О сестре своей, Нюре, расскажу. Детям я писала, что болела она, а ведь другое было…

В июне зарядили дожди. Для урожая не страшно — хлеба еще зеленые, но полевые работы остановили, и сестра моя Еня решила созвать гостей. Подумала: начнется сенокос да уборка, когда-то еще соберешься? Тут как раз приехал ее сын-ветеринар. Пригласила родню и знакомых.

За столом подшучивали, что ножки у стола подломятся: так много закуски и стряпни. Первую рюмку подняли. Хозяин дома, Василий, встал: «Ну, спасибо, гости дорогие, не побрезговали приглашением. Жаль только, не всем удалось собраться…»

И вдруг навзрыд заплакала, запричитала другая моя сестра Нюра. Не смогла сдержать горя, не выдержала, вспомнила своих детей, живущих в трех километрах и не сидящих с ней за столом… Потом, когда меня телеграммой вызвали, я все узнала. Мне они по очереди, как на исповеди, все рассказали…

Е н я: …так и испортила все застолье. Она, Нюра-то, как ушла от сына и снохи, жила все одна, одиноко ей. Приходила часто ко мне, плачет, жалуется, голова, говорит, стала болеть. Я говорю Васе, мужу, пусть у нас живет, не стеснит, раз дети так к ней относятся. И стала жить, помогала мне, я ей. Было ей невперенос тяжело, все думает-думает, ходит по двору. Я говорю: «Брось ты, Нюра, не думай, все хорошо будет». А сама понимаю, какое там хорошо, совсем ее сыновья забыли. Спать по ночам перестала.

И вот как-то сидит однажды и говорит, мне даже страшно стало:

— Уйду я, Ень, все равно уйду.

— Куда это ты уйдешь?

— На тот свет уйду, бог смерти не дает, сама попрошусь.

Я поругала ее, что ты, говорю, опомнись, такие слова говоришь. И так наша жизнь коротка, чтоб ее убавлять.

Я-то думаю, ей бы работать на людях, так легче бы было, да уж года не те, силы той нет…

Как созвала я гостей, она мне помогала стряпать. Пельмени затеяли, она вроде как ожила, даже посмеялась: «Ну ты, Ень, каждый пельмешек, как пирожок, загибаешь. Я так не умею». Я рада, что она забылась, не даю ей задуматься, — то, другое готовим, пирог поспел. Командую: «Вынимай. Да за огурцами сходи, луку зеленого нарви». Сама кручусь, и радостно нам стало: совсем как в детстве мы с ней хлопочем, две сестренки. Обе еще пожалели, что нет с нами тебя, Варя.

Но, думаю сама себе, что это мужа долго нет, а я ему наказала поехать да позвать Нюриных сыновей. У нее два сына — Геннадий да Борис, а дочь замуж в Свердловск вышла. Думаю, придут, так не помирятся ли? Они как вроде и не ссорились, а вот такое отношение к ней сложилось.

Вернулся муж, дал понять, что не вышло, а при гостях не стал рассказывать. Сели за стол. Я не успела, наряжаюсь в кухне — зовут меня. «Начинайте, кричу, сейчас выйду».

Вася налил уже и вот только встал — тут она заплакала…

В а с и л и й: …я бы порол таких детей! Что это за дети — мать родную не помнить? Взрослые уже, пора понять, что двух матерей не бывает. Мне Еня велела съездить за Генкой и Борисом. Я говорю, зря ты это выдумала, но что с бабой спорить, поехал: тут рядом.

Только вышел за крайние дома — машина. Ну, думаю, подбросит. Поднял руку, гляжу — Генка. Он шофером. «Здорово!» — «Здравствуйте, дядя Вася». Едем. Закурили. Ничего про мать не спрашивает. Ведь знает же, что она у нас живет, и по нашей деревне проезжал. «Эх, думаю, и звать-то неохота». Я — сирота, доведись бы мне узнать, где мои родители, хоть бы фотокарточку увидеть.

— А я тебя звать в гости еду, — говорю ему. Молчит. А мне он нравился, Генка-то, пока с этой бабой не спутался, со своей женой. Как отворотила она его. — Чего молчишь? — говорю.

— Как же я один, без жены?

— А я и жену приглашу. Давай заедем, я зайду.

— Не ездили бы вы к нам, дядя Вася, не надо… не может она прийти.

— Ну тогда ты приходи.

— Не могу я — на работе не освободился.

— Суббота ведь сегодня. Ты в гараж едешь?

— В гараж.

— Ну поставь машину, переоденься и приходи.

— Нет, не могу, — одно твердит, — не могу, — а сам глаза отводит.

Плюнул я тут:

— Останови! выйду. Что ты за мужик, тридцать лет тебе, не можешь к родной матери на час зайти!

— Стыдно мне, дядя Вася.

— Смотри, простыдишься. Придешь или нет?

Он смолчал.

Думаю, может, зря я погорячился, может, поуговаривай я еще, пришел бы он, не случилось бы этого с Нюрой.

Зашел и к Борису. Вышла сношенька, в избу не позвала. Бориса дома не было. Так на крыльце и разговаривали. Пригласил ее. Все честь честью. А она, такая облайная, и тут нашла чем попрекнуть: «Ишь, говорит, пьянки да гулянки у вас на уме!»

Мне это очень обидно: что ж за пьянки-гулянки? Начнется сенокос да уборка — до Октябрьской в рот не возьму.

Так не сумел позвать ни Бориса, ни Геннадия…

С ы н  Е н и  и  В а с и л и я: …всегда с радостью езжу домой. Редко бываю. Все отговорки: работа, да дети, да жена. А к родителям все, то по пути, то попросить чего. Да все на ночку, на две, не больше.

А приедешь, как будто опять маленьким стал, все заботы сваливаются.

Приехал в этот раз, в баню сходил. До вечера нарочно почти ничего не ел, ну, думаю, навалюсь, когда гости придут. Всего, моего любимого, настряпано.

Мы с Борисом и Геннадием с детства дружили, вместе рыбачили, вместе на комбайне работали помощниками. У них отец погиб, так к моему отцу любили ходить.

А кончили школу, я в институт, Генка и Борис в армию. Так как-то и разошлись постепенно. Встретимся, уже женатые все, вроде и говорить не о чем.

Так вот. Мне мама рассказала, почему тетя Нюра у нас живет. Я тоже с ними стряпал, тоже шучу, смеюсь: вот, говорю, попляшем, попоем, тетя Нюра! А не вышло веселья.

И что было ей не жить? На книжке триста семьдесят рублей, да в сумочке пятьдесят шесть. Это я потом проверил.

Не вышло веселья. Гости разошлись. Мать мне наказала за тетей Нюрой смотреть, я не лег, за ней слежу. Незаметно стараюсь — она во двор, и я во двор. Всю ночь не заснул. Рассвело, мама проснулась, я тогда пошел на сеновал и лег…

Е н я: …проснулась я корову доить, да поросенка кормить, да идти надо на птицеферму, я там работаю. Сын-то лег: день на дворе, успокоился. Я спрашиваю Нюру: «А ты ляжешь?» — «Нет, отвечает, чего уж ложиться, светло». — «Так дай курицам, картошки наруби и с мукой намешай». — «Ладно, отвечает, дам».

Я быстро на ферме управилась, бегу домой, как чуяло сердце, только под навес заглянула — она уж готова — висит! Со всем управилась, курам дала, картошки нарубила, мукой пересыпала, так под ней и клюют.

Ох, уж тут я закричала!..

С ы н  Е н и  и  В а с и л и я: … я без ума вскочил, думал, что с мамой случилось, не помню, как с сеновала спрыгнул.

Я хоть и ветеринар, но понимаю и в людях: веки приподнял — глаза не мертвые, ногти на пальцах не синие — надо откачивать, искусственное дыханье делать. Долго делал. Больше, по совести сказать, из-за своей мамы старался. Она как крикнула, так и остолбенела. Белая, белей стены. Я оживляю, думаю, а вдруг что с мамой. Вижу, тетя Нюра будет жить, крикнул на маму: «Воды давай!» Не слышит. Я тогда выматерился: «Воды, говорю, что стоишь?!» И мама побежала за водой. Мне и не надо было воды, но чтоб с места маму стронуть.

А отец кинулся за машиной, в больницу тетю Нюру везти…

А я как раз в тот день в дом отдыха собиралась — вдруг телеграмма: «Выезжай Нюра больна». Ясно, когда такие телеграммы дают. Купила билет в другую сторону, поехала. Ну, думаю, в живых не застать. Я когда раньше приезжала, видела, что у нее жизнь не пошла. Легко ли, при детях, и не с ними. Приехала, вхожу — жива!

Тогда Вася хотел в больницу везти, не захотела никуда ехать. Я около нее присела, ведь я и знать ничего не знала, и она не рассказывает. С ложечки куриным бульоном попоила, нет, гляжу, ни есть, ни жить не хочет. Одно говорит: «Подожди, Варя, не уезжай, похоронишь меня».

Я рассердилась на нее, что за настроение! Нет, думаю, повезу в больницу. «Зови, Вася, Геннадия!»

Вышла собраться в дорогу, и тут мне Еня веревку показывает:

— Вот, Варя, от чего болезнь нашей сестрички.

…Геннадий приехал, борт открыл. Нюру помог положить, медленно поехал, бережно. Я с Нюрой на сене в кузове. Дождь в тот день перестал, жаворонки названивают, овес созревает, мешается. Я внимание обращаю, говорю: «Погляди, Нюра, какая красота». Нет, и не смотрит, и разговаривать не хочет.

Дождались приема. Врач осмотрел (ему мы ничего не сказали: не милиционер). Он, может, и сам о чем догадался, но смолчал. Сказал: «Вы здоровы, только очень сильное нервное истощение. Покой нужен, хорошее питание и уход». Хотел на койку класть, но я посоветовалась с ним, решила обратно везти. Всяко, парень, и в больнице, а уход и покой и мы обеспечим. Все одно моя путевка в дом отдыха пропала, а питание сделаем лучше больничного: не война — еды хватает.

Обратно ехать, я ее в кабину с сыном посадила. О чем они говорили — не знаю, да, наверное, и не говорили. Только заметно — машина так и петляет, так и петляет, — видно, руки у него дрожат. Закурить папироску не смог на ходу, машину останавливал.

Приехали к Ене — я слезть не успела, гляжу: Нюра сама дверцу открыла, выходит. Я и радуюсь: «Вот, говорю, у тебя, Нюра, как съездили в больницу, так и сил прибавилось!»

Она хотела ответить, но слаба, что и говорить, и чуть не упала. Но Генка успел подбежать и подхватил. Так, на руках, в дом занес.

А когда он ушел, она впервые за какое время улыбнулась. Я подушку поправляю, она говорит: «Сын-то, Варя, говорит, сын-то у меня какой сильный».

Я и шучу: «Тебя таскать — не надорвешься — легче легкого: одни кости. Вот меня бы попробовал кто поднять, глядь-ка, как меня разнесло, ровно квашня». Еня подошла, тоже шутит: «Тебя, говорит, Нюрка, на холодец, а Варьку на колбасу».

Она еще улыбнулась. Я и воспользовалась моментом: «Давайте, говорю, сестрички, соберемся по-семейному, редко видимся. Готовить много не надо, знакомых звать не будем, только родных».

И Нюру быстро уговорили. Генка в тот день еще заезжал, меду привез, но Нюра уснула, так уж будить не стали: спокойный сон — главное лекарство. А его позвали приходить, и Борису велели передать. И пока Нюра спала, посидели мы, поразговаривали…

Е н я: …дети ее, дети довели. Так-то бы чего ей не жить — деньги есть, пенсию платят, но нет, видно, одному-то и с деньгами не жизнь.

Из-за детей расстраивалась. Видишь, Бориса-то изувечило на лесосплаве, на производстве — в тридцать лет на пенсии. Попивать стал. А Генка женился, на много себя старше взял.

А как получилось? Он дружил с хорошей девушкой с лесоучастка. Дело к свадьбе шло. Нюра-то была рада, что сын женится, потому что он к этой вдове, к этой женщине с детьми-то, ходил, прямо сказать, ночевать ходил. Нюра с радости и сказала некоторым, что сын берет молоденькую. Не надо бы ей до свадьбы никому говорить! Вроде бы и своим сказала, а вот свои-то и разнесли. Опять ведь, как тут Нюру осудишь — болтали про Генку, а Нюре стыдно. Чтоб стыда убавить и сказала.

Та баба узнала, у Геннадия выпытывает: «Скажи, Гена, на ком ты женишься, я не обижаюсь, я старая, я понимаю, ты ко мне только так ходишь, я, мол, за тебя рада». Так подъехала — лись-мазь, куда там! Он и сказал.

Баба взяла два дня за свой счет, приехала на лесоучасток, нашла девчонку и говорит: «Ты это чего Генку у меня отбиваешь? Мы, говорит, с ним как жена с мужем живем, я от него в положении». Вот как!

Генка приехал к невесте, та ему отрезала: уходи! Уходи, и все! Слушать не захотела.

Ему бы подождать, она бы, может, и простила, а нет — еще бы нашел: мало ли девок-то?

А он выпил — да опять к этой бабе. И чем она его притянула? И ни в каком ни в положении была. Это уж потом, долго после этого, родила. Нюра тогда сильно переживала и на свадьбу не пошла. Голова у нее еще тогда стала болеть.

Осталась одна — сиротливо. Геннадий к себе позвал. Та в своем-то дому над Нюрой издевалась: что, мол, все равно ко мне пришла. Ляжет Нюра спать — та посудой гремит. Захочет ей Нюра в хозяйстве помочь — не дает, гонит. Вернулась домой.

А Борис со сношенькой часто приходил. Он, как женился, какой-то безвольный стал. Может, от своих переживаний. Нюра рада-радехонька гостям, самой-то ей много ли надо, а они придут, она чего получше — колбаски, конфет купит. Сноха ест, пьет, а потом болтает по деревне, мол, свекровка какая богатая! Конфеты поедом ест. Мне на почте, когда я тебе и Шуре телеграммы давала, так женщины рассказывали, как при них сноха требовала у Нюры денег.

Это кто же такое издевательство выдержит?..

Посидели мы, пока Нюра спала. Много чего перебрали. Все Нюру жалели и все думали, почему же дети так к ней относились? Почему если жалели, то жен не пресекали?

Но что я вспомнила и в чем с Еней не согласилась и саму же Нюру осудила. Еня рано замуж вышла, многого не знала, а я с родителями и с Нюрой жила, видела. Во многом и Нюра была неправа. Плохо она к тяте и маме относилась. Все больше ругней да бранью. Особенно когда муж погиб, она с троими осталась, как переменило ее. Тятя и мама понимают ее горе, но детям-то как объяснишь? Стали подрастать, видели. А потом на нее и перевели.

Грех осуждать несчастного, но и на детей все валить тоже грех. Взять хоть Геннадиеву жену. Не обидно ли ей, что свекровь ее не хотела? Но и оправдывать ее целиком тоже нельзя — неужели не могла скрепиться, не попрекать, поласковей обходиться, когда Нюра у них жила. Как ведь ведется: любишь мужа — цени и родителей.

И Бориса жалко: калека. Думала я, думала, да и думаю: «Господи! Всех можно понять, а человек в петлю полез».

…Вечером собрались. Шура так и не приехала, телеграфом только тридцатку перевела. Конечно, не очень веселое вышло и на этот раз застолье, но хорошо, что собрались.

Крепко я порасстраивалась за приезд. Думаю, грешница: чтоб этой телеграмме после моего отъезда в дом отдыха прийти. Раз в жизни путевку получила. Но опять, думаю, хорошо, что съездила: им-то горя поубавила…

За столом Борис быстро напился: слабый на водку, а сношенька поддает да поддает. А Геннадий все молчит, молчит. Один пришел. Жена-то его не пришла, видно, постыдилась.

Я обращаюсь к нему: «Гена, хоть бы ты выпил». А он ничем-ничего!

Сидел, сидел — вышел. Я за ним: «Гена, Гена!» Он как очнулся: «Тетя Варя! тетя Варя! господи! тетя Варя!»

И только одно: «Тетя Варя! тетя Варя!»

Тут уж мы оба заплакали…