Какими бы миролюбивыми добродетелями ни обладал человек, мы – наследственные представители удачливых исполнителей множества массовых убийств, – должно быть, все еще носим в себе готовые в любой момент воспламениться тлеющие и зловещие черты характера, благодаря которым наши предки пережили столько кровавых побоищ и, причиняя вред другим, сами остались невредимы.
Лишить жизни другого человека – один из самых эффективных способов повысить собственные шансы на выживание.
Убийству посвящено множество исследований. Это самое пленительное, загадочное и чудовищное деяние, которое только может совершить человек. На тему убийства написаны тысячи научных статей и сотни книг. На данный момент мы располагаем достаточно точными данными по количеству убийств, половой принадлежности преступника, жертвы и их возрастном диапазоне; знаем процент раскрываемости и много других важных подробностей. Тем не менее литература и статистика свидетельствуют, что многие общепринятые представления об убийстве ошибочны и базовая психология убийства практически не изучена.
Не вызывает сомнений одно: это бич общества. Согласно статистике ФБР, в 2003 году в Америке было совершено 16 503 официально зарегистрированных убийства, в 2002 году – 16 229, а в 2001 году – 16 037[20]. Последняя цифра не включает 2992 жертвы террористических актов 11 сентября. По самым скромным подсчетам, в ХХ веке в Соединенных Штатах было убито более миллиона человек. Еще миллион погиб в военных конфликтах. Сопоставимые статистические данные в других странах менее надежны и часто отсутствуют, поэтому рассчитать точную статистику по миру едва ли возможно. По самым грубым прикидкам, за прошедшее столетие в мире было совершено как минимум 100 млн убийств. Реальная цифра, скорее всего, в два, а то и в три раза выше.
По ряду причин даже эти тревожные данные не отражают подлинных масштабов проблемы. Во-первых, они не учитывают более миллиона американцев, которые ежегодно «пропадают без вести». Хотя 99,5 % в итоге находят, около 5000 человек исчезают без следа. Одни просто ударяются в бега, но другие становятся жертвами убийц. Во-вторых, некоторые погибают не сразу, а через несколько дней, недель или месяцев после покушения. Поскольку в таких случаях полиция не всегда переквалифицирует преступление со статьи «Нападение» на статью «Убийство», подобные дела редко попадают в официальную статистику ФБР. Кроме того, в настоящее время бригадам «Скорой помощи» и врачам удается спасти пострадавших, которые вряд ли выжили бы в прошлом. И действительно, на каждое «успешное» убийство приходится более трех покушений, неудавшихся из-за медицинского вмешательства[21]. Также в США ежегодно регистрируется около миллиона нападений при отягчающих обстоятельствах (911 706 в 2000 году и 909 023 в 2001 году), часть из которых – «попытки убийства», по тем или иным причинам провалившихся.
Это только официально зарегистрированные случаи; неизвестное число покушений заканчивается тем, что жертва не получает травм и не сообщает об инциденте. Именно так поступил мой друг во время кемпинга в Колорадо. Он проснулся в 4 часа утра и обнаружил, что в его машину проник незваный гость. Недолго думая, знакомый разбудил спутника, и они вдвоем попытались прогнать вора, угрожая ножом. Неожиданно преступник бросился на моего товарища и, отобрав нож, напал на него. Бедняга спас себе жизнь, схватившись за лезвие ножа обеими руками и порезав пальцы до костей. В конце концов нападавший отпустил нож и убежал. Друг не стал сообщать в полицию.
Многие потенциальные убийства не удаются благодаря эффективной самозащите. Но дело не только в этом. Некоторые вообще предпочитают не попадать в опасные ситуации. В результате преступнику ничего не остается, как отказаться от своих намерений. Сколько таких случаев, мы никогда не узнаем. Вкратце, число покушений на убийство и число несовершенных во много раз превосходят фактическое количество трупов, отраженное в ежегодной статистике ФБР.
Общественное представление об убийствах изобилует заблуждениями. Отчасти это связано с тем, что внимание СМИ привлекают определенные его разновидности. Серийные вызывают живейший интерес, хотя на самом деле составляют всего 1–2 % всех насильственных смертей в Америке[22]. Одно любопытное исследование показало: убийства, чаще всего попадающие в газеты, относятся к семи категориям:
1. Серийные (Тед Банди, Чарльз Мэнсон[23] и другие).
2. Массовые (взять хотя бы Чарльза Уитмена[24], который, забаррикадировавшись в башне Техасского университета, ранил 35 человек и убил 13).
3. Групповые.
4. Наемные, совершенные профессиональными киллерами.
5. Убийства, жертвами или исполнителями которых стали известные люди.
6. В высшей степени необычные или загадочные.
7. Убийства, связанные с ключевыми политическими вопросами (например, эффективно ли работает система уголовного правосудия).
В совокупности они составляют не больше 5 % от общего количества погибших. Неудивительно, что люди получают искаженное представление о том, как и почему происходит большинство преступлений[25]. Хиллсайдские душители, Джон Уэйн Гейси[26], Джеффри Дамер[27], Джон Хинкли[28] и Эйлин Уорнос[29] – скорее исключения, имеющие мало общего с типичным убийцей.
Другое заблуждение – убийства преимущественно совершают закоренелые преступники. Дэвид Лестер, один из ведущих специалистов по убийствам, утверждает: «Подобная точка зрения в корне ошибочна»[30]. Так, согласно результатам одного исследования, всего 6 % условно освобожденных впоследствии снова попадают в тюрьму за аналогичное преступление[31]. Хотя некоторые уголовники-рецидивисты действительно преступают закон повторно, большинство убивает только один раз.
Как я уже говорил, многие убеждены, будто все убийцы либо сумасшедшие, либо психопаты. Увы, это не так. Некоторые в самом деле безумны или страдают психическими расстройствами. В ходе вскрытия в мозге Техасского снайпера Чарльза Уитмена обнаружили опухоль. Не исключено, что именно она могла вызвать неконтролируемое желание убивать. Джеффри Дамер, серийный убийца, который употреблял жертв в пищу и хранил части тела в морозилке, был явно ненормальным. Тем не менее, как показал наш обзор мичиганских убийств, только у 4 % обвиняемых был диагностирован психоз или другое расстройство, достаточное для признания их невменяемыми[32].
Проанализировав статистику, мы обнаружим ряд весьма неожиданных закономерностей. Прежде всего, подавляющее большинство убийств совершают мужчины. Из года в год доля преступлений, совершаемых американцами мужского пола, колеблется вокруг отметки 87 %. Как ни странно, они не только убивают чаще, но и чаще становятся жертвами. В среднем мужчины составляют 75 % от общего числа убитых. С годами показатель практически не меняется: в 1964 году он равнялся 74 %, в 1974 – 77 %, а в 1984 – 75 %[33]. Но как часто одни мужчины убивают других? Согласно расчетам, 65 % всех убийств – это убийства, где мужчина лишает жизни мужчину, и только 22 % – убийства, где мужчина лишает жизни женщину. Касаемо женщин, в 10 % случаев их жертвами становятся мужчины и лишь в 3 % – другие женщины.
Если посмотреть на статистику однополых убийств – мужчины убивают мужчин, а женщины женщин, – мы обнаружим, что 95 % – это преступления, где оба участника мужского пола. Примечательно, что данный показатель не зависит от культуры. Согласно статистике, собранной на основании 35 исследований, репрезентирующих широкий спектр культур, подавляющее большинство однополых убийств совершают мужчины: 97 % в Бразилии, 93 % в Шотландии, 94 % в Кении, 98 % в Уганде и 97 % в племени тив в Нигерии[34].
Вышеприведенные цифры могут навести нас на мысль, что мужчины просто больше склонны к насилию, чем женщины. Так и есть, однако это не объясняет, почему, когда и по отношению к кому они проявляют крайнюю жестокость. Ниже постараемся найти более убедительное объяснение этим поразительным гендерным различиям. На самом деле с преступностью и правонарушениями в целом коррелируют множество личностных переменных, сцепленных с полом. К ним относятся импульсивность (действия без достаточного сознательного контроля), жажда острых ощущений (готовность рисковать с целью получения новых впечатлений), детская агрессивность, отсутствие эмпатии и нарушения морального мышления. Однако, как показывают исследования, ни одна личностная переменная не может считаться надежным предиктором убийства[35].
Вернемся к вопросу, кто убивает и кого. Другая удивительная закономерность относительно общих характеристик жертвы и убийцы связана с возрастом. Чаще всего преступают закон лица мужского пола в возрасте от 20 до 29 лет; при этом вероятность совершения убийства начинает расти с 15 лет и остается относительно высокой вплоть до 40–50 лет[36]. Аналогично обстоят дела и с жертвами: несмотря на достаточно широкий возрастной диапазон, большинство погибают в возрасте от 20 до 30 лет. Возьмем статистику по США. В возрастной группе от 10 до 14 лет ежегодный показатель смертности в результате убийства составляет всего 1,6 на каждые 100 000 человек, от 15 до 19 лет – 10, от 20 до 24 лет – 17,8[37]. Затем начинается плавное снижение: в возрастной группе от 25 до 29 лет – 16,3 человека; от 30 до 34 лет – 13,9; от 35 до 39 лет – 12. Как показывают цифры, резкое возрастание происходит, когда мужчина вступает в период репродуктивной конкуренции, достигает пика после 20 лет, а затем постепенно снижается.
Статистические исключения позволяют лучше понять глубинные мотивы. Одним из исключений является неожиданно высокий показатель убийства младенцев, составляющий 7,2 на каждые 100 000 новорожденных. Вторая аномалия касается женщин, которые гораздо моложе мужей. В таких браках жены подвергаются особенно высокому риску насильственной смерти. В одной из следующих глав мы узнаем причину[38].
По статистике, если вам посчастливилось дожить до 40 лет, шансы на то, что вас не убьют, существенно возрастают. В пожилом возрасте количество убийств незначительно увеличивается. В основном это обусловлено практикой эвтаназии, при которой смертельно больного мужчину или женщину убивает супруг. Впрочем, известны случаи, когда родственники умышленно ускоряли смерть пожилого человека, чтобы получить наследство.
Как ни странно, идентифицировать преступника достаточно легко. Убийства имеют самый высокий «процент раскрываемости». Преступление считается таковым в двух случаях: а) если полиция арестовала предполагаемого преступника, предъявила ему обвинение и передала материалы дела в суд и б) если имеются неопровержимые доказательства вины, но преступник не может быть арестован по независящим от полиции причинам (например, скрывается, бежал из страны или был убит). Если процент раскрываемости ограблений не превышает 14 %, поджогов – 15 %, а краж имущества – 20 %, то убийств обычно составляет порядка 69 %[39].
Высокий уровень обусловлен еще одной особенностью, которую часто недооценивают. Хотя на данные случаи затрачивается больше усилий, чем на любое другое преступление, основная причина высокой раскрываемости в том, что многие убийцы знают своих жертв. Лишение жизни знакомых, друзей и членов семьи происходит гораздо чаще, чем незнакомцев. В связи с этим друзья и родственники часто оказываются важными свидетелями или могут подсказать, у кого был мотив.
Несмотря на то что большинство преступлений удается раскрыть, более 30 % остаются тайной навсегда. Это связано с тем, что человек не только тщательно планирует действия, но и старается обеспечить безупречное алиби. Склонность заметать следы – еще одно доказательство, что многие убийства совершаются умышленно, а вовсе не под влиянием иррациональных импульсов или неконтролируемых страстей, вызывающих временное помешательство.
Если большинство убийств совершают не серийные убийцы, не закоренелые преступники и не сумасшедшие, как объяснить, почему люди убивают? Просматривая научную литературу, я обнаружил одну удивительную вещь: оказывается, теорий, почему человек решается на убийство, практически не существует. Зато есть множество, объясняющих насилие и преступность в целом. В их рамках убийство рассматривается как крайность в континууме других насильственных или противозаконных действий.
Как мы увидим далее, все данные теории несостоятельны: убийство качественно отличается от прочих форм насилия. Чаще всего оно представляет собой тщательно организованный акт, а не просто вспышку агрессии, и мотивы не имеют ничего общего с мотивами других форм насилия, таких как избиение, вооруженное ограбление или изнасилование. Более того, не все они принципиально одинаковы. Взять хотя бы убийство жены, соперника, родного ребенка, пасынка или массовое во время войны. Все преступления совершаются разными способами и разным типом людей, которые руководствуются разными причинами. Общие теории насилия просто не могут объяснить различия между многочисленными видами лишения жизни, с которыми мы сталкиваемся в современном мире.
Впрочем, прежде чем отмахнуться от этих гипотез, рассмотрим их более подробно. Только так можно понять, в чем кроются главные недостатки. Чаще всего насилие пытаются объяснить сквозь призму теорий социальной среды. Простейший (и самый популярный) вариант – теория социального научения Альберта Бандуры, постулирующая: социальное поведение человека формируется в процессе наблюдения и подражания другим. На первый взгляд она объясняет, почему мужчины убивают чаще, чем женщины. Как утверждает ведущий специалист по агрессии Леонард Берковиц, «современное западное общество… учит детей, что физический способ разрешения конфликтов гораздо более приемлем для мужчин. Популярная литература и средства массовой информации изобилуют сценами сражений между мужчинами, но не женщинами. Мальчикам покупают игрушечное оружие, а девочкам – куклы. Родители чаще одобряют и поощряют агрессивное поведение сыновей, чем дочерей. Снова и снова, прямо и косвенно, дети убеждаются в том, что мужчины агрессивны…»[40].
Один из вопиющих недостатков теории в том, что она не способна объяснить, почему даже в тех культурах, где влияние СМИ исключено, мужчины убивают намного чаще, чем женщины. Половые различия в убийствах универсальны, а не уникальны для современной западной культуры. Кроме того, не учитывается факт, что диапазон наблюдаемых моделей поведения необычайно широк. Последние варьируют от хороших мужчин, совершающих героические поступки, до плохих парней, которые горько расплачиваются за жестокость. Вместе с тем с самого раннего возраста нас учат: убийство недопустимо и преступления невыгодны. Теория социального научения не объясняет, кому в итоге мы будем подражать – какую модель выберем.
Нередко убийство пытаются объяснить с помощью патологических теорий преступности и насилия[41]. Согласно им, склонность к убийству возникает вследствие повреждения мозга и серьезной психологической дисфункции, обусловленной жестоким обращением в детстве, злоупотреблением алкоголем, генетическими нарушениями и другими подобными факторами. Одни сторонники ссылаются на повреждение миндалевидного тела – структуры мозга, участвующей в регуляции таких социальных эмоций, как ревность и ярость. Другие говорят о патологии лобных долей, вызывающей притупление чувств и безразличие к страданиям окружающих. Хотя в некоторых случаях патология мозга и тяжелые психологические расстройства, несомненно, играют важную роль, наше исследование мичиганских убийц показало: подавляющее большинство не страдало ни тем, ни другим. Кроме того, человек с повреждением мозга, скорее всего, будет совершать случайные, бессмысленные или очень странные убийства. Что же касается «нормальных» убийств, коих большинство, теории патологии едва ли могут их объяснить. Наконец, как отмечает невролог Джонатан Пинкус в книге «Base Instincts» (букв. «Основные инстинкты»), «лишь очень небольшой процент людей с повреждениями мозга проявляют крайнюю жестокость». Также теории патологии не объясняют универсальные половые различия и многие другие закономерности в общей картине убийств, которые мы обсудим в книге.
Немалой популярностью пользуются социологические теории, акцентирующие особенности общества в целом, такие как капитализм, бедность или экономическое неравенство. Считается, что капитализм, например, делает людей жадными, а бедность и экономическое неравенство толкают к преступной жизни. Из всех видов преступной деятельности социологические теории больше всего подходят для объяснения грабежей и, возможно, распространения наркотиков – преступлений, совершаемых с целью получения финансовой выгоды. Хотя бедность сама по себе не является надежным предиктором криминогенной обстановки, экономическое неравенство тесно связано с уровнем преступности. В регионах, где большой разрыв в доходах – одни богаты, а другие бедны, – число как имущественных, так и насильственных преступлений обычно выше[42]. Тем не менее, по мнению криминологов Ли Эллиса и Энтони Уолша, нельзя сказать, что убийства или любые другие преступления более распространены в капиталистических, чем в социалистических странах[43]. К сожалению, до сих пор не проведено ни одного исследования, посвященного связи неравенства доходов с разными типами убийств, тем более с не предполагающими экономической выгоды. Таким образом, социологические теории мало что говорят о том, почему люди убивают.
То же можно сказать и об эволюционной теории. Все ее предложенные варианты не годятся для объяснения многочисленных разновидностей убийства, рассматриваемых в данной книге. Некоторые ученые-эволюционисты – в частности, Джон Туби, Леда Космидес и Ричард Рэнгем – выдвинули убедительные эволюционные теории войны, или коалиционного убийства[44]. Туби и Космидес, например, утверждают, что мужчины идут на войну в основном из-за женщин (тему войны мы затронем в главе 9). Хотя это согласуется с моей теорией, нет объяснения большинства убийств «по соседству». Это и неудивительно – она предназначена для другого.
Главная проблема состоит в том, что ни одна теория не способна точно предсказать, кто убьет и почему. Чтобы понять первопричины и мотивы, необходимо проникнуть в самые глубины нашей психологии.
Прежде всего, стоит отметить, что моя цель проникнуть в глубинную психологию убийства имеет мало общего с достижениями величайших криминальных психологов, таких как бывшие агенты ФБР Джон Дуглас, Рой Хейзелвуд, Энн Берджесс и Роберт Ресслер[45], криминалист Брент Терви и судебный психолог Дэвид Кантор. Метод криминального профилирования использовался психологами и психиатрами, помогавшими полиции, более ста лет, но официальный статус получил только в 1974 году, когда в Куантико (Вирджиния) был создан Отдел поведенческих исследований ФБР. Основы процедуры заложили ведущие сотрудники ФБР Говард Тетен и Пэт Муллани, и в конце 1970-х – начале 1980-х годов доработали Джон Дуглас и Роберт Ресслер[46]. В ходе поведенческого профилирования специалисты сопоставляют данные из разных источников – улики, найденные на месте преступления, характеристики жертвы, способ совершения преступления, результаты вскрытия и т. д. – и составляют «портрет» потенциального преступника. Это позволяет значительно сузить круг подозреваемых и в итоге поймать настоящего злодея.
Одним из ключевых вкладов ФБР в криминалистику стала классификация преступлений на две большие группы: организованные и неорганизованные. Они применяются по сей день. Организованные обычно совершаются в отношении незнакомцев и предполагают планирование и сокрытие тела. Считается, что лица, совершающие организованные преступления, обладают средним или высоким интеллектом и развитыми социальными навыками. Они часто употребляют алкоголь в контексте совершения преступления и с удовольствием следят за расследованием в новостях или других средствах массовой информации. Многие являются социопатами – им неведомы муки совести и чувство сопереживания. Они склонны к межличностной эксплуатации и патологической лжи, преисполнены чувства собственной значимости и придерживаются манипулятивной стратегии обмана. Неорганизованные чаще происходят спонтанно, без предварительного планирования, а жертвы знают преступника. Как правило, тело оставляют на виду; половые акты обычно осуществляются уже после смерти. Лица, совершающие неорганизованные преступления, часто страдают тяжелыми психическими расстройствами, сопровождающимися бредом, галлюцинациями и другими нарушениями восприятия реальности. Судебные психиатры – в частности Брент Терви – убеждены, что дихотомия организованных и неорганизованных преступлений представляет собой существенное упрощение; сегодня специалисты ФБР выделяют «смешанные», или промежуточные, типы[47].
В сущности, криминальное профилирование базируется на синтезе статистических данных, опыта криминалиста и интуиции. В первую очередь применяется для поисков неуловимых серийных убийц и насильников. Используя описанную выше классификационную систему и определяя уникальную «подпись» преступника – тип автомобиля, на котором он ездит, способ совершения преступления, вероятный возраст, национальность, семейное положение и личностные характеристики, специалисты по криминальному профилированию вносят неоценимый вклад в поимку серийных убийц.
В основном к криминальному профилированию прибегают в расследовании таких громких дел, как убийства на реке Грин[48] или детей в Атланте[49]. Как мы отмечали, эти необычные случаи составляют ничтожные 1–2 % всех насильственных смертей. Если в своей работе криминалисты стараются выявить индивидуальный почерк маньяков, то моя главная цель – понять глубинную психологию большинства убийц – людей, которые могут жить по соседству с каждым из нас.
Некоторые распространенные мотивы, конечно, не так и загадочны – например, в ходе ограбления. Согласно статистике ФБР, во время грабежа совершаются примерно 9 % всех убийств в США[50]. Причины очевидны: воры устраняют либо свидетелей, либо тех, кто пытается помешать. Другие менее очевидны, как, например, в случаях, упомянутых выше. Что движет матерью, убивающей собственного ребенка, или мужчиной, лишающего жизни возлюбленную?
Чем больше я читал о традиционных теориях, о том, почему люди выбирают так называемую последнюю тактику разрешения конфликта[51], тем сильнее убеждался, что стандартные социологические и криминологические объяснения не затрагивают суть проблемы. Здесь нужна более убедительная и всеобъемлющая теория, которая позволит добраться до скрытых психологических корней убийства. Я не сомневался: гомицидальные фантазии – то самое окно, через которое можно заглянуть в глубинную психологическую архитектуру.
Великий кинорежиссер Альфред Хичкок часто касался темы убийства в своих картинах. Его классический фильм «Незнакомцы в поезде», снятый по роману Патриции Хайсмит, указывает на возможную функцию гомицидальных фантазий. В одной из сцен главный злодей – Бруно Энтони – является на прием и предлагает гостям игру – он просит их представить, как бы они избавились от ненавистного им человека. Миссис Каннингем принимает вызов: «Я как-то читала об одном деле, – со смехом говорит она. – Мне кажется, это замечательная идея. Я могу отправиться с ним [мужем] на машине в какое-то очень уединенное местечко, потом стукнуть его молотком по голове, засунуть в машину, облить все бензином и поджечь». Позже Бруно использует гипотетические фантазии, чтобы вовлечь незнакомца в дьявольский заговор с целью двойного убийства. Сами того не подозревая, Хичкок и Хайсмит вскрыли один из важнейших психологических механизмов, запрограммированных в мозге убийцы, – составление сценария.
Анализируя гомицидальные фантазии, которые мы записали, я вдруг подумал: а что, если мысли, фантазии, грезы, внутренний диалог, планирование и составление сценариев уничтожения другого человека приносят ощутимую выгоду в решении жизненных проблем, которую совершенно упускают из виду социологи?
Наше исследование, в котором приняли участие тысячи людей из разных слоев общества и разных стран, показало: фантазии об убийстве выполняют несколько функций. Они используются для построения и проработки сценариев, содействуют отказу от убийственных намерений в пользу других способов отмщения, а также применяются для моделирования и репетирования самого акта убийства. Решение, стоит ли воплотить фантазию в реальность, зависит от эмоций, которые человек испытывает в данный конкретный момент.
Хотя многие мысли мимолетны, большинство весьма детализировано и тщательно проработано. Обычно они включают составление и проработку в высшей степени специфических сценариев, обдумывание различных способов, прогнозирование последствий и оценку целесообразности. Изучая данные фантазии, я понял, что они не просто помогают выплеснуть опасные страсти, хотя почти всегда сопровождаются сильнейшими эмоциями. Как показывает анализ, мысли об убийстве подвержены четким закономерностям. Мужчины, например, фантазируют об убийстве по совершенно иным причинам, чем женщины. На самом деле наши фантазии содержат весь спектр потенциальных оснований для убийства. Желание убивать возникает в строго определенных обстоятельствах, которые носят отнюдь не случайный характер и соответствуют глубоким психологическим мотивам. Одним словом, смертоносные фантазии – это не просто ничего не значащие грезы о поступках, которые мы никогда не решимся совершить.
Учитывая выявленные закономерности в триггерах, запускающих эти мечты, я утверждаю: все мы обладаем особыми психологическими системами, которые вызывают мысли об убийстве. Я убежден, что в силу эволюции наш разум просто не может не помышлять об убийстве в некоторых ситуациях – так уж он устроен. Вот почему подобные фантазии весьма распространены; вот почему большинство людей хотя бы раз в жизни задумывались о том, чтобы кого-нибудь убить. В наш мозг изначально встроены психологические механизмы, порождающие мысли автоматически. Именно по этой причине преступают закон не только безумцы, депрессивные психопаты или профессиональные злодеи.
Известно, что мозг составляет всего 2 % от массы тела среднестатического человека, но потребляет примерно 20–25 % всей энергии. Этот любопытный факт свидетельствует, что с точки зрения метаболизма мыслительные процессы – дорогое удовольствие. Энергия, направленная на решение одной задачи, уже не может быть потрачена на решение других. Разумеется, затраты на мышление не ограничиваются количеством калорий. Вторая проблема – это время. Обрабатывая информацию, связанную с одной задачей, мозг приостанавливает когнитивную работу над другими – на языке экономики это называется альтернативными издержками[52]. Мы не можем одновременно думать о сложностях на работе и проблемах в личных отношениях (если только эти отношения не мешают работе или работа не мешает им!). Характер, содержание и продолжительность мечтаний дают красноречивые подсказки о насущных проблемах, для решения которых, собственно, и развился разум. В тот или иной период жизни мысли об убийстве посещают большинство нормальных людей; даже родственники и друзья, в чьей доброте мы не сомневаемся, – приветливые коллеги, преданные мужья, терпеливые почтальоны – подумывают кого-нибудь убить.
Чтобы понять, почему подобные мысли могут быть частью психологии человека, рассмотрим когнитивную деятельность, посвященную другой важной вещи, о которой многие размышляют довольно часто, – сексу. Сексуальные мысли возникают до действий, но приводят к ним не всегда. Фактически подавляющее большинство остается просто мыслями. И к счастью! Тем не менее эротические сценарии, разыгрываемые в уединении сознания, выполняют огромное количество чрезвычайно полезных функций. Во-первых, позволяют определить, что нас возбуждает, а что вызывает отторжение. Во-вторых, мы можем визуализировать интрижки на стороне, не ввязываясь в них в реальности. В-третьих, фантазии дают возможность тщательно проанализировать последствия сексуальных намерений до их осуществления. Мы можем в подробностях вообразить сексуальную сцену и только потом решить, стоит ли воплотить это на практике. Наконец, данные мысли мотивируют предпринимать шаги, на которые прежде не хватало смелости.
Помимо прочего, мысли об убийстве позволяют моделировать альтернативные сценарии, а также взвешивать риск, выгоду и последствия каждого. Рассмотрим фантазию одной из участниц нашего исследования – 23-летней женщины, которая подумывала об убийстве соперницы.
Мой парень изменял мне с этой девицей. Она была настоящей сукой. И этот идиот собирался бросить меня ради нее! Как же я ее ненавидела! Она не только увела моего парня, но и обращалась с ним как с дерьмом. Мне хотелось задушить ее или отрубить ей голову.
Когда мы спросили о помехах в реализации фантазии, она сказала, что ее непременно поймают, а провести всю жизнь за решеткой не хочется. На вопрос, что побудило бы ее совершить настоящее убийство, опрашиваемая ответила: «Если бы я точно знала, что меня не найдут». Мысленно прокручивая сценарии, женщина смогла оценить риск и выработать альтернативные способы отмщения. В данном случае респондентка выбрала распространение злонамеренных сплетен о сопернице – а именно, что она шлюха.
Задумайтесь на минутку: вам когда-нибудь приходила в голову мысль кого-нибудь убить, пусть даже на мгновение?
На одну реальную попытку приходятся сотни, даже тысячи мыслей, которые остаются нереализованными. Хотя размышления об убийстве обычно предшествуют фактическому убийству, они не всегда приводят к конкретным действиям. Это подтверждает и наше исследование мичиганских убийств. На самом деле большинство фантазий содействуют торможению гомицидальных импульсов, подавляя «жажду крови»: обычно мы приходим к выводу, что цена слишком высока, и выбираем более эффективные и менее рискованные решения.
Впрочем, это не означает, что фантазии нельзя считать «подлинным» выражением убийственных намерений. Наоборот, гомицидальные мысли предшествуют почти всем реально совершаемым убийствам[53]. Хотя нам редко удается узнать, о чем думал преступник накануне, следующий случай из мичиганского исследования дает представление о характерных мыслях и идеях, чаще всего возникающих перед расправой.
За две недели до убийства жены Чарльз Уизерспун* признался боссу, что хочет ее убить. «А у вас когда-нибудь было такое чувство?» – спросил он. За день до убийства он встретился с другом и сообщил, что «собирается надрать Сьюзен* задницу или нанять кого-нибудь, чтобы ее прикончили». По словам других свидетелей, «обвиняемый действительно высказывал угрозы в адрес жены. Он говорил, что знает, где она живет, и был достаточно зол, чтобы пойти на преступление». Как выяснилось позже, двумя неделями ранее супруга оставила его. Следователю мужчина пожаловался, что любил жену, а она собиралась развестись с ним без всякой видимой причины. В день убийства он отпросился с работы, чтобы съездить домой и покормить детей. «Я обожаю сыновей и горжусь ими, – сказал он. – Я люблю их и знаю, что они любят меня».
Покормив мальчиков, Уизерспун сел в машину и отправился на поиски жены. Прикинувшись частным детективом, он явился к ней на работу и показал нескольким сотрудникам фотографию женщины, которую якобы разыскивал за мошенничество. Под видом детектива Уизерспун заглянул в бар, который часто посещала Сьюзен, после чего наведался к одной из ее подруг. Позже эта женщина сообщила полиции, что он был довольно вежлив и в его речи не было ничего необычного. Когда Чарльз наконец разузнал место жительства Сьюзен, он вернулся домой, взял винтовку и патроны и снова уехал. Машину припарковал в квартале от ее нового дома, а остальное расстояние прошел пешком. Перерезав телефонные провода, он подождал, когда Сьюзен сядет у окна, прицелился и выстрелил. На допросе мужчина настаивал, что не хотел убивать жену и навел на нее оптический прицел с одной единственной целью – убедиться, что это правда она. Выстрел произошел сам собой. Он вообще не собирался использовать винтовку и принес ее «просто чтобы напугать, заставить вернуться домой, показать, что я не шучу…». После убийства Чарльз разломал винтовку на части и закопал их в поле.
Когда его спросили, почему он застрелил жену, Уизерспун ответил: «Это долгая история. Все не так просто. За 40 дней до смерти она оставила меня. Когда я пришел с работы, она подбежала и крепко поцеловала. И дрожала – будто боялась. Страх в ее глазах заставил меня насторожиться. Что-то было не так. Конечно, я догадывался, что она мне изменяет. А потом она уехала, и я не знал куда. Я думал, она обратилась в женский приют или что-то в этом роде. В конце концов Сьюзен позвонила и сказала, что подает на развод… Это случилось через две недели после ее отъезда. У меня чуть сердце не разорвалось. Я подозревал, что она может так поступить, но в глубине души не верил. Я знал, она меня любит. Я тоже ее любил и надеялся уговорить вернуться. Я потерял работу, и теперь она разводится со мной. Почему все так поступают? Я не понимаю… В сущности, я ведь неплохой человек». Уизерспун также отметил, что один знакомый «наверняка попытается залезть ей в трусы, особенно когда узнает, что она разводится». Все действия, разговоры с начальником, откровения с друзьями и последующая беседа с судебным психиатром свидетельствовали, что он обдумывал преступление несколько недель – достаточно долгий срок для обвинения в предумышленном убийстве.
Изучая мичиганские убийства, мы обнаружили следующее: 72 % дел содержали явные признаки предшествующих гомицидальных мыслей. Только представьте, сколько лет члены Аль-Каиды вынашивали идею 11 сентября; как тщательно планировали каждый шаг! Дневники террористов подтверждают результаты недавнего исследования серийных убийц: 86 % были свойственны яркие и повторяющиеся гомицидальные фантазии до совершенных преступлений[54]. Конечно, подобные мысли не всегда занимают дни, месяцы или годы. Это могут быть часы, минуты или даже секунды. Один из убийц в нашем исследовании заявил следователям: «Если кто-то насмехается над тобой, ты смеешься вместе с ним. Но внутри тебе хочется забить его до смерти. Наверное, он что-то увидел в моих глазах и решил побыстрее свалить. Я сказал, что все в порядке, но это не сработало. Когда он побежал, я достал пистолет и выстрелил ему в голову». Сколько бы человек ни думал об убийстве – секунды или месяцы, – гомицидальные мысли почти всегда предшествуют действию.
Удивительная распространенность подобных фантазий в сочетании с экспланаторной неадекватностью существующих теорий убийства побудили меня не только сформулировать более глубинную и всеобъемлющую теорию о причинах убийств, но и посвятить ее проверке 7 лет интенсивных исследований. Согласно моей теории, в процессе эволюции человек выработал психологические адаптации, склоняющие его к убийству как к одному из решений широкого круга проблем, с которыми он регулярно сталкивался в борьбе за выживание и размножение. Они представляют собой психологические механизмы, запрограммированные в сознании и активирующиеся в конкретных обстоятельствах для решения конкретных адаптивных задач. Как я уже писал в первой главе, подавляющее большинство убийств подчинены эволюционной логике. Данная теория объясняет все закономерности, выявленные в статистике убийств, которые другие теории не учитывают, – например, почему так много преступлений совершают мужчины и почему они так часто убивают других мужчин. Она помогает понять, почему убивают женщины, и объясняет даже самые непостижимые виды, включая расправу над собственными детьми.
Обратите внимание: предлагая эволюционную теорию, я отнюдь не выступаю за «генетический детерминизм» и не утверждаю, что мы неуклюжие роботы, наделенные слепым стремлением убивать, которое неизбежно найдет выражение. Я также не утверждаю, что у человека, задумавшегося об убийстве, нет выбора и рано или поздно он «переступит грань». Наличие психологических механизмов, побуждающих нас к убийству в определенных ситуациях, не означает, что всем свойственна неуемная жажда крови. Убийство – одна из стратегий в длинном перечне решений предсказуемого набора адаптивных проблем. К счастью, в большинстве случаев люди решают их нелетальными способами.
Моя теория основана на эволюционной психологии – захватывающей гибридной дисциплине, которая произвела настоящую революцию в понимании человеческого поведения. Согласно данному подходу, под давлением естественного отбора наш вид выработал множество психологических адаптаций, влияющих на поведение. Механизмы, которые при определенных условиях могут побудить нас к убийству, – лишь один из элементов сложной системы. Также мы приспособились к сотрудничеству, альтруизму, установлению мира, дружбе, созданию альянсов и самопожертвованию.
До возникновения эволюционной психологии доминирующим объяснением человеческой природы был так называемый аргумент «чистого листа»[55]. Ключевой постулат этой старой парадигмы звучит так: человек рождается без всякого умственного содержания, за исключением общей способности учиться. Содержание характера записывается на «чистый лист» психики по мере развития; иными словами, человеческая природа формируется исключительно под влиянием внешних сил: родителей, учителей, сверстников, общества, СМИ и культуры. Что касается причин, почему мы убиваем, теория указывает на целый ряд средовых факторов, включая плохое воспитание, низкую социализацию, прославляющие насилие идеологии и болезни общества.
Эволюционная психология, напротив, утверждает: мы приходим в мир уже экипированные разумом, который рассчитан на преодоление целого ряда адаптивных проблем, возникавших в ходе эволюционной истории. Это психологическое «оборудование» помогает успешно решать задачи выживания и размножения, с которыми сталкивались предки с глубокой древности. Конечно, когда люди появляются на свет, механизмы сформированы не полностью. Точно так же, как мужчины не рождаются с бородой, а женщины – с развитой грудью, наши психологические адаптации включаются в свое время.
Эволюционная психология позволяет по-новому взглянуть на человеческую природу. Она объясняет, почему людей так привлекает красота, хотя нас всегда учили, что «встречают по одежке, а провожают по уму». Она подсказывает, почему даже влюбленные так часто изменяют друг другу и почему оба пола по-разному относятся к романам на стороне. Эволюционные психологи выяснили, что отчим или мачеха – главный фактор риска жестокого обращения с детьми, и обнаружили, что, в отличие от мужчин, у женщин гораздо лучше развита особая разновидность пространственной памяти – способность запоминать местоположение вещей, которые они видели ранее. Наконец, эволюционная психология объясняет, почему сексуальное желание у женщин меняется в зависимости от фазы менструального цикла[56].
Если она позволяет убедительно объяснить столь многие аспекты человеческой природы, возможно, разберется и с нашей склонностью убивать? Размышляя о необычайной распространенности гомицидальных фантазий и том гипнотическом влиянии, которое оказывают на нас подобного рода преступления, я пришел к тревожному выводу: убийство – одна из адаптаций, приобретенных в процессе естественного отбора. Грубо говоря, убийство могло быть чрезвычайно эффективной стратегией в эволюционной борьбе за жизнь. Вдруг оно давало предкам так много преимуществ, что разум в конце концов развил особые механизмы, побуждающие нас к убийству как к одному из инструментов в общечеловеческом арсенале конкурентных стратегий? Другими словами, не было ли это адаптивным решением некоторых комплексных задач выживания и размножения?
Каждым вдохом мы обязаны предкам – невообразимо длинной и непрерывной линии предшественников, сумевших пережить все дарвиновские «враждебные силы природы». Мы склонны думать об эволюционной конкуренции как о «выживании наиболее приспособленных», как о борьбе животных с суровыми условиями окружающей среды. Тот, кто не смог найти пищу или обмануть хищников, поддался болезни или кишел паразитами, превратился в эволюционную пыль. Это вполне понятно.
Гораздо менее очевидно, что процесс эволюции путем естественного отбора охватывает множество поколений. Ключевым фактором в достижении долгосрочных результатов является репродуктивная конкуренция. С точки зрения эволюции победителем становится не только тот, кто выживает сам, но и тот, кому удается успешно выполнить репродуктивную миссию; проще говоря, выигрывает тот, кто оставит больше здоровых потомков, производящих новое. Борьба за размножение служит основной движущей силой и в нашей жизни, причем конкуренция иногда принимает весьма ожесточенный характер. В каждом поколении имеется фиксированное число репродуктивно перспективных женщин и мужчин, доступных для образования пары. Проблема в том, что на брачном рынке одни гораздо желаннее других. Как говорится, «хороший товар не залеживается». Каждый мужчина и женщина неизбежно конкурируют с другими за возможность передать гены следующему поколению.
Все мы, несомненно, произошли от тех, кто преуспел в этом соревновании, и несем в себе те полезные физические и психические качества, которые некогда помогли одержать победу предкам.
Из жестокой эволюционной конкуренции, под влиянием которой происходило формирование нашего мышления и поведения, вытекает неочевидный, но очень важный теоретический вывод. Специалисты по человеческой природе либо не обратили на него внимания, либо намеренно отмели как возмутительный. В такой состязательной игре, как «репродуктивная конкуренция», убийство было исключительно действенным способом достижения эволюционного успеха. Конечно, приобщившись к благам цивилизации, человеческие общества приняли законы, запрещающие данное преступление. В современном мире оно сурово наказывается, поэтому представляется более дорогостоящей стратегией для победы над соперниками, чем в далеком прошлом. Тем не менее на протяжении большей части человеческой эволюции убийство служило не только самым эффективным методом устранения конкурентов, но и гарантией, что выбранный партнер передаст следующему поколению не чьи-то гены, а наши. С точки зрения мужчины, убийство партнерши соперника лишает его бесценного и, возможно, незаменимого репродуктивного ресурса. Убийство детей может полностью разрушить его генетическое будущее. Ликвидация целой группы соперников посредством массового убийства или геноцида открывает радужные перспективы для убийц и их потомства.
Возможно, вам кажется бессердечной мысль, что убийство адаптивно или выгодно. Однако если проанализировать характер репродуктивной конкуренции, в которой люди участвовали на протяжении длительного периода эволюции, то увидим, какие огромные преимущества оно давало в борьбе. В эволюционном смысле выгода существенна и многогранна именно потому, что последствия насильственной смерти столь трагичны.
Ни в одной газете вы не найдете статьи, озаглавленной «Ученые доказали, что быть мертвым плохо». Это и так понятно. Однако быть мертвым – еще не самое страшное. С точки зрения эволюции быть убитым гораздо хуже.
Рассмотрим основные аспекты этого ключевого вывода. Начнем с того, что убийство лишает жертву всякой возможности передать гены следующему поколению. Никогда погибший мужчина не сможет привлечь или соблазнить женщину. Никогда не будет заниматься любовью с женой. Все потенциальные контакты с незнакомками и связи с любовницами прекращаются навсегда. Все половые акты, которые могли произойти в будущем, все дети, которые могли родиться, исключаются. И это только начало.
Супруга жертвы отныне становится доступной для других мужчин. Погибший больше не может противостоять бывшим друзьям или новым врагам, которые пытаются ее соблазнить. Теперь другой мужчина может спать в его постели и оплодотворять его жену. Все убытки жертвы оборачиваются потенциальной репродуктивной выгодой для других. Как мы видим, убитый не только умирает физически, но и теряет все шансы продолжить жить в потомках.
Дети жертвы становятся пугающе уязвимыми. Отец больше не участвует в их воспитании и не может помочь в преодолении бесчисленных жизненных препятствий. Он не может защитить их от незнакомцев или отчимов, грозящих побоями, сексуальным насилием или убийством. Помимо отца, дети рискуют потерять и мать, чье внимание может перенаправиться на потомство нового супруга.
С точки зрения эволюционной конкуренции потери жертвы влекут потенциальную выгоду для конкурентов. Говоря языком эволюционной психологии, исключение убитого из статусной иерархии открывает нишу, которую тут же поспешат занять соперники. Дети другого мужчины будут преуспевать в соперничестве с его детьми, которые, потеряв отца, окажутся в невыгодном положении. Вся родственная группа станет ослабленной и уязвимой. Одним словом, убийство мужа и отца пагубно сказывается на всех его детях, внуках, правнуках и членах расширенной семьи. Вместе с тем убытки жертвы автоматически трансформируются в выгоды соперника. Конкурентная борьба беспощадна и жестока. Вечность тьмы, наступающая с преждевременной смертью, иногда сопровождается внезапным обрывом всей генетической линии.
Если подобный взгляд на конкурентные мотивы, лежащие в основе человеческой природы, кажется вопиющим, рассмотрим случай из жизни индейцев аче (Парагвай, Южная Америка) – одной из культур, которая дает неплохое представление о том, как жили предки.
Для аче мясо – редкий и ценный ресурс. Хотя собранными ягодами, орехами и растительной пищей делятся только близкие родственники, мясо, добытое на охоте, распределяют среди всех членов племени. Охотники сдают добычу «распределителю», который раздает порции исходя из размера семьи. Хорошие охотники пользуются большим уважением, и племя делает все, чтобы они были счастливы. Как ни странно, опытные охотники не получают больше мяса. Главным образом они извлекают выгоду из своих навыков двумя способами. Во-первых, племя тщательно заботится о здоровье и благополучии их детей – малышей кормят, вытаскивают им занозы, ухаживают, когда те болеют. Во-вторых, опытные охотники привлекают женщин. Многие содержат одну или две любовницы. Естественно, данные привилегии нередко приводят к разного рода конфликтам.
Однажды между двумя охотниками вспыхнула ссора. Конфликт возник из-за женщины – один из них обнаружил, что жена ему неверна. Оскорбленный муж вызвал любовника на бой топорами. Муж проиграл. Он погиб, сраженный ловким ударом более опытного и сильного соперника. Через несколько дней все члены племени собрались, чтобы решить судьбу его 13-летнего сына. Отсутствие отца означало, что теперь кормить его некому. Чтобы мальчик не стал обузой для племени, было принято решение: ребенок должен умереть. Вкратце, смерть отца повлекла за собой убийство сына. Мораль истории такова: мертвые не могут защитить детей. Данный пример – прекрасная иллюстрация каскадирующих издержек, выпадающих на долю родственников убитого.
Итак, быть мертвым – очень, очень плохо. С другой стороны, убрать соперника с дороги – выгодно. Вот несколько конкретных преимуществ, которые могли получать предки, убивая других:
• предотвращение травм, изнасилования или смерти – своих собственных, жены или родственника;
• устранение антагониста;
• захват ресурсов или территории соперника;
• получение доступа к половому партнеру конкурента;
• предотвращение посягательств на собственного партнера;
• культивирование репутации сильного и безжалостного воина с целью отпугивания врагов;
• избегание необходимости инвестировать в генетически неродственных детей (пасынков);
• защита ресурсов, необходимых для размножения;
• устранение целой линии репродуктивных конкурентов.
Конечно, большинство никогда не решится кого-нибудь убить. По мере того, как наш вид становился более цивилизованным, человек развивал более эффективные средства сдерживания, включая правовые системы и культурное обусловливание. Правда, наше исследование фантазий показало: в какой-то момент жизни об убийстве задумываются большинство людей. Другим тормозом служит эволюционное наследие. Вместе с побуждениями к убийству в психике сформировался и ряд противоположных наклонностей. Убийство – рискованная затея. Поскольку быть мертвым плохо, эволюция создала безжалостную систему предотвращения преступлений, включая убийство убийцы. По этой причине потенциальные жертвы весьма опасны сами по себе. В эволюционной гонке вооружений жертвы сыграли решающую роль – они проложили путь для развития действенных механизмов защиты.
Благодаря им покушение может дорого обойтись. Пытаясь убить, вы сами становитесь уязвимыми. Что, если предполагаемой жертве придут на помощь друзья или родственники? Даже если убийца выживет и преуспеет в своей миссии, он рискует подвергнуться остракизму или изгнанию. Как и далекие предки, современное общество не жалует убийц, хотя в условиях конфронтации с враждебной группой последние оказываются как нельзя кстати.
Тот факт, что мы располагаем столь богатым репертуаром защитных стратегий, лишний раз доказывает: убийцы жили среди нас достаточно долго. Настолько, что за это время разум успел соответствующим образом перестроиться. Если страх перед змеями выдает эволюционную историю, в которой змеи представляли серьезную угрозу нашему выживанию, то развитые антигомицидальные механизмы выдают эволюционную историю, в которой угроза исходила от других людей.
Из-за сдерживающих факторов и опасностей, связанных с убийством, большинство потенциальных убийц выбирают альтернативные способы борьбы с соперником. Одна из стратегий в создании альянса с другими людьми – племенем, социальной группой, коллегами – с целью формирования критической коалиции и вытеснения конкурента. Вторая – подружиться с соперником, заручиться его благосклонностью и переманить «на свою сторону». Третья – очернить соперника в глазах других, подорвать репутацию, сделать уязвимым. Четвертая – затаиться, как змея в траве, выждать, когда соперник споткнется, а затем сделать ход. Не исключено, что в процессе ожидания появится идеальная возможность навсегда убрать его с дороги. Внезапно вы можете оказаться в ситуации, когда все складывается в вашу пользу. Риск, которому вы подвергаетесь, решаясь на убийство, становится необычайно низким, а потенциальная выгода – огромной. Может, вы случайно застанете врага одного. Возможно, удастся убить его и успешно замести следы. Вы вдруг обнаруживаете, что обладаете средствами, мотивом и возможностью. И ловите момент. В разуме активируется психологический гомицидальный комплекс.
Если данный сценарий кажется надуманным, давайте на мгновение оставим наш вид и обратимся к близким родственникам-приматам – шимпанзе. Мы с ними произошли от общего предка и разделились около 7 млн лет назад. Тем не менее гены людей и шимпанзе совпадают примерно на 99 %. Это означает, что из 3 млрд пар оснований, нанизанных на нити ДНК, 99 из 100 абсолютно идентичны. Различия, конечно, так же важны, как и сходства. Люди ходят на двух ногах, владеют речью, а овуляция у женщин протекает более или менее незаметно. Шимпанзе прыгают по веткам деревьев, общаются без помощи слов, а самку в эструсе, благодаря ярко-красному цвету гениталий, видно с расстояния тридцати метров. Несмотря на все отличия, шимпанзе являются нашими ближайшими родственниками, а значит, наблюдение за их поведением может пролить свет и на наше.
Инцидент, о котором я расскажу ниже, произошел в общине шимпанзе, обитавшей в джунглях Танзании, и был зафиксирован изучавшими ее антропологами[57]. Одним солнечным днем восемь шимпанзе – семь самцов и одна самка – бродили по границе своей территории. Хотя они редко выходят за пределы участка, эти животные явно воодушевились размером своей группы и вели себя смелее обычного. Недалеко от границы обнаружился одинокий самец. Шимпанзе по имени Годи мирно сидел под деревом, поедая спелые плоды в лучах полуденного солнца. Как правило, Годи путешествовал в компании шести других самцов, принадлежавших к общине Кахама. Но в тот день был один.
Увидев соперников, Годи почувствовал прилив адреналина. Он бросил еду, вскочил на ноги и помчался через лес к товарищам. Преследователи ринулись в погоню и окружили его. В мгновение ока Годи был схвачен. Хамфри, один из доминирующих самцов, схватил Годи за ногу, швырнул на землю и навалился на него всем своим весом в 50 кг. Хотя Годи отчаянно сопротивлялся, он не мог побороть Хамфри и его сородичей, каждый из которых был сильнее четырех олимпийцев на пике физической формы. Обезвредив Годи, шимпанзе приступили к экзекуции. Издавая безумные крики, они кусали, били и топтали беспомощную жертву.
Через десять минут, показавшихся вечностью, нападавшие гордо удалились. На земле осталось изувеченное тело, истекающее кровью от десятков ран. Годи умер не сразу. Но живым его больше не видели. Шимпанзе-убийцы ухватились за редкую возможность, которая представляется раз в несколько месяцев.
Мы часто думаем о человеческих войнах как о формальных сражениях между заклятыми врагами, но в традиционных обществах охотников-собирателей убийство обычно принимают форму набегов, похожих на тот, который ученые наблюдали у шимпанзе. Свидетелем одного стал антрополог Наполеон Шаньон, посвятивший годы изучению группы венесуэльских племен янамамо. В ночь перед налетом вождь Каобава привел соплеменников в эмоциональное неистовство. «Я хочу мяса! – скандировал он. – Я хочу мяса!» На рассвете следующего дня женщины собрали для воинов большой запас плантанов[58]. Мужчины покрыли лица и тела черной краской. «Не дай себя убить», – напутствовали воинов матери и сестры[59]. Жены плакали, опасаясь за жизнь мужей. Путь к становищу врага занял несколько дней. Ночью налетчики разводили костры, чтобы согреться, но в последнюю ночь от этой роскоши решили отказаться.
Тем временем женщины, оставшиеся в лагере, начали нервничать: в отсутствие мужчин их могли похитить соседние племена. Даже союзникам нельзя было доверять.
Военный отряд разделился на две группы, по шесть человек в каждой. Подобная группировка обеспечивала надежную защиту при отступлении. Два человека из каждой группы засели в засаде, подстерегая потенциальных преследователей. Остальные перешли в наступление. Налетчики убили одного из врагов отравленной стрелой и обратились в бегство. Один из них был ранен, но выжил и принял участие в следующем набеге. «Операция» прошла успешно. Они умертвили одного члена вражеской группы, но сами остались в живых, точь-в-точь как шимпанзе в Танзании.
Разумеется, обычно убийство не является решением первого эшелона, причем даже в тех случаях, когда на кону ваша собственная жизнь. Представьте, что в дом ворвался вооруженный грабитель. Как вы поступите? Скорее всего, либо попытаетесь спрятаться или убежать, либо перейдете в наступление. И то и другое одинаково вероятно. Древнее напутствие «сражайся или беги» отражает две самые важные стратегии из доступных нам защит. Тормоза, удерживающие от убийства, развивались вместе с ментальными механизмами, порождающими импульс убивать. К несчастью, процесс коэволюции, в рамках которого происходила адаптация к этим тормозам, создал порочный круг, из которого нет выхода. Совершенствуя механизмы защиты, мы одновременно совершенствовали способы убийства.
Коэволюционные гонки вооружений обычно происходят между двумя разными видами, где один является хищником, а другой – добычей, или между паразитами и хозяевами. По мере того как хищники истребляют более медленную и менее проворную добычу, оставшиеся особи и их потомки эволюционируют. Со временем остаются самые быстрые, чуткие и хитрые. Эти более развитые способности, в свою очередь, ускоряют естественный отбор среди хищников – медленные не могут поймать еду и поэтому вымирают, а более быстрые дают более высокий процент шустрого потомства. Всякий прирост в навыках одного вида неизбежно ведет к совершенствованию способностей другого. Эволюция обоих видов движется по бесконечному замкнутому кругу, из которого не может вырваться ни хищник, ни добыча.
Коэволюционные гонки вооружений наблюдаются и в пределах одного вида. У человека этот любопытный процесс коснулся эволюции стратегий убийства и механизмов защиты от насильственной смерти. Создавая антигомицидальную защиту, естественный отбор одновременно создавал более сложные стратегии лишения жизни, позволяющие эту защиту обойти. Потенциальные жертвы учились распознавать убийственные намерения, а потенциальные убийцы оттачивали способность их обманывать, застигать врасплох и скрывать гомицидальные замыслы.
Наши предки жили в группах, обеспечивавших неплохую защиту от грабителей и мародеров. В то же время они развивали тактики вербовки, предназначенные для увеличения размера своих убийственных коалиций.
Одна из проверенных временем тактик, о которой мы недавно читали в новостях, основана на влечении мужчин к женщинам. Мохаммеду Атте, одному из главных организаторов терактов 11 сентября, не везло в любви. Вербовщики внушили ему, что в загробном мире его будут окружать «райские женщины» (из руководства, найденного в багаже Атты), «вечно цветущие юноши» и «черноокие, большеглазые девы, подобные сокрытым в раковине жемчужинам…» (цитата из Корана о награде за мученичество). Обещание престижа и молодых женщин – действенный метод коалиционной вербовки. От бандитов Нью-Йорка и Лос-Анджелеса до религиозных джихадов, мужчины охотно проливают кровь, чтобы получить мифические награды. Безжалостная коэволюционная гонка вооружений в человеческой борьбе за жизнь, свободу и потомство продолжается и сегодня.
Может ли теория эволюционной конкуренции осветить мотивы убийства в наше время? Как мы убедимся дальше, она действительно объясняет статистические закономерности: кто убивает, кого убивают и по каким причинам. Чем больше я анализировал мотивы как реально совершенных, так и воображаемых убийств, тем сильнее убеждался: многие обусловлены интенсивным давлением сексуального соперничества.