной и той же, похоже, очереди ударили по шлему. Они добавили к привычной головной боли новую, которая первую не выбила, но наделила ее неведомой силой, да такой, что старшему лейтенанту захотелось застонать.

Он вообще-то от природы был человеком терпеливым, всегда считал, что является носителем низкого порога чувствительности, то есть умеет переносить боль без труда. Старший лейтенант никогда себя не жалел. Ни в боевой обстановке, ни на тренировках, когда нагрузки давались на грани того, что может человек перенести, но всегда вдвое, а то и втрое большие, чем в реальном бою. Ни стона, ни жалобы от него никто и никогда не слышал.

Но сейчас ему так захотелось застонать, что он легко убедил себя в том, что после этого боль станет переноситься намного легче. Собакин нажал на кнопку КРУСа, полностью отключился от связи во всех ее проявлениях и застонал в голос. Но еще на середине этого стона он понял, что сам звук страдающего человека и боль в голове и в шее никак не связаны. Стон ему нисколько не помогал.

Старший лейтенант остановил себя и тут же включил КРУС, чтобы ни на секунду не терять нить боя. Он вдруг понял, что сидит на дне окопа, вырытого им собственноручно несколько часов назад. Самого момента, когда он сел на каменистую землю, Собакин не помнил. Видимо, он начал садиться, когда в шлем ударила первая пуля.

Собакин снял шлем с головы и осмотрел его. Шлем оставался целым, только тряпичная камуфлированная обшивка была порвана пулями чуть позади виска и еще в двух местах на темени. Окажись старший лейтенант без шлема, не сносить бы ему головы.

«Вот урок любителям бандан, – подумал командир разведывательной роты. – Надо будет после боя, если, конечно, я останусь жив, показать солдатам свой шлем и объяснить ситуацию. А звон в ушах? Был ли он?»

Ему вспомнились слова младшего сержанта Золотухина, которому в шлем попали две пули. У того в ушах стоял звон. Сказано это было не для красного словца. Собакин много раз слышал подобное и от других бойцов, кому посчастливилось испытать шлем автоматной пулей.

Но вот сам старший лейтенант никакого звона не ощущал и не запомнил. Хотя вполне можно было допустить, что он попросту не слышал его из-за жуткой головной боли. Да еще сами удары пуль ее добавили. Что против этой боли какой-то звон в ушах! Тем более что они, уши, прикрыты наушниками.

Это напомнило Собакину еще об одной вещи. Микрофон на шлеме находится снаружи. Он должен был уловить удары пуль в шлем. Они попросту не могли быть беззвучными. Микрофон обязан был передать их в наушники, причем с повышенной громкостью, как и все остальное. Наверное, так оно и было, потому что сам микрофон Собакин не выключал. Однако боль и эти звуки тоже услышать не дала. По крайней мере она не позволила обратить на них внимание, хотя ухо их наверняка уловило.

«Нет, – понял командир роты. – Оставлять это во взвешенном состоянии никак нельзя. Так я могу и бойцов роты в какой-то момент подвести. Значит, мне следует обращаться в санитарную часть, ложиться в госпиталь.

Но к чему это может привести? Меня, естественно, спишут из армии по инвалидности и оставят жить с этой болью. Даже не жить, а доживать то, что мне осталось. Это, конечно, не так уж и много, но постоянно терпеть боль сложно, почти невыносимо. Я этого не хочу.

Выход из этого положения есть. Он называется эвтаназией. Но она в нашем государстве запрещена.

Есть еще один вариант – самоубийство. Но в этом случае мои жена и малолетняя дочь окажутся без средств к существованию. Если военнослужащий совершил самоубийство, то его семье не положены никакие выплаты за потерю кормильца, в том числе и получение военной страховки.

А ведь деньги в семье получаю только я. При постоянных переездах из одного военного городка в другой жена так и не смогла устроиться работать, хотя имеет вполне ходовую гражданскую профессию – экономиста.

Погибнуть в бою я не боюсь. Тогда моей семье будет положена пенсия по потере кормильца. Жена и дочь не останутся ни с чем. Это будет совсем не самоубийство, после которого пенсия семье не начисляется.

Возможно, это один из вполне приемлемых для меня вариантов эвтаназии. Все зависит оттого, как именно я погибну».

А бой тем временем не утихал. Миномет свое дело делал. Мины неуклонно попадали почти в одно и то же место, по крайней мере ложились рядом и, вне всякого сомнения, скалу разрушали.

Бандиты по-прежнему продвигались вперед и отплевывались неприцельными автоматными очередями. Но стволов у них было такое большое количество, что эти очереди звучали безостановочно. При этом боевики часто задирали головы и опасливо посматривали вверх.

Карниз грозился обрушиться, создать мощный камнепад. Это вселяло в противника немалый страх. Такая участь бандитов совершенно не устраивала. Они шли вперед с намерением нести смерть и страх в российские регионы и понимали, что погибнуть могут в любом бою. Это непременно произойдет раньше или позже. Но боевики еще не пробились в относительно густонаселенные районы, куда так стремились. Полечь раньше времени эти негодяи не желали, тем более вот так, под камнепадом, который мог накрыть их в любую секунду. Чувство самосохранения было сильнее желания стать мучеником идеи, которую им внушили.

Замигала лампочка на КРУСе. Старшего лейтенанта Собакина кто-то вызывал на дальнюю связь. Виктор Алексеевич нажал нужную кнопку.

– Старлей, тебя опять майор Венедиктов беспокоит. Начштаба желает с тобой поговорить, если можешь.

– Могу, только по-быстрому. У меня тут встречного боя пока нет.

– Соединяю, – сказал дежурный офицер узла связи.

– Здравия желаю, товарищ майор! – не дожидаясь, когда Крашенинников заговорит первым, сразу сказал Собакин в тишину.

– Здравствуй, Виктор Алексеевич. Как там у тебя? Жарко, наверное? Не сильно вспотел? Слишком много бандитов на твою неполную роту. Доложи обстановку.

– Первую атаку, лобовую, мы отбили удачно. У главного эмира нервы не выдержали. Он дал приказ отступить. А то пришлось бы малые саперные лопатки в дело пустить. Уже все к рукопашной шло. Мы приготовились. Но не довелось. Звезды, похоже, не так встали. Сейчас бандиты наступают по флангу. Там есть возможность за скалы прятаться. Мы пытаемся на них карниз с хребта обрушить. Бьем и минометом, и «Вампиром». Похоже, что получится. Тогда сразу пятую часть банды уничтожить надеюсь. Что там, товарищ майор, с подкреплением? Мне хотя бы пару взводов в помощь.

– Нет пока ничего на подхвате. Я даже в Моздокскую бригаду звонил, но они уже роту отправили в Нальчик, нашим в помощь, тоже по моей просьбе. Да и своя служба у них нисколько не хуже нашей. Продыху нет. Ни одного свободного подразделения они не имеют. Так что до утра рассчитывай только на свои силы. Как, кстати, там погранцы? Помощь от них есть?

– Они пока свою позицию не покидают. Когда бандиты отошли после первой атаки, погранцы отстреляли значительную их часть. Банда, по сути дела, застряла между двух огней. И спереди по ним стреляют, и сзади. Но лучше бы пограничники людьми мне помогли. Хотя бы взвод подбросили. Это было бы куда существеннее, чем обстрел бандитских тылов.

– Сейчас это сделать, думается мне, будет сложно. Но я позвоню в управление погранвойск. С наступлением темноты какие-то маневры, особенно у вас, в ущельях, станут возможными. Что-нибудь сообща придумаем. А ты уверен, что бандиты в обратную сторону не повернут? Они же могут и погранцов атаковать, чтобы хоть от одной из напастей избавиться.

– Едва ли, товарищ майор. Они в глубину России рвутся. Им дорога только вперед прописана. Пока боевики попыток атаки на «Сигму» не предпринимали. Даже отстреливались они как-то вяло. Практически только для порядка.

– Кто «Сигмой» руководит? Толковый офицер?

– Майор Феофилактов. Мне кажется, что толковый. Дело свое вроде бы неплохо знает.

– Может, мне стоит с ним напрямую поговорить относительно выделения тебе подкрепления? Прямая связь с майором у меня есть. Хотя я незнаком с ним лично.

– Я не знаю, как лучше. Если их управление решит, то оно в состоянии просто отдать приказ. А сам Феофилактов может своих людей пожалеть. Но у него оборона в две линии. Силы в запасе есть. Он должен понимать, что если нас уничтожат, то ему здесь ловить будет нечего. Как хотите, товарищ майор. Я затрудняюсь дать совет.

– Ладно. Я подумаю. Будет решение – сообщу. Конец связи.

– Конец связи, товарищ майор.

Едва старший лейтенант Собакин включил внутреннюю связь, как к нему обратился командир «Сигмы»:

– Старлей, я тут посчитал свои возможности. Бандитов уже значительно меньше осталось, чем изначально было. Если они на нас повернут, то мы сможем их остановить и одной линией обороны. Во второй у меня четыре взвода. С наступлением темноты, если банда опять на правом фланге сконцентрируется, я слева пошлю к тебе пару взводов. Тебе есть где их разместить?

– Есть, товарищ майор. Будем только рады такой помощи. Только ваш правый фланг, это наш левый. В остальном все в порядке. Есть только опасения, что если мы на своем левом фланге козырек обрушим бандитам на головы, то им и здесь прятаться будет негде. Тогда они по фронту рассредоточатся. А это обрушение совершенно необходимо. Оно пятую часть банды накроет.

– Ничего. Пусть и фронт развернут. Тогда мои взводы будут просто прорываться через цепь боевиков. У меня ребята обстрелянные.

– Добро, товарищ майор. Мы как раз обсуждали вопрос с подкреплением с нашим начальником штаба. У него под рукой ни единого подразделения нет, послать сюда некого даже из Моздокской бригады. Все уже пристроены на различных операциях. Но я ему сообщу, что вопрос решился.

– Хорошо. Сообщай. Потом меня вызови. У меня есть интересное сообщение от нашей разведки. Я запрашивал управление погранвойск. Они отметили странный маршрут банды по территории Грузии. Но это только предположения. Делай дело, потом поговорим.

Старший лейтенант Собакин снова вызвал на связь майора Крашенинникова и сказал:

– Товарищ майор, вопрос с подкреплением решился. Феофилактов сам предложил с наступлением темноты прислать мне целых два взвода.

– Ну вот, а ты говорил, что он может пожадничать, своих людей пожалеет.

– Беру свои слова назад, товарищ майор.

– А я только собрался с их управлением говорить. Но теперь и надобности в этом нет.

– Так точно, товарищ майор. Надобности нет. Только у меня есть собственный вопрос. Бандиты несут на носилках какой-то контейнер, который сопровождал откровенный то ли европеец, то ли американец. Короче говоря, обыкновенный блондин. Не знаете, что может быть в этом контейнере? Они его с собой даже в атаку тащат.

– Не знаю. Но стрелять в контейнер не рекомендую. А этого американца или европейца лучше ликвидировать.

– Уже, товарищ майор.

– Что уже?

– Мой снайпер уже сделал из одного американца двух. Пулей разрубил на части. Винтовка у него такая, что позволяет это делать. Калибр самый подходящий.

– Это, как я понимаю, прапорщик Затулько отличился?

– Он самый и есть, товарищ майор. Но в контейнер прапорщик стрелять не стал из опасения, что там может оказаться что-то радиоактивное.

– Грязная атомная бомба?

– Что-то типа того.

– Прапорщик поступил мудро. Не разрешай никому стрелять в контейнер. Бандиты, видимо, пытаются доставить его в густонаселенные районы. Хорошо было бы захватить эту штуковину, если возможность представится.

– Пока не до жиру, товарищ майор. Как говорится, быть бы живу.

– Старлей. Это не приказ, а всего лишь пожелание. Я тебя вполне понимаю. С твоими силами позицию удержать бы.

В этот момент ухнула очередная мина. Почти одновременно с ней, пока вибрация скалы, вызванная взрывом, не прекратилась, ударил гранатомет «Вампир». На несколько секунд над ущельем зависла тишина, потом раздались хруст, треск, шум и дикие вопли бандитов, на которых посыпались камни. Козырек не выдержал обстрела, упал и вызвал обвал ниже себя и по сторонам. От одного камня инерция падения передавалась к другому. Они сыпались один за другим, сметали на своем пути все, что было можно, – другие камни, растительность, землю, редкие деревья, семена которых на склон были занесены ветром. Все это падало на головы бандитов, идущих по дну ущелья.

– Что там у тебя случилось, старлей? – спросил начальник штаба. – По звуку я предположил бы землетрясение!

– Мы обрушили козырек на бандитов. Многих передавили и покалечили. Теперь у меня есть уверенность в том, что мы продержимся. Но атака уже пошла. Передовой отряд боевиков слишком близко подобрался к нашим окопам. Он по численности примерно вдвое больше нас. Мы его встречаем. Конец связи, товарищ майор.

– Конец связи, – легко согласился начальник штаба, хорошо понимая, что командиру разведроты сейчас не до него и вообще не до разговоров.

«Теперь он даже с женой разговаривать, наверное, не стал бы», – рассудил Крашенинников, жена которого в бригаде была уже притчей во языцех за свой скандальный нрав, позволяющий ей держать майора, что называется, в кулаке.

Собакин выложил на бруствер автомат, прицелился и одну за другой дал четыре короткие очереди. Стрелял он не наобум, а прицельно, выбирал бородатых, самых опытных бандитов.

Командир роты тут же передал приказ по внутренней связи:

– В первую очередь отстреливать командиров и самых опытных боевиков! Я уже говорил об этом.

У прицела автомата угол обзора был значительно меньше, чем у бинокля. Однако так уж получилось, что старший лейтенант сначала услышал выстрел из «Корда», а потом увидел, что пуля снайперской винтовки прошла через конечности трех бандитов и поразила в грудь четвертого.

Но боевика свалила не только пуля. Оторванные конечности тоже ударили его в ту же грудь и в голову, помогли отлететь назад и в сторону, упасть навзничь с раскинутыми руками, чтобы не встать уже никогда. После попадания пули калибра двенадцать и семь десятых миллиметра встать на ноги и похвастаться здоровьем не может даже человек в бронежилете, который эта пуля прошивает насквозь так же запросто, как бумажный.

Автомат при падении отлетел вбок, ударил стволом в лицо другого бандита, заставил его от испуга упасть на колени и зажать окровавленное лицо рукой. Но он скоро убедился в том, что в лицо его ударила не пуля, а только ствол оружия. Именно он рассек кожу на увесистом носу. Боевик встал, посмотрел на склон, не летят ли на него камни, и побежал дальше вместе со всеми.