Ненависть с первого взгляда – вот что испытывает Бронка к этим аватарам других боро, которые теперь сидят и стоят в ее кабинете. Бруклин – она бесит Бронку больше остальных. О, Бронка сразу же узнает эту женщину – Эм-Си Свободную, одну из первых женщин «Эм-Си»[30]. Когда-то давно она чувствовала себя достаточно свободно, чтобы затевать ссоры со всеми другими женщинами в профессии и нести всю ту же гомофобную чушь, что и мужчины, имея при этом наглость называть себя феминисткой. Не удивительно, что она пошла в политику. Также не удивительно, что именно она морщит нос, видя беспорядок в офисе Бронки, и отказывается садиться на свободный стул, потому что тот заляпан высохшей масляной краской.

Но Манхэттен с его чересчур зубастой улыбкой ничуть не лучше. Сначала Бронка думает, что они, возможно, с ним одной крови; что-то в его чертах кажется ей знакомым, хотя в нем явно намешано столько, что он может быть кем угодно. Затем она замечает, что подается ближе к нему и слушает его чуть внимательнее, чем остальных, и запоздало осознает, в чем дело. Наверное, так же улыбались голландцы, когда дарили безделушки индейцам ленапе из племени Канарзее и наложили лапу на то, что на протяжении тысячелетий принадлежало всем. Вероятно, с каким бы этносом ни столкнулся Манхэттен, его принимают за своего, хотя бы отчасти. Это тонкое и подлое колдовство, и Бронка, осознав его, приходит в крайнее возмущение.

Куинс – вот ее Бронке, наверное, ненавидеть не стоит, потому что она – обыкновенная девушка, явно слишком ошарашенная происходящими событиями и тем, что стала в них одной из главных действующих лиц. Но Бронка все равно не слишком-то верит внешней невинности девушки. Она – Куинс. А Куинс не может быть такой дурочкой. Впрочем, Бронка ведь Бронкс, а Бронкс не доверяет никому, кроме самого Бронкса. Так что, возможно, ее неприязнь к ним столь же неизбежна, как и очарование Манхэттена. Такое объяснение ее устраивает, поскольку последние несколько дней выдались тяжелыми и ей совсем не хочется пытаться становиться лучше.

– Вы мне не нужны, – говорит Бронка. Она повторяет это уже в третий раз, а они все не слушают. Она уже готова силой вышвырнуть их за дверь. – Когда та culo[31] в белом напала на мой Центр, я отбилась. Причем сама. Вот тогда вы были мне нужны, но вас здесь не было, так что я справилась сама. А теперь вы мне не нужны.

Они переглядываются. Бруклин вздыхает и отворачивается, не то сдавшись, не то демонстрируя, что ей все равно. Поэтому снова заговорить пытается Манхэттен. Лить в уши он умеет, в этом Бронка готова отдать ему должное. Рауля бы он заболтал в два счета. Ицзин, наверное, кинет ему свои трусики, когда он выйдет из кабинета.

– Кажется, я не совсем понимаю причины вашего возражения, – говорит он. «Мэнни», так он себя называет. Бред. Какой же это бред. Вот и все ее возражение. Но ему еще хватает наглости принять обиженный вид. – Мы все знаем, кто мы такие. Я уверен, вы тоже это чувствуете. Так зачем защищать лишь один боро, если, объединив силы с нами, вы сможете обезопасить весь город?

– Затем, что я дерусь в одиночку, – огрызается она. – Всегда. И затем, что, когда я «объединяю силы» с другими, я предпочитаю выбирать тех людей, которые прошли бы ради меня сквозь огонь и воду. Ты на это пошел бы?

Конечно же, он хмурится.

– Может быть. Сначала я должен узнать вас получше.

Ну он хотя бы не соврал.

– Что ж. А я вот узнавать вас получше не желаю.

– Огонь, через который мы должны пройти, уже вовсю пылает, сестренка, – говорит Бруклин. Но она произносит это, стоя спиной к Бронке и глядя через стеклянную стену кабинета на выставочный зал. Большее неуважение нужно еще поискать, и Бронка подозревает, что Бруклин даже не пытается ей нахамить. Она просто от природы такая засранка. – Дверь уже раскалилась, сирены орут, пора сбивать пламя.

– Никакая я тебе не сестренка. И не надо делать вид, что тебе есть до меня дело – ты на меня и не помочишься, чтобы потушить пожар.

Бедняжка Куинс – она назвалась по-другому, но Бронка уже забыла как; да и вообще, она Куинс и точка – выглядит растерянной.

– Вы все знакомы друг с другом? – спрашивает она. – Между вами как будто какая-то вражда.

– Бронкс всегда враждебен к остальному городу, – говорит Бруклин. Впрочем, своей неприветливостью Бронка все же сумела обратить на себя все ее внимание, и Бруклин повернулась к ней лицом. Сама Бронка, скрестив руки на груди, тяжело смотрит на нее, как бы говоря: «Ах вот, значит, как». Что ж, видимо, пора снимать сережки. Бронка готовится к худшему. – В этом боро немало хорошего. Немало хороших людей. Но у них никогда не получается собраться, включить голову и воспользоваться своим потенциалом – поэтому, когда это получается у других, они устраивают истерику и заявляют, что к ним проявляют неуважение. Но, видишь ли, сестренка, дело даже не в этом. – Бруклин растягивает поджатые губы в улыбке. – Неуважение означало бы, что нам вообще есть до вас дело.

Бронка упирает ладони в стол и поднимается.

– Выметайся из моего кабинета.

Бруклин фыркает и направляется к двери прежде, чем Бронка успевает сделать вдох. Мэнни сердито смотрит Бруклин вслед, но затем разводит руками, продолжая упрашивать Бронку:

– Никто из нас не переживет этого в одиночку…

Она кричит:

– Пошли. Вон!

Они уходят. Смотрят на нее как на сумасшедшую, но все же уходят.

Бронка снова садится. Ее трясет. Она не знает, что чувствует. Она съела лишь половину пончика. Она спала всего пару часов за три дня, которые стали худшими в ее жизни, и за это время как минимум дважды сталкивалась со смертью. (Может быть, трижды. Бронка подозревает, что, будь она чуточку слабее в тот момент, когда пнула дверь туалетной кабинки… что ж. Как минимум дважды.) Возможно, она ведет себя неразумно. На самом деле Бронка почти уверена, что ведет себя неразумно. Но, черт возьми, они действовали ей на нервы.

Так она и сидит, кипя от злости и сверля взглядом недоеденную половину пончика, когда дверь открывается. Бронка сразу же втягивает носом воздух, чтобы опять закричать, но это Венеца. Венеце можно. Поэтому Бронка погружается обратно в молчаливое кипение, а Венеца подходит и садится в кресло, которое до этого занимал Манхэттен, или как он там себя называет. Она просто бесстрастно смотрит на Бронку.

Этого достаточно. Бронка не выдерживает столь мягкого, безмолвного укора, падает на стол и опускает лоб на руки.

– Я этого не вынесу, – говорит она. Ее слова больше похожи на всхлип, чем на заявление. – Я слишком стара для таких дел. Мне страшно, я не могу вернуться домой, и я больше не я. Не могу. Я просто не могу.

Венеца делает глубокий вдох и, поджав губы, выдыхает через рот.

– Н-да, я так и подумала, что они вывалили на тебя сразу слишком много. – Какое-то время она молчит. Венеца всегда понимала, когда Бронке нужно посидеть в тишине. – Хочешь, я скажу им, чтобы вернулись попозже?

– Скажи им, чтобы вообще никогда не возвращались. – Но Бронка понимает, что это не пройдет. Так что она втягивает носом воздух и дает Венеце понять, что она не сошла с ума окончательно. – Скажи им, что мне нужен час.

– Ладушки. – Но Венеца не сдвигается с места, и Бронка понимает, что она хочет сказать что-то еще. После долгого молчания, во время которого Бронка наконец перестает кипятиться, Венеца произносит: – Знаешь… я ненавидела Нью-Йорк, пока не встретила тебя. Именно ты показала мне, как полюбить его.

– Иди в задницу, – произносит Бронка в стол. Она понимает, что дуется, но все равно продолжает. – Я ненавижу этот город.

Венеца смеется.

– Ну да, конечно. Вы, ньюйоркцы – все, кроме только что приехавших, – всегда так говорите. Здесь грязно, и машин слишком много, и ничто не поддерживается в надлежащем состоянии, и летом слишком жарко, а зимой слишком холодно, и здесь почти везде почти всегда воняет, как в сортире. Но ты когда-нибудь замечала, что никто из вас никогда отсюда не уезжает? Да, время от времени у кого-нибудь в Нью-Мексико заболевает пожилая мама или случается еще что-то нехорошее, и этот кто-то переезжает туда жить. Или кто-нибудь, у кого появились дети, хочет, чтобы у них был настоящий двор, из-за чего вся семья сваливает в Буффало. Но большинство из вас просто остаются здесь, ненавидя этот город, ненавидя все подряд и вымещая злость на окружающих.

– Не умеешь ты настроение поднимать.

Венеца хихикает.

– Но потом на вечеринке в соседнем квартале ты встречаешь кого-нибудь нормального; или идешь за вьетнамскими пирожками, или за какой-то другой причудливой хренью, которую не можешь достать нигде, кроме этого дебильного города. Или оказываешься в каком-нибудь крошечном офф-офф-бродвейском театре на постановке, которую больше никто не видел. Или случайная встреча в метро становится для тебя чем-то настолько особенным и прекрасным, что потом ты будешь рассказывать о ней своим внукам. И вот ты снова влюбляешься в город. Светишься им изнутри. Типа как аурой. – Она качает головой, задумчиво улыбаясь собственным мыслям. – Я каждый день по пути домой сажусь в вагон, иногда оглядываюсь и вижу, как люди вокруг меня сияют. Как их переполняет красота этого города.

Бронка хмурится и поднимает голову, чтобы посмотреть на Венецу. Та глядит в большое стеклянное окно кабинета. Из него мало что видно – только размытые очертания людей, проходящих по тротуару, и редкие автобусы. И все же. Это – маленький кусочек города, движущийся, яркий и живой. Преломляющиеся через стекло разноцветные лучи света играют на лице Венецы, придавая ей неземные черты. Уже не в первый раз Бронка жалеет, что у нее нет дочери. Венеца удивительная, о таком ребенке она могла только мечтать. Впрочем, Бронка рада и тому, что вместо этого у нее есть потрясающая подруга.

Медленно, устало улыбнувшись, Бронка вздыхает.

– Ладно. Хорошо. Час. Без перерывов. – После она извинится перед другими воплощениями самой себя, засунет свою гордость поглубже и присоединится к ним, как и должна. Они ей все еще страх как не нравятся и, возможно, никогда не понравятся. Но. Они нужны Бронке, чтобы спасти город, который любит Венеца. Этой причины достаточно, чтобы смириться с творящейся вокруг лажей.

Венеца усмехается, будто слышит, о чем она думает, и выходит к остальным.

* * *

Бронка дивится тому, как мало знают остальные. Она – единственная, кому достались исторические знания обо всех городских делах, но она думала, что и остальные получили хоть что-то. Это немного остужает ее гнев; если им и в самом деле пришлось выяснять все с нуля – в том числе и то, как найти друг друга, – тогда, пожалуй, Бронке стоит судить их не так строго. Также выясняется, что они собирались найти ее еще вчера, но потом потеряли день из-за того, что Бруклин чуть не выжгла саму себя дотла, наглухо запечатав свой боро. Бронка подавляет желание наорать на них, потому что им нельзя этого делать. Они нужны друг другу, должны действовать сообща, усиливать один другого, не сопротивляясь при этом своим же, и делать уйму других вещей, для которых еще не придумали слов. А чтобы сосредоточить их совместные усилия, им нужен главный аватар. Но Бронка не может накричать на них – даже на Бруклин, – потому что они ничего не знали. А это, в общем-то, ее вина.

Так что настало время объяснений.

Пока Ицзин и Джесс занимаются делами Центра, Бронка садится с другими боро в комнате отдыха для персонала. Венеца тоже с ними – она отшучивается, что пришла, чтобы усмирять Бронку, хотя на самом деле это не шутка, и Бронка благодарна ей за то, что она здесь. (Остальные поначалу с сомнением косятся на Венецу, но затем она предлагает всем пакет с попкорном, который принесла с собой. Куинс говорит: «О-о-о, попкорнчик», – и все, Венеца уже своя.) На самом деле прошло уже несколько часов, а не один, потому что Бронке пришлось какое-то время отвечать на вопросы репортеров с двух телеканалов, без предупреждения заявившихся к ним, чтобы осветить нападение и арест вандалов. Естественно, заметив в Центре члена городского совета, они вынудили Бруклин Томасон тоже прокомментировать ситуацию. Бруклин на месте сымпровизировала неплохую речь, а на вопрос о том, почему член совета из другого боро помогает общественному центру Бронкса, она ответила: «Нападение на Бронкс – это нападение на весь Нью-Йорк». И ведь даже не солгала.

Так что сейчас они сидят и едят заказанный суп с лапшой. Теперь, когда перед Бронкой оказалась настоящая еда, она перестает быть такой злюкой, и у них получается поладить чуточку лучше. Бруклин даже извинилась за хамство, и, оказывается, они пытались дозвониться до Бронки, когда поняли, что не успеют попасть в Центр до сегодняшнего утра. (Только без толку. Автоответчик забит сообщениями «доброжелателей», и никто его не прослушивал.) Теперь они все – лучшие друзья. И это хорошо, потому что Бронка должна многое им рассказать.

– Так, ладно, – начинает она. – Нам нужно найти Статен-Айленд. Теперь, когда нас четверо, сделать это должно быть довольно легко; мы уже взываем к ней, но вчетвером сможем точнее определить, где она находится, и отправиться туда – если она не найдет нас первой. Но пока мы ищем ее, нельзя забывать кое о чем более важном – о поисках главного аватара.

Они смотрят на Бронку так, словно она заговорила на языке манси. (Бронка даже переглядывается с Венецей, чтобы проверить, потому что иногда, устав, она переключается на этот язык. В молодости она несколько лет учила его, и теперь он порой неожиданно проскальзывает. Но Венеца качает головой. Нет, значит, она просто говорит на непонятном английском.)

– Выходит, шестой действительно существует, – наконец говорит Бруклин. Она бросает на Манхэттена взгляд, который Бронка не может понять.

Боже милостивый.

– Э-э, да, есть и шестой. Вы этого не знали?

Теперь на Манхэттена смотрят и Куинс, и Бруклин. Манхэттен слегка морщится, затем делает глубокий вдох.

– Мы… подозревали. Но нашим источником информации была та женщина. – Ему не нужно ее описывать; Бронка кивает. Они все знают, что это за Женщина. – И, э-э, видение.

Ладно, этого Бронка услышать не ожидала. Она приподнимает брови.

– Видение.

Кожа у Мэнни не совсем темная, поэтому становится заметно, как он краснеет. Выглядит это почти мило. Затем Куинс откашливается и добавляет:

– Я тоже его видела. Мы все видели. Так мы и поняли, что не просто надышались, скажем, выхлопными газами.

– Но мы не знали, что и думать, – продолжает Манхэттен. Он все еще явно смущен. Бронка начинает гадать, что именно произошло в этом его видении. – Никто из нас толком не понимает, как это работает или почему все случилось именно с нами. Так что, естественно, сначала нам пришлось, гм, справиться с отрицанием.

– И с чего бы это, – бормочет Венеца себе под нос, хотя и достаточно громко, чтобы все ее услышали. – Подумаешь, из стен начинает лезть какая-то хреновина с щупальцами…

Манхэттен качает головой и переводит взгляд на Бронку.

– Вы, похоже, понимаете в этом больше нас. Почему?

Бронка на миг испытывает искушение навешать им на уши какой-нибудь лапши – якобы обо всем этом рассказывается в легендах ленапе. Но она этого не делает, потому что слишком устала, чтобы дурачиться. Вместо этого Бронка говорит:

– Всем городам это известно. Как будто… даже не знаю. Словно от других городов, уже прошедших через то же самое, нам передается нечто вроде памяти предков. Когда мы становимся аватарами, знания просто появляются у нас в голове. В нашем же случае, поскольку нас шестеро – а обычно город воплощается в ком-то одном, – это знание появилось в моей голове. Впрочем, ребята, должна признаться, я думала, что вам хоть что-то досталось.

– У меня в голове много всего появилось, – говорит Манхэттен, судя по всему, без иронии. – Но ничего о том, почему города превращаются в… э-э… в нас. – Он обводит рукой стол.

– Да, что ж, – говорит Бронка. – Кое-что умеем делать мы все, но еще каждый получает свои уникальные способности, потому что каждый район привносит в Нью-Йорк нечто свое. У Бронкса самая богатая история… – Бесконечные поколения ленапе, уходящие глубоко в прошлое, изменившиеся, но не уничтоженные колониальным режимом. Выжившие уехали в южный Джерси и жили там припеваючи, но Бронкс – это земля их предков. – Поэтому я получила знания о том, что было до нас.

– У меня, кажется, нет никаких особых способностей, – говорит Куинс. Похоже, она этим расстроена.

Бруклин задумывается. Бронка наконец замечает, что вид у нее усталый, – а затем вспоминает почему. Это помогает Бронке взглянуть на Бруклин чуточку иначе. Очистив свой боро, она отключилась на целый день, и ей повезло, что не на дольше. Возможно, поведение Бруклин вызвано не отстраненностью и высокомерием, а рассеянностью и бурлящим внутри гневом – причем последний направлен не на Бронку, хотя она уже видела, что Бруклин вполне готова бросаться на всех, кто к ней сунется. Похоже, в ее жизни что-то происходит – помимо того, что она превратилась в живой город. Бронка решает, что разберется с этим позже.

– Я тоже сомневаюсь, что у меня есть какие-то особые способности, – говорит Бруклин. – Я слышу музыку города, но, может быть, это просто потому, что я, ну, раньше ее сочиняла.

На лице Манхэттена снова появляется то отстраненное выражение. Бронка не дает ему отмолчаться.

– Ну что?

Он делает глубокий вдох.

– Та картина внизу. Которую испортили вандалы; вы еще называете ее автопортретом Неизвестного. Я, эм-м… Именно такое видение мне и явилось. Точно такое же – с того же ракурса, с тем же освещением. И лица его я тоже не видел.

Интересно.

– Так ты знаешь, где он? – спрашивает Бронка.

– Нет. Если б знал, то уже был бы там. – Он ерзает, на его лице на секунду появляется раздражение, но затем Манхэттен его подавляет. – Он один, и эта женщина охотится за ним. Кто-то должен его защитить. Я должен его защитить. – Манхэттен хлопает глазами и замолкает. Судя по виду, он сам только что удивился своим словам. – Я должен его защищать.

– Похоже, твою фишку мы нашли, – растягивая слова, произносит Бруклин.

Куинс, добрая девочка, наклоняется вперед и кладет руку ему на плечо.

– Мы найдем его, – говорит она.

– Да. – А затем взгляд Манхэттена меняется, словно луна затмила солнце, а тепло обратилось в лед. От того, с какой скоростью это происходит, захватывает дух, а Бронку не так просто напугать. И ведь он смотрит даже не на нее, а всего лишь в пол. – Найдем.

И да поможет бог всякому, кто встанет у него на пути. Бронка, впрочем, качает головой, предупреждая Манхэттена, что на этот счет у нее никаких сведений нет.

– Я тоже не знаю, где находится главный. И, возможно, мы не сможем найти его без Статен-Айленд. Но чтобы сделать это, мы должны, э-э, стать самими собой в том другом месте. Оставаясь здесь. Понимаете? – Внезапно объяснять становится очень трудно, не из-за особенностей языка, а потому, что словами выразить это просто нельзя. Однако все кивают, будто понимают ее. Ладно, пока все хорошо. Воодушевившись, Бронка подается вперед. – Когда мы это сделаем, то увидим все хитросплетения нашего бытия. В них найдется глубокая точка, которая станет затягивать нас к себе, – и внутри будет главный аватар. Затем мы вернемся в наш мир, и… вуаля. Узнаем, где он находится. Если все пройдет как надо.

Куинс оглядывает всех.

– Подождите, значит, все эти… ну… видения, которые все время на меня находят и в которых мы то люди, то огромные города, – это я заглядываю в реальное место? Я думала, что просто… – Она морщится. – Даже не знаю, как выразиться. Вижу образ мира? Вроде мандалы.

Бронка говорит:

– Я ничего не знаю о мандалах. Ты действительно видишь образ нашего мира. Но в то же время он представляет собой отдельный, самостоятельный мир – настоящий, где положение в пространстве, расстояния и размеры значат не совсем то же самое, что здесь. Я часто читала о чем-то похожем. Об австралийском времени сновидений. О коллективном бессознательном Юнга. О поисках видений и ритуальных омовениях в парны́х, которые устраивает мой народ.

Куинс делает вдох.

– О, я думала, ты латиноамериканка. А ты индианка другого рода.

– Самая подлинная, детка, – говорит Венеца, ища в пакете остатки попкорна. – По крайней мере, в этом полушарии планеты.

Бронка проводит рукой по своим коротким волосам. Как же ей нужно выспаться. И как странно рассказывать обо всем этом сейчас, летом. Сказки нужны зимой, когда животные впадают в спячку, – так всегда говорила ее мать. Впрочем, это, наверное, не столько сказка, сколько урок.

– Дело вот в чем, – говорит она им. – Все это – совершенная правда. Все иные миры, в которые верят люди, будь то мифические, или духовные, или даже просто воображаемые. Если образ достаточно яркий – то все они существуют. Представив себе мир, вы его создаете, если он уже не создан. В этом и заключается величайшая тайна бытия: оно крайне чувствительно к мысли. Решения, желания, ложь – чтобы создать новую вселенную, большего и не нужно. Каждый человек на этой планете от рождения и до самой смерти сотворяет тысячи миров, но наш разум так устроен, что мы этого не замечаем. Каждую секунду мы одновременно движемся в нескольких направлениях – нам кажется, будто мы смирно сидим на месте, но на самом деле мы проваливаемся из нашей вселенной в следующую и дальше, так быстро, что все сливается в единую… анимацию. Только состоящую не из сменяющихся кадров, а из чего-то более сложного.

Бронка замолкает, чтобы убедиться, что они все еще слушают. Но они не просто слушают – они совершенно заворожены ее рассказом и не отрывают от нее глаз. Это немного нервирует, но Бронка понимает, почему все вовлечены: потому что хотя бы подсознательно они понимают ее. Теперь, когда они стали другими, их разум работает иначе. А объяснять то, что люди уже понимают, гораздо проще.

Поэтому она переходит к более сложным вещам и повторяет жест, который уже показывала Венеце: кладет одну ладонь на другую, затем переставляет их лесенкой. Слой за слоем, слой за слоем.

– То, чем мы стали, проходит через все слои миров. На самом деле, когда рождается город – когда мы перерождаемся и становимся городами, – процесс как бы пробивает миры насквозь. – Все еще держа одну ладонь на весу, Бронка опускает на нее вторую, пальцами вниз, сминая ее. – Такова наша сущность – мы сотворены из множества миров, сложенных вместе. Из реальности и легенд. Из этого мира, где мы просто люди, и того, где мы можем быть городами, которые раскинулись на целые мили и просто случайно оказались в паре футов друг от друга, потому что законы пространства и физики работают там по-другому.

Манхэттен хлопает глазами, кое-что осознав.

– Когда я только приехал, то видел в том мире разруху. Разбитые фонари, трещины в земле. Как будто произошло землетрясение. И как только я стал частью города, я забыл, как меня зовут.

– Ты забыл… – Ладно, возможно, Бронке вообще нельзя судить их строго. – У тебя амнезия, что ли?

Он кивает, стискивая зубы и хмурясь, а затем смотрит на остальных.

– У нас у всех похожая история. Позавчера, примерно утром, в один… момент… что-то случилось. Город изменился. Кажется, я прибыл сюда сразу после этого. Здесь произошла какая-то битва. От нее и остались те разрушения, и думаю, что память я потерял тоже из-за этого. Затем, почти сразу же, на магистрали ФДР возникла та тварь… – Мэнни прижимает руку к боку и морщится, словно у него болят ребра. Но это всего лишь воспоминание, и через миг он руку опускает. – Если бы я ее не остановил, то она бы меня убила. Я, в общем-то, к этому и веду. Если что-то причиняет вред городу, то оно причиняет вред и нам. А если оно нас убьет… То и город тоже погибнет, да?

– Скорее взорвется, – говорит Бронка.

Тишина. Все уставились на нее. Да, она подозревала, что это привлечет их внимание.

– Н-ну так вот, – говорит Бронка, подаваясь вперед. – Этот процесс? Он происходит постоянно. По всему миру, где бы ни находились города. Если в одном месте проживает достаточно людей, если они рассказывают о нем достаточно историй, развивают свою уникальную культуру, тогда все эти слои реальностей начинают уплотняться и преобразовываться. В конце концов, когда дело доходит до того, э-э, момента, – она кивает Манхэттену, заимствуя у него слово, – город выбирает кого-то своей… акушеркой. Защитником. Как и мы, этот человек воплощает город и защищает его – но он получает эту работу еще до того, как город преображается. Он помогает этому случиться.

– Бедолага, – бормочет Венеца. Манхэттен хмуро косится на нее.

– Если все проходит гладко, – продолжает Бронка, – город становится единым целым. Враг ничего не может сделать с целым городом напрямую, ну или не приложив больших усилий. Но процесс родов может пойти не по плану. Например, если Враг поймает главного аватара и разорвет его в клочья до того, как город сможет родиться, то он умирает. И последствия у этого тяжелые. Названия многих городов, которые так погибли, нам неизвестны, но те, которые мы знаем, подскажут вам, с чем мы столкнулись: Помпеи. Теночтитлан. Атлантида.

– Атлантиды не существует, – говорит Бруклин. Затем, прежде чем Бронка успевает ответить, она делает судорожный вдох. – Или… ее больше не существует. Ты хочешь сказать, что когда-то она существовала, но ее аватар потерпел неудачу.

Бронка кивает.

– В историях Платона Атлантиду поглотили землетрясения и наводнения. Но настоящая катастрофа заключается в том, что Атлантида превратилась просто в легенду. Она потерпела настолько колоссальную неудачу, что все человечество переместилось в то ответвление реальностей, в которой Атлантиды вообще никогда не существовало.

Они все смотрят на нее и друг на друга.

– Ни хрена ж себе, – бормочет Венеца, похоже выражая мысли каждого. – Боже, Би.

Бронка медленно, осторожно выдыхает.

– Да уж. Но здесь нам повезло; наш главный аватар справился. Нью-Йорк, очевидно, выжил.

Тогда они все начинают говорить наперебой. Манхэттен выпаливает:

– Тогда почему же он спит…

Бруклин выдает:

– Но что-то же явно пошло не так.

А Куинс качает головой и раздраженно спрашивает:

– Тогда мы ему зачем?

Венеца же с сомнением смотрит на Бронку и говорит:

– Ты уверена? Про хреновину с щупальцами не забыла?

Шумные и невоспитанные, как дети. Бронка заглушает их болтовню.

– Он выжил, – говорит она и ждет, когда остальные замолкнут. К счастью, ждать долго не приходится. – Но битва была жесткой. И главный аватар, не знавший, что ему нужны мы, вступил в нее в одиночку. – Храбрый, сильный юноша, этот ее Неизвестный. – Он одержал победу, но растратил на нее все силы. Он впал… наверно, это можно назвать комой. Он не может проснуться, не может укрепить город, пока мы не найдем его. И мы должны его найти. Такими вещами нельзя заниматься в одиночку.

Нарочно подчеркивая тоном последние слова, она смотрит на Бруклин. От той даже после дня отдыха исходит усталость. Бруклин, уже хмурясь, ловит на себе взгляд Бронки, понимает его и делает резкий вдох. Но затем она неожиданно поворачивается к Манхэттену.

– Похоже, я обязана тебе гораздо больше, чем думала. Сейчас вообще не время впадать в кому.

Манхэттен кивает, чуть повеселев.

– Если бы я сразу понял, что происходит, то и помог бы больше. В следующий раз не беги воевать в одиночку и в одной пижаме.

Раздражение Куинс тем временем уже улетучилось, и она, похоже, воодушевилась.

– Уравнения всегда намекали на одновременность событий, а не на чистую взаимоисключаемость. Кот в ящике и жив, и мертв! Для каждого из исходов существует своя вселенная, и еще, наверное, одна, где верны сразу оба! – Она сияет, глядя на них и явно ожидая, что они разделят ее восторг.

– Э-э, ну да, – говорит Манхэттен.

Куинс вздыхает с видом человека, привыкшего к тому, что его не понимают. Она достает свой телефон и начинает кому-то писать, слегка оттопырив нижнюю губу.

Бруклин мрачнеет. Обращаясь к Бронке, она говорит:

– Ты сказала, что, становясь городом, мы пробиваем другие вселенные.

А она соображает. Бронка склоняет голову, если не с одобрением, то с уважением.

– Да.

– Так. – Бруклин явно готовится к худшему. – И что же происходит с теми вселенными, через которые пробивается наш город?

Вид у Манхэттена становится ужасно несчастным. Выражение лица Куинс несколько раз преображается – от потрясения переходит к задумчивому подсчету, затем к ужасу и боли. Она зажимает рот руками.

– Они погибают, – говорит Бронка. Пусть ей и больно от этого, она решила не проявлять жалости. Никто из них не может позволить себе сентиментальности. – Место пробития становится смертельной раной, и такая вселенная прекращает свое существование. Всякий раз, когда рождается город… нет, даже до этого. Сам процесс нашего сотворения, то, что делает нас живыми, приносит смерть сотням или тысячам других тесно связанных вселенных и всем существам, что обитают в них.

Бруклин прикрывает глаза.

– Боже мой, – выдыхает Куинс. – Боже мой. Мы все – убийцы.

– Но ведь исправить уже ничего нельзя, – говорит Манхэттен. Его голос звучит мягко, взгляд отстраненный и непроницаемый. – С того момента, как мы стали самими собой.

Куинс вздрагивает и переводит взгляд на него, приоткрыв рот.

– Да как ты можешь такое говорить? Что у тебя с головой? Это же… сколько, триллионы людей? Я даже примерно сосчитать не могу! И они все погибли? И это мы их убили? – Она, похоже, вот-вот расплачется. Ее руки дрожат. – Да ну к черту!

Бронка ждет, что Манхэттен снова ответит чем-то хладнокровным. Она знает его всего несколько часов, но уже заметила, что он легко впадает в то состояние. Однако вместо этого Мэнни на мгновение отводит взгляд, затем делает глубокий вдох и опускается перед Куинс на колени. Он берет ее трясущиеся руки в свои, смотрит ей в глаза и говорит:

– Ты бы предпочла вместо этого пожертвовать всей своей семьей и друзьями? Возможно, существует способ это сделать.

Все замирают. Его слова звучат как угроза, хотя он просто предлагает. Бронка не знает, как у Манхэттена получается наводить такой ужас столь тихим заявлением, но, возможно, дело в том, что он произносит его с состраданием во взгляде, а не с холодом. Холод вызвал бы возмущение и отвращение. А сострадание не дает списать слова на злобу говорящего, отчего на душе становится лишь хуже.

Падмини долго, напряженно смотрит на него. Затем ее дрожь постепенно унимается. Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. Манхэттен не шевелится, не давит на нее. Бронка, наверное, выбрала бы иной подход… и он, скорее всего, оказался бы неправильным. Отчего-то Падмини вызывает в Бронке те же чувства, что она испытывает к Венеце – будто эта девушка на самом деле младше, чем кажется, как приемная дочь, которую нужно защищать. Но это не так. Падмини – это Куинс, где живут беженцы, спасшиеся от всевозможных ужасов; «синие воротнички», пашущие до изнеможения; и лишние дочери, чьи жизни отданы в залог ради будущего всей семьи. Она знает все о сложном выборе и неизбежных жертвах – и Манхэттен своим вопросом, каким бы жестоким он ни казался, обратился как раз к этому знанию.

Наконец, подобно тому, как вечернее небо темнеет по мере приближения ночи, Куинс принимает неизбежное. Она не стушевалась, но вид у нее становится очень печальный. Падмини поджимает губы.

– Конечно, нет, – говорит она Манхэттену. – Меня просто зло берет из-за этого, только и всего. – Она убирает свои руки от рук Мэнни… но затем кивает ему, признавая его правоту. – Мир, может быть, и ужасен, но нам это не обязательно должно нравиться.

К удивлению Бронки, Манхэттен улыбается ее словам, но тоже печально.

– Вот именно, – говорит он. Затем встает, подходит к маленькому окну, выходящему в главную галерею, и останавливается там спиной к ним.

Бронка испускает долгий, тяжелый вздох. Ей тоже было непросто с этим смириться, когда она все узнала. И все же.

– Таков закон природы, – говорит она. – Многие погибают, чтобы другие могли жить. А раз мы остались в живых, то должны поблагодарить исчезнувшие миры за тот вклад, что они внесли в наше выживание, – и ради них, а также ради людей нашего собственного мира, мы обязаны бороться изо всех сил.

Куинс и Венеца недоуменно смотрят на нее. Да, городским эти тонкости неведомы; Бронка сама хорошо понимает девушек, потому что тоже родилась и выросла в городе. Ей пришлось усвоить этот урок довольно поздно в жизни. Однажды Крис, невзирая на ее яростные возражения, взял Бронку на охоту. И хотя ружье, из которого застрелили оленя, держала не она, Крис и другая охотница из местного племени заставили Бронку помочь им разделывать тушу. Они говорили, что люди должны знать, откуда берется их пища, и понимать, что не одна, а множество смертей помогли им выжить. Поэтому было крайне важно, чтобы Бронка использовала каждую часть убитой туши и не отнимала больше жизней, чем нужно. Убивать, придерживаясь таких правил, означало чтить природу. Убивать по любой другой причине было чудовищно.

Бронка замечает, что Манхэттен это понимает. Как и Бруклин, которая, вероятно, повидала на своем веку много дурного. Как и, наверное, аватар Нью-Йорка, спящий мирным, зачарованным сном. Кажется, Нью-Йорк просто обязан понимать такие вещи.

Вскоре Манхэттен делает глубокий вдох и снова поворачивается к ним.

– Итак, каков наш следующий шаг? – спрашивает он. – Вы, кажется, лучше нас понимаете, как все это работает.

– Теперь нам нужно найти Статен-Айленд.

– Есть проблема, – говорит Бруклин. Она зачем-то поднимает свой телефон. – Я привлекла к поискам своих людей – тех, которые не пытаются выяснить, какая скотина украла мой дом, – и они не нашли в социальных сетях ни одной странности, за которую мы могли бы зацепиться.

Теперь уже Бронка приходит в замешательство.

– Странность, за которую можно зацепиться?..

Они объясняют ей, как искали друг друга, и Бронка окончательно прощает всех за то, что они не нашли ее раньше. На ее вкус, их подход слишком беспорядочен. И самое главное, что он не работает в случае со Статен-Айлендом, чего Бронка, в общем-то, ожидала. Статен-Айленд делает все по-своему.

Некоторое время они обсуждают, как поступить, пока наконец Бруклин не вздыхает и не трет глаза.

– Послушайте, нас уже достаточно много, чтобы просто поехать туда, взять напрокат несколько «Зипкаров» и колесить по городу, пока не сработает наш городской радар. Больше мне ничего в голову не приходит…

– Я не умею водить машину, – говорит Куинс. – Простите.

Венеца наклоняется к ней.

– Я сама только в прошлом году научилась. Солидарность, детка.

– …и-и-и, возможно, нам все равно стоит сосредоточиться на поисках главного аватара, – заключает Бруклин. – Как бы там ни было, он, похоже, более важная шишка. Мы все хотя бы не спим и сможем защитить себя, если те белые твари или Женщина в Белом найдут нас. Статен-Айленд, наверное, тоже может постоять за себя, раз остров до сих пор не превратился в кратер.

– Но сражаться в одиночку сложнее, – с обеспокоенным видом говорит Куинс. – И страшнее, потому что ты вообще не понимаешь, что происходит.

– Мы отыщем ее, как только сможем, – говорит Манхэттен. – Но если существует способ найти главного… – Он смотрит на Бронку, как бы ставя в конце предложения вопросительный знак.

– Возможно, – говорит Бронка. – Как я уже говорила, этот способ может не сработать без пятого боро. Но, если хочешь, можем попробовать прямо сейчас.

– Хочу, – говорит Манхэттен. Остальные двое, похоже, не так уверены в своем желании, но они хотя бы выглядят заинтересованными.

– Эм-м, мне уйти? – спрашивает Венеца, хмуро глядя на Бронку. – Все становится слишком странным, когда вы начинаете, э-э-э, вытворять всякие странности.

– Ничего опасного мы вытворять не будем, но решать тебе, – говорит Бронка. Обращаясь к остальным, она прибавляет: – Начинайте делать то, что обычно делаете, когда попадаете в то, другое измерение. Медитируйте, молитесь, пойте – что угодно.

– Я делаю вычисления в уме, – говорит Куинс. Вид у нее смущенный. – Я еще в старшей школе никогда не получала по математике меньше ста баллов. Глупые дети смеялись надо мной из-за этого. Называли меня «королевой математики», будто мне должно быть из-за этого обидно. Да я, блин, богиня в математике… – Она краснеет, очевидно поняв, что отвлеклась. – В общем, когда я, э-э-э, взаимодействую с той другой частью себя, я делаю расчеты в уме.

– Чем бы дитя ни тешилось, – говорит Бронка.

Бруклин задумчиво кивает, затем замолкает. Через мгновение она начинает что-то тихо бормотать себе под нос и сосредоточенно покачивать головой в такт какому-то внутреннему ритму.

Только Манхэттен, похоже, обеспокоен.

– У меня никогда не получалось попасть туда нарочно, – говорит он. – Это просто происходит, когда я, э-э, чувствую себя ньюйоркцем.

– И когда ты думаешь о нем, – говорит Бруклин, прерывая свой фристайл, или что она там делает.

Манхэттен хлопает глазами, затем серьезнеет.

– Хм. Ну да.

Бронка медленно качает головой:

– Ты же сказал, что ты вроде как его телохранитель. Если он – твоя фишка, то и действуй исходя из этого.

– Да, хорошо. – Он вздыхает и чешет в затылке. Затем уже тише прибавляет: – Понять бы еще, что это значит.

Бронка пожимает плечами, затем предлагает свое обычное решение для таких неловких ситуаций:

– Это значит, что, как только он проснется, ты пригласишь его на чашечку кофе. А потом, как и все простые смертные, будешь надеяться, что все сложится.

Манхэттен моргает, а затем чуть усмехается и расслабляется – видимо, от того, что Бронка назвала вещи своими именами, ему стало лучше. Наверное, к нему часто прыгают в постель, с такой-то мордашкой, но как наладить настоящие отношения, он, скорее всего, не знает. А еще ее ни капли не удивляет, что у воплощения Манхэттена тоже двойная душа. Бронка негромко фыркает при этой мысли. Все-таки не зря они тогда буянили в Стоунволле. Ну да ладно.

– Давайте начнем, – говорит она.

Место для духовного путешествия не самое подходящее – здесь холодно, флуоресцентные лампы светят чересчур ярко и слишком сильно пахнет химикатами и растворителями. Тем не менее они в Бронксе, и песни ее народа все еще гудят в этой земле. На самом деле и путешествовать-то никуда не нужно. Ее город и так рядом.

Бронка чувствует изменения еще до того, как открывает глаза, потому что внезапно она стала огромной. Раздаваться вширь ей не дают, так что она тянется вверх и вниз, в туннели и пещеры, куда уходят ее корни. Когда она открывает глаза, мир выглядит странно. Небо стало сумеречным, и Бронка видит себя: яркую и темную, призрачный силуэт размытых линий, окрашенного бетона и застроенных кирпичных заводов. Она – Бронкс.

И вокруг нее внезапно, накладываясь друг на друга, но почему-то не создавая парадоксов и не задавливая один другого, все вместе стоят ее новые соплеменники. Яркий Манхэттен, высокий и сверкающий, с глубочайшими тенями, пролегающими промеж его острых небоскребов. Нервная Куинс с зазубренным силуэтом, радостно приветствующая всякого, гениальная в своих творческих порывах и решимости пустить корни. Бруклин – старая, семейная, застроенная домами из бурого песчаника, мраморными залами и крошащимися многоквартирными домами; последняя остановка для истинных ньюйоркцев перед тем, как они отправятся в жуткие дикие джунгли Лонг-Айленда.

Все вместе они поворачиваются и наконец видят свою потерянную сестру: Статен-Айленд. Она сияет не так ярко, застроена не так плотно и, в отличие от них, не заселена многими миллионами. Где-то на ее просторах даже есть настоящие фермы. И все же. Она щетинится крошечными метательными ножиками – паромами – и оборонительными укреплениями, возведенными в частных домах на две семьи. Остальные чувствуют ее силу и характер, пылающие ярче любой натриевой лампы. Она так отличается от них, так противится их родству… но, хочет того или нет, хотят они признать это или нет, она – самая настоящая, истинная часть Нью-Йорка.

Но есть и кое-что странное. Несмотря на то что Статен-Айленд прямо перед ними и в этом мире их не разделяет пространство – почему-то она очень далека от них. И видна не так отчетливо, как должна бы; ее высотки накрыты тенью, а улицы окутаны туманом, словно кто-то наложил его толстыми слоями, желая скрыть остров. Бронка протягивает руку, но не может дотронуться до нее. Манхэттен тоже пытается, и у него почти получается – его шумные конторы почти задевают ее транспортные узлы… но в последний момент Статен-Айленд отстраняется от них. Очень странно.

Но они пришли сюда не только за ней. Остальные беспокоятся, поэтому Бронка берет в руки штурвал и разворачивает их. Она – проводник. И чтобы увидеть, в какой точке находится центр сущности всего Нью-Йорка, они должны выйти из этого мира. Бронка должна вывести их восприятие на иной уровень, а затем еще выше, пока не сможет увидеть всю вселенную. (Бронка чувствует благоговейный трепет Куинс, потому что лишь она осознает весь масштаб того, что они видят, однако Бронка отстраняется от жадных подсчетов, которые ведет девушка. Они – огромны. Они вмещают в себя бесчисленное множество людей. Для Бронки этого достаточно.) А затем они снова переносятся выше.

Перед ними простирается необъятность пространства и времени, как их теперь понимает Бронка: не только здесь, но и повсюду, не одна вселенная, а бесчисленное множество. Бесконечно растущая масса, похожая на брокколи, которая существует в этом не-месте. В каждом ответвлении – тысячи вселенных, уложенные друг на друга, как пластинки слюды; они образуют колонны, которые извиваются и разветвляются, похожие на костяшки домино, беспорядочно расставленные кем-то. Впрочем, порядок в этом есть (и Бронка слышит, как Куинс громко думает: «Фрактальное дерево!»), но он столь необъятен и динамичен, так бурлит в яростном вихре творения, что понять его почти невозможно. Масса не безгранична, как сперва кажется Бронке, а столь огромна, что поначалу не поддается ни восприятию, ни воображению. Тысяча ветвей – и это только те, что видит Бронка, – растут, а затем делятся на две тысячи потомков, которые затем порождают четыре тысячи внуков, и…

Внезапно раздается глухой грохот, дерево рябит, и одна из самых больших, густых ветвей рушится прямо у них на глазах. Все происходит так быстро. Вспыхивает мимолетное свечение с красным ореолом, а затем вся извилистая масса сгорает до самого стебля, от которого она разрослась. Бронка чувствует, как остальные содрогаются от боли и ужаса, и она разделяет их чувства. Как бы ни была прекрасна эта ветвь, ярко полыхающая и похожая на самый потрясающий фейерверк на свете, они все понимают, что это значит. На их глазах бесчисленное множество вселенных погибли или же ушли в небытие, подобно разветвлениям, которые когда-то породили Атлантиду.

Однако Бронка обращает их внимание на то, что осталось на месте ветви: крошечное яркое сияние, не связанное с другими вселенными, но сверкающее и стабильное само по себе. Единственная светящаяся точка.

Бронка разворачивает их, и они снова видят самих себя – они светятся точно так же. Они стали свидетелями того, как где-то в мультивселенной родился другой город, подобный им самим. Дерево усеивают множество таких огоньков, вкрапленных в его разветвления и складки, – тысячи городов, сияющие, как драгоценные камни, на фоне бесформенной тьмы. Где-то вдали есть места, в которых, похоже, этих огней нет совсем; возможно, это ствол дерева? Но по кроне рядом с ними повсюду раскиданы города.

И теперь Бронка, используя силу остальных четырех, направляет их обратно, вниз и глубже, к самому средоточию…

Перед ними в пятне света лежит главный аватар Нью-Йорка. Он спит, свернувшись калачиком на лежанке из старых газет. На его черной коже осел слой светлой пыли; он здесь уже несколько дней. Он выглядит таким одиноким, самодостаточным, но беззащитным, юным и хрупким. Бронка слышит мысль: «Я сделаю для него все что угодно», – но подумала об этом не она, а Манхэттен. Он вкладывает в мысль почти рыцарское стремление найти подвиг, которому можно посвятить свою жизнь, и немного обычной низменной похоти. И все же его пыл находит отклик и в сердце Бронки. «Наш», – вот что думает она, и эта мысль удивляет ее, ведь она никогда не испытывала ни к кому столь ревностных чувств. Остальные тоже откликаются, и в их ответе чувствуется удовольствие. «Да, – проносится мысль, которую на этот раз повторяют все они. Теперь уже не важно, чья она. – Он наш».

«Он

принадлежит нам, а мы, конечно же, ему, но

подожди-ка, что за ерунда, как это вы оказались у меня в голове».

«Сосредоточьтесь. – Бронка пытается прорваться сквозь их растущее беспокойство. Слишком много сильных личностей сплелись воедино. Надолго их не хватит. – Где он?»

Круг света поворачивается, и у них впервые получается рассмотреть стены того места, где лежит главный, хотя всего лишь мельком. Белая плитка, арки, украшенные мозаикой из разноцветных кирпичей… (Бронка внезапно ахает. Она уже видела такую плитку.) Но они не чувствуют, где и в каком направлении находится это место. Бронка пытается остановить вращение, но у нее не получается совладать с ним; она снова протягивает руку вниз, к главному…

Они начинают удаляться, и далеко под ними главный аватар внезапно открывает один глаз – тот, что они видят.

«Уже теплее», – без слов говорит он.

Затем он зевает, и они кувырком проваливаются в зияющую черноту между его зубами…

* * *

Кто-то грубо трясет Бронку. Она страшно зла на того, кто это делает.

– Оставь меня в покое, – огрызается она. – Я старая. Дай мне отдохнуть.

– Старушка Би, если ты сейчас же не встанешь, я вылью на тебя холодный кофе, и если из-за этого у тебя не остановится сердце, то ты околеешь, когда будешь меня материть. Вставай давай.

Поэтому Бронка заставляет себя проснуться. Она лежит в комнате для совещаний на самом потрепанном из двух диванов, а это значит, что, когда она сядет прямо, у нее будет ныть и болеть вообще все. Наверху возятся резиденты; Бронка слышит, как кто-то из них что-то пилит циркулярной пилой. Как же она, должно быть, вымоталась, раз продолжала спать, несмотря на весь этот шум. Впрочем, через стеклянную стену выставочного зала все еще проникает дневной свет, так что спала она явно недолго. Сейчас, наверное, часов восемь вечера? В июне солнце заходит лишь около девяти.

Остальные все еще здесь, валяются в креслах или на диванах. Венеца единственная, кто стоит на ногах. Манхэттен вообще сидит на полу, привалившись к дивану, и Бронка испытывает желание предостеречь его: если он проведет еще немного времени на холодном бетоне, то точно отморозит задницу. Но уже поздно; Манхэттен сонно моргает, будто тоже только что проснулся. Бруклин в сознании, хотя и не полностью. Куинс трет лицо, затем роется в рюкзаке, достает пакетик кофейных зерен в шоколаде и закидывает пригоршню в рот. Несколько штук она предлагает Бруклин, затем Манхэттену.

А затем к ним входит кто-то еще: высокий азиат в деловом костюме, лет пятидесяти, с лицом, словно высеченным из мрамора, и поджатыми губами. Бронку охватывает тревога – но не из-за него самого. На плече незнакомец несет кого-то еще. Безвольное тело в еще более стильном костюме, перемазанном землей и травой.

– О боже, – говорит Бруклин, достает свой телефон и сразу же нажимает на «экстренный вызов». Манхэттен вскакивает на ноги и трясет головой, чтобы прояснить мысли.

– Убери, – рявкает незнакомец на Бруклин. Говорит он с необычным акцентом. Британским с китайскими нотками. – Он же город. Врачи ему не помогут.

Все, выпучив глаза, смотрят на незнакомца, но Бруклин убирает телефон. Азиат грубо машет рукой в сторону Куинс, пока та не встает с дивана, а затем укладывает на него потерявшего сознание мужчину. Второй незнакомец моложе и стройнее, по-латиноамерикански смуглый, хотя и не очень. От него разит сигаретным дымом. Бронка не видит крови, но он посерел – причем речь не о цвете его кожи. Зрелище действительно странное – как будто весь мир транслируют в цветном HD-формате, но этот человек каким-то образом вернулся к временам трехканальных зернистых телевизоров. И что это вокруг него?.. Бронка моргает, щурится, а затем, частично перенеся свое сознание в мир городов, понимает. Бессознательного незнакомца окружает некая прозрачная оболочка, которая проникает в его плоть. От нее тянется нить, похожая на пуповину, которая уходит куда-то в… Южную Америку. В Бразилию, догадывается Бронка, хотя она и не уверена, что смогла бы найти эту страну на карте, и не может вспомнить ни одного города тех мест, кроме Рио.

Она моргает, снова переключаясь между мирами, и видит, что пожилой азиат изучающе смотрит на нее.

– Значит, какая-то польза от вас все же есть, – говорит он, и Бронка напрягается от возмущения. Затем незнакомец таким же оценивающим взглядом осматривает всех остальных. Судя по всему, он от них не в восторге. – Но ни один из вас даже не заметил, как его ранили, хотя он находился в вашей вотчине.

– Он – город? Что с ним стряслось? – Куинс протягивает руку к лежащему без сознания мужчине, но тут же отдергивает ее, когда оболочка проминается, как бы отстраняясь от нее.

– И кто вы, черт возьми, такой? – Бруклин все еще сидит, но уже агрессивно подалась вперед. Манхэттен совершенно неподвижно стоит у нее за спиной. Они оба явно готовятся к нападению. Но Бронка качает головой, поднимается на ноги и машет им, чтобы они успокоились. Она видит этого незнакомца в ином мире, и он точно не имеет отношения к Женщине в Белом.

– Зовите меня Конг, – говорит азиат, недовольно глядя на лежащего без сознания мужчину. Вздохнув, он наклоняется, роется в его куртке – Конга оболочка почему-то пропускает – и достает пачку сигарет и зажигалку. – Он говорил, что здесь творится бардак, но ведь он любит драматизировать. Мне и в голову не могло прийти, что все настолько плохо. Однако же вот мы и приплыли.

Манхэттен оглядывает остальных и произносит одними губами:

– Конг… Гонконг?

Бронка кивает. Она никогда не была в том городе, но видела его на фотографиях. Ей запомнилась одна фаллическая башня, которую она теперь видит в ином мире. Город Гонконг стоит перед ними, хмурясь и закуривая сигарету.

– Эй, – окликает его Бронка. Когда он переводит взгляд на нее, она указывает на висящую на стене табличку: «Не курить».

– Да пошли вы, – отвечает он. Слова звучат вяло, в них даже нет того чувства, с которым обычно говорят «нет». У Бронки отвисает челюсть. Она не оскорбилась, просто удивлена. Однако затем Конг прокашливается и бросает кислый взгляд на сигарету. – Терпеть не могу курево.

– Тогда какого черта… – начинает Венеца. Однако не успевает она закончить, как Конг делает глубокую затяжку, затем наклоняется и обдает бессознательного мужчину длинной струей дыма.

Дым как будто впитывается в него. По телу незнакомца проходит дрожь, и серость с размытостью частично сходят на нет. Теперь он окрашен в тона сепии и выглядит почти так же четко, как на не самом плохом мониторе девяностых годов. Бронка невольно ахает. Манхэттен быстро выходит вперед.

– Попробуйте еще раз, – говорит он Конгу.

– Нет, – отвечает тот, туша сигарету. – Больше одного раза не могу, и даже это едва сработало, потому что затяжку делаю я, а не он. На самом деле ему нужен грязный воздух его собственного города, но путешествовать через макрокосм сейчас небезопасно. Так что я не знаю, что еще можно сделать, чтобы ускорить его выздоровление, – если только один из вас не готов сесть на рейс и потратить десять часов, чтобы доставить его домой. А я этого делать точно не стану, поскольку сам только что летел пятнадцать часов и еще неделю не хочу видеть самолеты. – Он падает в ближайшее кресло, потирая лицо.

– Ладно, погодите-ка, – говорит Венеца. – Вы – Гонконг? Тогда кто он такой? – Она указывает на лежащего без сознания мужчину.

Конг на секунду поднимает голову, чтобы сердито посмотреть на нее.

– Сан-Паулу, конечно. Кто же еще?

– Рио? Любой другой город? – Куинс пристально смотрит на него. – Нам-то откуда знать?

– Рио еще не родился, – ядовито огрызается Конг. – В этом полушарии пока живы только два города: его и ваш. Поэтому он здесь. Будучи самым младшим из родившихся городов, он должен помочь вам пережить рождение. Теперь понимаете? Вы уже со всем разобрались?

Куинс какое-то время просто смотрит на Конга, ошеломленная его грубостью, а затем вспыхивает.

– Вовсе не обязательно вести себя как последний козел!

– Да ну? – Конг тычет пальцем в Сан-Паулу. – Он едва дышит и едва проявляется в этом мире, но вы четверо вообще ни капли не обеспокоены. И никто из вас, предполагаемых союзничков, не задал очевидных вопросов: кто его так уделал и как за него отомстить?

– Сан-Паулу, Сан-Паулу, – бормочет себе под нос Венеца, слезает с кресла, бежит к мини-холодильнику и начинает рыться в морозилке. Остальные удивленно смотрят на нее, но Бронка, давно привыкшая к странностям девушки, не обращает на это внимания.

Манхэттен подходит к Конгу и лежащему без сознания Сан-Паулу. Бронка гадает, не нарочно ли он встал между чужаками и своими соратниками. Куинс выглядывает у него из-за спины.

– Мы не знаем этого парня, – говорит она Конгу. – Вы, кажется, думаете, что мы знакомы, но если он и должен был нам помочь, то он этого не сделал. Он теперь умрет?

– Сан-Паулу ведь еще стоит, верно? – Сказав эти загадочные слова, Конг откидывается на спинку стула и обводит всех жестким, бесстрастным взглядом.

Бруклин напряженно, но терпеливо произносит:

– Послушайте, мы впервые видим этого человека. Мне жаль, что ваш друг пострадал, но, если я все правильно понимаю, есть лишь одно существо, которое могло так с ним поступить. Мы называем ее «Женщина в Белом», но…

Конг улыбается. Даже у Манхэттена улыбка не бывает такой же пугающей и очевидно фальшивой. Бронка никогда не видела в глазах Манхэттена искренней ненависти, но здесь ее проблески отчетливо заметны.

– Это сделала не она, – говорит Конг.

Бруклин настолько потрясена, что переглядывается с Бронкой. Та мотает головой, потому что тоже не понимает, на что намекает Гонконг.

– И откуда вы это знаете? – спрашивает Бронка.

– Город может получить такого рода травмы лишь в том случае, если переступит границы другого города и тот второй город воспротивится его присутствию. – Взгляд Конга скользит по каждому из них. – Здесь и сейчас лишь Нью-Йорк мог так сильно навредить Сан-Паулу.

– Ну-ка подождите, это же полная хрень, – говорит Манхэттен, хмурясь. Бронка запоздало осознает, что еще ни разу не слышала от Манхэттена ругательств. Какая странная черта для острова, где все постоянно шлют других куда подальше. – Никто из нас этого не делал. И вообще, мы все находились здесь, кроме…

Он замолкает. Медленно, неумолимо к ним приходит понимание. Бруклин тихо стонет. Куинс недоверчиво качает головой. Выражение лица Манхэттена ожесточается. Бронка сама не хочет в это верить… Но вывод неоспорим.

Конг взвешивающим взглядом наблюдает за каждым из них – и Бронка понимает почему. Он проверяет, не притворяется ли кто-нибудь из них удивленным или встревоженным.

– Что ж, – наконец произносит он, и его тон немного смягчается, – мне говорили, что в Нью-Йорке пять боро, а я вижу только четверых. Ну и еще ее. – Он кивком указывает на Венецу, которая уже чуть ли не целиком залезла в морозилку. Похоже, она что-то ищет за древней коробкой неаполитанского мороженого, оставшегося от вечеринки по случаю дня рождения Джесс.

Статен-Айленд. Напала на Сан-Паулу. И поскольку это произошло здесь, в Нью-Йорке, так далеко от его родины, город не смог защитить своего аватара, и тот серьезно пострадал.

– Нет. – Манхэттен встает и начинает расхаживать по комнате. – Наверняка произошло какое-то недоразумение. Она – часть нас.

– Возможно… – Бронка проводит рукой по волосам. Она устала. Недосып и прогулки по мультивселенной сильно выбивают из колеи. – Может быть, Статен-Айленд решила, что он – Женщина в Белом. Может быть, это просто несчастный случай.

– Или, может быть, – говорит Бруклин, прислонившись к стене и сложив руки на груди, – Статен-Айленд повела себя как обычно. Нам следовало этого ожидать.

Манхэттен резко поворачивается к ней:

– Что?

Она невесело смеется.

– Точно, ты же новенький и не знаешь. Статен-Айленд – заноза для нашего города. Весь Нью-Йорк голосует за синих, остров – за красных. Все хотят метро получше, а острову подавай больше машин. Знаешь, почему за проезд по мосту Верразано так дорого дерут? Они сами этого захотели. Чтобы к ним не лез «всякий сброд» из Бруклина! – Она с отвращением фыркает. – Так что если кто-то и мог ударить союзника в спину, так это тот боро.

– Мы не сможем пробудить главного, если не соберемся вместе. – Манхэттен не повысил голос, но его слова стали резкими, а тон угрожающим. – Она нужна нам.

– Значит, кому-то из нас придется пойти и поговорить с ней, – говорит Бронка. – Убедить ее сотрудничать с нами.

Повисает тишина.

Конг вздыхает, достает из кармана шелковый носовой платок и зачем-то вытирает им лицо и шею.

– Паулу был прав; ситуация здесь хуже, чем была в Лондоне. Впрочем, полагаю, именно поэтому ваша «Статен-Айленд» и предала вас. Видимо, она узнала об опасности.

– О какой еще опасности? – Бронка удивленно хмурится на него. – При чем здесь вообще Лондон…

Затем Венеца приглушенно восклицает и вылезает из морозилки. В одной руке она держит полиэтиленовый пакет, в который завернуто что-то прямоугольное. Она тут же приседает и рывком раскрывает пакет.

– Они замороженные, но их все равно можно рассосать, – бормочет она. – Я боялась, что мой единокровный братец их съест, когда придет в гости, поэтому спрятала их здесь, на работе, а потом забыла… Ха!

И она с торжествующим видом вытаскивает из пластикового контейнера что-то маленькое и круглое, судя по всему, из шоколада.

– Это еще что за ерунда? – говорит Бруклин.

Венеца закатывает глаза.

– Бригадейро. Что-то вроде бразильских конфет. Они похожи на трюфели. Мой папа португалец, а не бразилец, но мы тоже их едим, потому что хвала колониализму. Они, конечно, не только к Сан-Паулу относятся, но все же… – Венеца спешит к дивану, присаживается на корточки и подносит бригадейро к губам мужчины. Если бы Бронка не смотрела во все глаза, она бы ни за что не поверила в то, что видит: Сан-Паулу начинает бить дрожь, и он становится еще четче от одного лишь прикосновения конфеты. К нему возвращается цвет, хотя и не полностью. Венеца бормочет что-то по-португальски, уговаривая его, и, похоже, одно лишь это уже помогает ему; Сан-Паулу вздрагивает, становится ярче и выглядит уже почти нормально. Он открывает рот. Венеца кладет туда маленькую конфету… и, ко всеобщему облегчению, он через секунду начинает жевать.

– Ах, beleza[32]. Просто прекрасно. Вот только я просто имитировала сан-паульский акцент; надеюсь, он не подумает, что я издеваюсь…

Сан-Паулу открывает глаза.

– Valeu[33], – отвечает он, а затем садится. Куинс хлопает в ладоши от восторга. Затем она подскакивает к Венеце, присаживается рядом на корточки и театральным шепотом спрашивает, можно ли ей взять один бригадейро.

Гонконг неприязненно смотрит на Сан-Паулу.

– Ты не умер. Славно.

Сан-Паулу смотрит на него мутным взглядом.

– Тебе понадобилось три дня, чтобы добраться сюда?

– Мне пришлось лететь на самолете. Самолетам тоже нужно время.

– Но не три же дня… – Затем Сан-Паулу прищуривается. – Совет. Ты уведомил их, и они заартачились. Вот куда ты дел еще один день.

Конг слегка усмехается, а затем достает свой смартфон и начинает что-то на нем пролистывать.

– Я уже тебе говорил, что в этом нет ничего личного, Паулу. Старики на дух не переносят молодые города, просто из принципа. Ну и, возможно, они считают тебя заносчивым.

– Конечно, я заносчивый – я же Сан-Паулу. А еще я прав, и они не хотят этого признавать. – Паулу зачем-то вытягивает руки, рассматривая их, словно ожидает увидеть на месте своих конечностей что-то еще. Он сгибает их, а затем, удовлетворившись, расслабляется. – Поэтому они будут отрицать собранные факты и считать их результатом моей некомпетентности. Ты все время спрашиваешь меня, за что я их так ненавижу: вот за это.

– Я вправил тебе кости, когда нашел. Вылечил их с помощью бразильского кофе, который был у меня в машине. За это скажи спасибо модным кофейням Нью-Йоркского аэропорта. А за предусмотрительность можешь благодарить меня. Кстати, вкус у бразильских сигарет дерьмовый. – Затем Конг находит в своем телефоне то, что ищет. – А вот что сейчас должно беспокоить всех нас. – Он поворачивает свой телефон.

Бронка вместе со всеми остальными подходит посмотреть. Паулу со своего места мельком смотрит на картинку и вздыхает. Остальные ахают, но Бронка видит лишь размытое пятно. Раздраженно сопя, она всех расталкивает, забирает у Конга телефон и подносит его к глазам, чтобы рассмотреть.

Это фотография Нью-Йорка, сделанная с высоты птичьего полета на закате. Она уже видела подобные снимки раньше, вычурные, снятые дронами или с вертолетов при помощи специального оборудования. Композиция типичная, с Манхэттеном в центре, но есть и кое-что необычное – в кадр попадают все остальные боро. Вертолет, похоже, висел где-то над серединой острова, примерно над Центральным парком, носом к югу. На переднем плане раскинулся Нижний Манхэттен с его небоскребами, неуютно жмущимися друг к другу на языке засыпанной свалки, которая образует ту часть острова. По краям изображение слегка выгнуто – скорее всего, намеренно, как бы намекая, что Нью-Йорк занимает бо́льшую часть Земли. Слева, похоже, теснятся Лонг-Айленд-Сити, Куинс и, наверное, Бей-Ридж в Бруклине, изогнутый и уходящий к мосту Верразано. Справа у самого края – Джерси-Сити или, может быть, Хобокен; точнее Бронка не может сказать. Все это сверкает россыпью площадей, залитых энергоэффективной светодиодной подсветкой. Фотограф наложил на снимок легкий оранжевый фильтр, чтобы добавить холодному сиянию теплых оттенков и придать изображению живости. Нью-Йорк запечатлен здесь во всей своей ярчайшей красе.

Есть лишь одно исключение – самая далекая точка, захваченная фотографией, которая отделена от нижней части Манхэттена темной полосой воды. Статен-Айленд.

Остров освещен тусклее – причем настолько, что Бронка удивляется, почему она ничего не слышала о просадках напряжения в том районе. Но, прищурившись, она понимает, что проблема не в свете. Почему-то кажется, будто Статен-Айленд расположился где-то далеко-далеко. Бронка моргает, затем мотает головой. Нет. Боро на своем месте, но с перспективой явно что-то неладно. Может быть, это такая оптическая иллюзия из-за искажений на фотографии? В чем бы ни было дело, складывается впечатление, будто Статен-Айленд находится на много миль дальше от Манхэттена, чем в жизни.

Бронка случайно нажимает на кнопку на телефоне Конга, и изображение съезжает в сторону, позволяя ей увидеть, что оно взято из ветки какого-то обсуждения в соцсети. Почти все сообщения написаны на китайском, но есть и несколько английских постов. «СНОВА ТЕРРИЗМ?!» – истерит какой-то малограмотный паникер.

Конг забирает у нее телефон.

– Такого раньше никогда не случалось, – говорит он, в основном обращаясь к Паулу, но все же обводя тяжелым взглядом всех остальных. – Мир городов – это мир городов. Мир людей – это мир людей. Они находятся в разных вселенных, и обычно мы – единственный мост между ними. Однако эта фотография отражает то, что один из боро этого города активно пытается отстраниться от остальных в мире городов. А обитатели мира людей заметили это.

Паулу поднялся на ноги, хотя для этого ему и понадобилась помощь Венецы. (Бронка замечает, что он краснеет, кивает ей и негромко произносит на португальском что-то вроде: «Спасибо, что сообразила про бригадейро». Бронка вместо этого отчетливо слышит: «Эй, красивая, поехали кататься».)

– Об этом я вам, старым козлам, и твердил, – резко отвечает Паулу. Его слова слегка искажает почти незаметный акцент. – В этот раз что-то усложняет послеродовой период, и дело не только в том, что город не завершил свое созревание. Пересечения измерений нестабильны. Враг слишком активен и действует так, как никогда прежде…

– Да, да. – Конг отмахивается от него и переключает внимание на Манхэттена, видимо решив, что тот – главный в их группе. Наверное, потому что он среди них единственный мужчина. – Я видел, как ты и твои товарищи пытались синхронизироваться с главным аватаром. Вы его нашли?

Манхэттен качает головой:

– Нет. Мы увидели его, но…

Тогда Бронка делает резкий вдох, вспоминая, что она случайно заметила во время их… скажем так, «сеанса».

– Та мозаика, выложенная плиткой, – говорит она. – Я знаю эту чертову плитку. – Затем Бронка поворачивается и идет к выходу из конференц-зала. Остальные сначала не шевелятся, а затем она слышит, как они, спотыкаясь и шаркая ногами, спешат за ней.

Центр уже закрыт на ночь. Придя в кабинет, Бронка находит на мониторе своего компьютера записку от Ицзин – а ведь та знает, что Бронка включает эту адскую машину лишь тогда, когда приходится. Записка гласит: «Нам уже пожертвовали 600 тысяч!!». Бронка какое-то время таращится на цифру, силясь ее осмыслить, а затем откладывает записку в сторону, чтобы сосредоточиться на чем-то более объяснимом. Например, на том, как выследить живое воплощение Нью-Йорка по подсказкам, которые она увидела во сне.

Пока компьютер бесконечно долго грузится, она подходит к одному из книжных шкафов и достает большую книгу с фотографиями под названием «Век стиля бозар». И к тому времени, когда все набиваются в ее кабинет, чтобы попытаться выяснить, что же выяснила она, Бронка уже нашла, что искала.

– Вот. Вот оно! – Она хлопает рукой по одной из фотографий в книге, затем разворачивает ее к остальным. Изображение полноцветное, высокого качества, и на нем изображена комната с красивым сводчатым потолком, который выложен плиткой, похожей на декоративные золотые кирпичи.

Манхэттен наклоняется, чтобы рассмотреть фото, и стискивает зубы.

– Стиль тот. А место – нет.

– Да уж, сомневаюсь, что наш главный спит в устричном баре Центрального вокзала, – растягивая слова, произносит Бруклин. Впрочем, она хмурится. – Но у меня такое чувство, что я видела подобную плитку в других местах.

– Так и есть, – просияв, говорит Бронка, – потому что раньше, до того, как люди с напрочь атрофированным чувством вкуса начали заменять всю красоту в городе дешевой дрянью, эта архитектурная форма была одной из самых известных в мире. А центр этого направления искусства находился в Нью-Йорке. Это – плитка Гуаставино. Сейчас так уже не строят, но в те времена подобные арки делали огнеупорными и самонесущими. Они идеально подходят городу, который наполовину находится под землей и битком набит легковоспламеняющимся мусором. – Бронка стучит пальцем по потолку на фото. – В городе осталось лишь несколько примеров такой плитки. Так что…

– О-о-о, да, поняла, – говорит Венеца, садясь за стол Бронки и подтягивая к себе клавиатуру. Бронка видит, как она набирает «плитка Гуаставино» и «Манхэттен».

Манхэттен тем временем листает книгу.

– Здесь сказано, что своды Гуаставино делались в старых доходных домах, – обеспокоенно говорит он. – Теперь эти здания заброшены… – Он замолкает. Бронка видит, как его глаза расширяются. Затем он поворачивает книгу, причем так быстро, что сшибает со стола стакан с ручками. – Вот, – сдавленным голосом говорит он, тыча в книгу. – Вот оно.

Бруклин смотрит и усмехается.

– Боже мой. Ну конечно.

Венеца тоже смотрит, затем расплывается в улыбке и поворачивает к ним монитор, чтобы все могли посмотреть на веб-страницу, которую она только что открыла: «Выведенная из эксплуатации станция метро или архитектурная жемчужина нашего города» – гласит заголовок. Это то же самое место, которое Манхэттен нашел в книге Бронки.

– Старая станция метро «Сити-холл».

– Значит, он там, – бормочет Манхэттен. Он облокачивается на стол и с облегчением вздыхает. – Мы можем пойти и найти его. Наконец-то.

– Туда не так-то просто добраться, – предупреждает Бруклин. – Станция не работает и бо́льшую часть времени закрыта для посетителей. Попасть туда можно лишь одним способом – если ты, конечно, не хочешь тайком пробираться по рельсам, рискуя попасть под поезд, убиться током или быть арестованным. Нужно заказать экскурсию в Музее транспорта, но их проводят раз в сто лет. Впрочем, я, кажется, знаю, кого можно попросить об услуге. – Она тянется к телефону.

– Разве шестой поезд не заезжает туда, когда идет на кольцо? – спрашивает Венеца. – Туристы все время так катаются. И я разок тоже проехалась.

– Можно, но из поезда тебя не выпустят. Он там даже не останавливается.

Пока они разговаривают, Конг подходит, чтобы взглянуть на книгу. Затем он нетерпеливо встряхивает головой и сердито смотрит на них.

– Ладно. Вам нужно добраться туда как можно скорее, даже без пятого боро. Будем надеяться, что сил, которые получит главный аватар, когда поглотит вас четверых, хватит, чтобы он наконец пробудился и защитил город.

Повисает тишина.

Затем Бруклин спрашивает:

– Прошу прощения, что вы сказали?