Нынче летом за малиной ходила, в деревне ночевала.

Во всей деревне три дома, и в каждом по старушке.

Еще с керосином живут. И то сказать, невыгодно колхозу из-за трех старух с центральной усадьбы свет тянуть.

Чаю попили. Я легла, слышу, молится старушка перед сном. Как-то чудно, непохоже молится. Привстала, гляжу. Луна, мне видно.

В деревнях фотографии под одну рамку вставляют, вот она на коленях стоит перед фотографиями и что-то говорит, говорит.

Утром я ее спросила, — вида не даю, что что-то слышала, — кто на фотографиях?

Дети, кто еще! Да муж погибший, да внуки.

На них и молилась.

Старуху, с которой в поезде ехала, не зря вспомнила. В разных местах жили, а одинаково. Обе многодетные, по годам-то уж давно пора на пенсию, а работаем: стаж не выработан; домохозяйство в стаж не учитывается. Обидно, конечно. Выходит, что кассиром на полставки и то почетнее, чем детей растить. Ну, да ладно… Грамотные решали.

Перемрет наше поколение, и уборщицы будут со средним образованием. Может, полы чище будут…

Сын письмо мне прислал. Квартира городская, жена тоже с высшим образованием. Легко, пишет, мама, жить: дров не рубить, воды не таскать, а трудности есть. Другие трудности, потруднее. Я не знаю, да мне и не понять какие. Только верю, что дети с ними справятся, да и надеяться только осталось, что не забудут дети, сколько в них вложено и что главное: не жду я благодарностей и помощи, своих бы детей воспитали по-людски, а те своих, тогда и мне спокойно лежать будет.