У дома Захара Шарыгина, где остановился командир отряда, сидел Сенька и соскребал ножом грязь с потника. Чувствовал он себя плохо, хотел выпить, но не знал еще, как себя вести с новым начальством. Хотя из-за чего было тосковать? Он пришел не один, с силой; сила есть власть, власти надо подчиняться, — дальше этого Сенька не шел. Но как ни утешайся, получилось, что он откачнулся от Прона, помогал связывать председателя, даже ударил его.

Интересно, что ударил не оттого что выслуживался перед нищим, а сам, вспомнив, что у него часы председателя, которые Прон велел вернуть.

Ему приказали сидеть у крыльца, никого не впускать в дом, — он сидел. Дали седло, велели почистить. Он чистил. Попытался взбодрить себя песней:

но не кончил куплета, отложил седло, вытер нож о высыхающую ступеньку.

Из дома вышел давешний нищий, уже без бороды и усов, в коротком полушубке на плечах.

— Бал-карнавал! — весело сказал он, проводя ладонью по голому лицу. — Идем за Пронькой.

Сенька струсил. Он неожиданно достал часы, протянул нищему.

— Председателя.

Нищий взял часы, попробовал повернуть заводное ребристое колесико. Пружина была закручена до предела, колесико не повернулось.

— Твой трофей, — сказал нищий, вертая часы. — Председателю один черт к богу в рай. Ага! — вдруг вспомнил нищий. — Вот еще приложи-ка, — он скинул с плеч на Сенькины колени короткий полушубок, какие берут летом ямщики на случай дождя, холода, ночлега. — Не задрогнешь!

— Спасибо. — Сенька принял подарок, спрятал его под седло и пошагал за нищим.

— Председателя тоже? — угрюмо спросил он.

— Почему тоже? — нищий оглянулся. — Одного председателя.

— Мы же за Толмачевым идем, — напомнил Сенька.

— Тьфу ты! — сплюнул нищий. — Я думал, ты спрашиваешь, кого к стенке? Я и говорю — одного председателя. С Пронькой Степачев побеседует. Я о тебе Степачеву докладывал, — добавил он. — Он велел испытать. Испытаем! — сказал он, улыбаясь значительно. — Или сбежать хочешь? Беги.

— Куда я денусь? — пробормотал Сенька.

— Эх, — сказал нищий, — дарить так дарить! — Он протянул наган Анатолия.

— А тебе… а вам?

— Есть, — успокоил нищий. — Не с первым комиссаром встречаюсь.

Влажная листва подсыхала. Тополиный пух, прибитый дождем, походил на птичий помет.

Прон, услышавший шаги, успел захлестнуть вожжой руки Анатолию. Различил голоса:

— Ну как?

— Сидят, не кукарекают.

— Как надо отвечать?

— Так точно, слушаюсь, сидят, ваше благородие, — поправился охранник. — Пить просили.

— Открывай.

— Слушаюсь!

Охранник уронил ключи в мокрую траву, поднял и стал скрести ключом в замке.

— За мной, — сказал Анатолий.

Дверь открылась.

— Пожалуйте, Прон Яковлевич, — вежливо пригласил невысокий, широкий в плечах мужчина.

Прон переступил порог, опираясь рукой о косяк, и увидел Сеньку.

— Вы пить хотели? — подаваясь вперед, спросил мужчина.

Пронька узнал его.

— Здорово, Шатунов. Днем тебя в бороде не признал.

— Ты что ж, так-распротак, пить человеку не дал? — отчитал нищий охранника, не отвечая Прону. — Закрывай! Идемте, Прон Яковлевич.

— Ему пить дайте, — сказал Прон.

— Дадут, — успокоил нищий.

Пошли. Прон хромал сбоку тропинки, оставляя в мокром подорожнике темную полосу. День все длился и длился. Крыши домов высохли, и сразу серое их серебро стало розоветь.

— На Самсона дождь — до бабьего лета мокро, — заметил нищий. — Сегодня ведь Самсон?

— Хорошо в дезертирах, Шатунов? — спросил Прон.

— Благородием стал, — ответил нищий, но так, что дал понять, чтобы Прон говорил, да не заговаривался.

Сенька шел сзади и радовался, что Прон ничего плохого не сказал ему. Желая обратить на себя внимание и враз подольститься к обоим — бывшему и теперешнему — начальникам, сказал:

— Прон! Поступай на службу.

— Ты уж поступил, я вижу, — ответил Прон, обернувшись, и нечаянно сильно ступил на больную ногу. Его подхватили под руки.

— Вот ведь, черти, человека не берегут, — возмутился Сенька, но прикусил язык.

Но Шатунов поддержал Сеньку:

— Виновных накажем!