Яживу городом. Чертов город.

Мне никогда не нравился Кони-Айленд. Летом здесь толчется слишком много людей. А в любое другое время года здесь слишком холодно. Да и делать тут нечего, если у вас нет денег и вы не умеете плавать. И все же. Я стою на дощатой дорожке, чувствуя, как дерево дрожит под моими ногами, когда ему передается кинетическая энергия тысяч идущих взрослых, бегущих детей и скачущих собак. А еще я чувствую, как нечто неотделимое от моего существа резонирует с пятью другими душами. Моя душа тоже там, вместе с ними. Теперь мы стали едины, превратились в эдакий спиритический цирк уродов, которому самое место на Кони-Айленде, – именно это, кстати, и означала та ерунда с «поглощением». Если не можешь кого-то съесть, присоединяйся к ним.

Несмотря ни на что, я наслаждаюсь днем. Сегодня девятое июля. Не четвертое. Этот день кое-что значит для нас, поскольку Нью-Йорк провозгласил свою независимость от Англии именно девятого июля тысяча семьсот семьдесят шестого года. Как всегда, решил модно опоздать. Еще сегодня прошло почти три недели с тех пор, как мы превратились в города, и мы решили, что самое время отпраздновать. Все еще живы, ура-ура, передайте-ка косячок.

Паулу кладет трубку и подходит к перилам, на которые я облокачиваюсь. За нами раскинулся песчаный пляж, где дочь Бруклин, Жожо, плещется в воде. Она играет в Марко Поло с Куинс и Джерси. Делает их, как детей, потому что она ловкая и умная, как ее мама. Куинс явно развлекается, позволяя другим ловить себя, а Джерси слишком боится воды – она не умеет плавать и всякий раз, поймав теплое течение, думает, что это кто-то поссал, а задев комок водорослей, считает, что наступила на медузу, – так что в игре от нее толку мало. На берегу, сидя на разложенных полотенцах, воркует над своим малышом тетушка Айшвария, в то время как ее муж, невысокий мужчина с огромными усами, склонился неподалеку над переносным хибати. Судя по запаху, он готовит что-то невероятно вкусное. Бронка дремлет на солнце, похожая на огромное бронзовое изваяние, распластавшееся на полотенце. Я не знаю, где бабуля нашла такое большое бикини, но от нее исходит столь мощная волна пофигизма, что хоть хватай доску для серфинга и катайся. (Уж не знаю, почему почти все мои части оказались женщинами, но меня это устраивает. На меня это так похоже. А я – это они.)

Манхэттен тоже сидит на одеялах. Он искупался, но уже почти обсох и просто наблюдает за другими, наслаждаясь их радостью. Как и все приезжие, он дивится тому, как это солнечное, песчаное место могло оказаться на самой окраине величайшего города в мире. Впрочем, он уже расслабился и принял это как данность. Манхэттен у нас такой, ко всему относится философски.

Затем я вижу, как мышцы его спины слегка напрягаются – он почувствовал, что я на него смотрю. Большинство людей не обратили бы внимания, но только не этот парень. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня в ответ, и я отвожу глаза, потому что не могу выдержать его пристального взгляда. Я никогда не просил о… рыцаре? Телохранителе? Кем бы он там себя ни мнил. Но я знаю, что из всех именно ему предначертано… служить мне. Черт, по-моему, это уж слишком попахивает БДСМ, и я даже не знаю, что думать. Он готов убивать ради меня. Он готов и любить меня, если я ему позволю. На этот счет пока ничего не решено, поскольку я никогда не хотел больного на всю голову светлокожего парня из Лиги Плюща. Ну, то есть… он вроде бы симпатичный? Но его надежды на большее… Я ведь не просто так уже давно не ввязывался ни во что «большее», а только притворялся.

Он чуть опускает глаза. Они все меня понимают, мы понимаем друг друга, но Мэнни лучше других чувствует мои настроения. Он понимает, что я нервничаю из-за него. (А еще понимает, что я не хочу в этом признаваться.) Так что пока он держится на расстоянии. Ждет, когда я ко всему привыкну. А потом мы уж как-нибудь разберемся.

Я вздыхаю и тру глаза. Паулу издает что-то похожее на смешок.

– Все могло быть и хуже.

Да, нас всех могли разорвать на куски неевклидовые «Динь-Хо». Я это понимаю. И все же.

– Все равно дичь какая-то.

– Это – ты. Хочешь ты того или нет. – Он вздыхает, со слишком уж самодовольным видом глядя на остальных. Теперь, когда я отторг ту часть себя, которая пыталась прогнать Паулу, ему стало лучше, ведь он перестал быть в Нью-Йорке нежеланным гостем. Впрочем, он подошел, чтобы поговорить о серьезных делах. – Другие города Совета потрясены. Все считали, что с вами все закончится трагедией, как и в Лондоне, но, возможно, думать так было глупо. Я не могу представить себе двух более разных городов, чем ты и Лондон.

– Да я понял, понял. – Он все еще слишком много болтает. Я выпрямляюсь и немного потягиваюсь. (Мэнни секунду пожирает меня взглядом, а затем отворачивается. Какой воспитанный.) – Твой китайский парниша в порядке?

– Конг не «мой парниша». Но да. Оправившись от неожиданного возвращения в свой родной город, он созвал остальных на встречу в Париже. Нью-Йорк тоже приглашен, поскольку вы наконец стали полноценным городом. Совету нужно будет поговорить с вами и обсудить… – Он вздыхает и обводит рукой пляж, небо, высотки позади нас. А потом смотрит через воду.

Мы в той части Кони-Айленда, куда почти не заходят туристы, поэтому, несмотря на великолепный летний день, здесь не слишком людно. Формально мы уже в Брайтон-Бич, просто пляж все равно называют Кони-Айлендом. Смысла в этом столько же, сколько в названии Кони-Айленд – ведь он уже лет сто как не остров. Ну да ладно. Видите ли, мы пришли сюда не просто так. Отсюда видна длинная полоска Статен-Айленда. Интересного там почти ничего нет – остров в этой части в основном плоский, поросший деревьями и застроенный домами на сваях, а его низкий профиль прерывается редкими строительными кранами или вышками сотовой связи. Хорошенький. Скучный.

Все это, однако, окутано глубочайшей тенью. Над островом нет облаков. Нет ни спутников, ни затмений. Никто не сообщал об этом в новостях, хотя в социальных сетях мы все же нашли несколько комментариев, в которых люди упомянули это любопытное явление, – но не более того. Только мы видим его, мы и жители, которым был дан дар или проклятие видеть то, что видит город. Ничего страшного. Просто тень над Статен-Айлендом, огромная и идеально круглая, – Бруклин пролетела на вертолете над гаванью и рассказала нам об этом.

Да уж. Все так. Статен-Айленд предала нас окончательно и бесповоротно.

Паулу, оттолкнувшись от перил, выпрямляется.

– Мой самолет вылетает через несколько часов. Мне пора в аэропорт.

Неожиданно. Я, конечно, понимал, что это произойдет, ведь он приехал сюда лишь для того, чтобы помочь мне пережить перемены. Самый молодой город обязан помочь новенькому, и теперь его долг выполнен. И все же. Я прикусываю щеку и стараюсь не показывать, насколько мне больно.

– Моя квартира проплачена до конца месяца, – продолжает он. – Если хочешь, можешь пожить там. Просто оставь ключи и закрой дверь, когда будешь уходить. И постарайся не устроить там бардак.

Я вздыхаю.

– А потом что? – Снова на улицу. Хорошо еще сейчас лето.

– А потом, – говорит Паулу, многозначительно переводя взгляд с меня на тех, кто сидит на пляже перед нами, – у тебя есть целых пять воплощений, которые могут позаботиться о тебе вместо меня.

Он тактичен. Бывали у меня расставания и похуже. Хотя это, наверное, и расставанием не назвать. И все же. Я кладу руки на перила и опускаю на них подбородок, стараясь не сердиться на свои другие воплощения. «Позаботятся» они обо мне, ага.

– Ты им нужен, – говорит Паулу. Снова очень мягко.

– Чтобы жить.

Он качает головой.

– Чтобы быть великими. Увидимся в Париже.

Затем он достает сигарету, закуривает ее и уходит. Вот так просто.

Я смотрю ему вслед и не скучаю по нему, а потом смотрю на других и не хочу быть с ними. Но мы все – Нью-Йорк. Нью-Йорк, который порой врет как дышит, и никто не понимает этого лучше, чем он сам.

Куинс подбегает ко мне первой, прямо из воды, смеющаяся и мокрая. Она хватает меня за руку и жалуется, что я воображаю себя слишком крутым и не хочу ходить по песку, как все остальные. Наконец я сдаюсь и позволяю ей стащить меня с досок. А потом Джерси-Сити – ей больше нравится, когда мы зовем ее Венецей, поэтому мы так и делаем, но она ведь и Джерси-Сити тоже – подбегает, протягивает мне завернутый в фольгу сэндвич и говорит:

– Мне надоело чувствовать, какой ты голодный. Тебе нужно больше есть. – Она тащит меня по песку к одеялам. (Бутерброд, кстати, вкусный. С курицей-кебаб. Паулу говорил, что я больше не должен испытывать голод, но Нью-Йорк всегда голоден.) Когда Жожо плюхается в воду, обрызгав всех, Бруклин с кривой усмешкой протягивает мне бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо. Потом Бронка говорит, чтобы я, скотина такая, лег поскорее и не загораживал ей солнце. Она, видите ли, пытается впитать достаточно света и тепла, чтобы пережить следующую зиму, хотя до нее еще полгода. Когда я сажусь, Мэнни отодвигается, освобождая мне место, – но все равно держится рядом. Как телохранитель. Достаточно близко, чтобы я мог прикоснуться к нему, если захочу. Когда буду готов.

– С возвращением, – говорит он, протягивая мне «Снэппл» из сумки-холодильника. Розовый лимонад. Мой любимый вкус – наверное, он случайно угадал. – Хорошее место, да?

– Во всем мире лучше не найти, – говорю я, и мы все улыбаемся этой волшебной истине.