Мерцает снегопадом небосвод.

Воробьи прячутся от ветра за пазухой сосен. Уютно им, выглядывают хитрО и будто бы рассудительно. Кому, как не им радоваться свежести и заступничеству хвои, ибо мирятся подолгу с теснотой и жирной от сажи пылью подле печной трубы на чердаке, но не по своей на то воле.

Чуть солнце заглянет в светлицу дня, возожжёт оно играючи свечи сосулек на пышных пирогах крыш, те тают, не жалея себя, ему в ответ, не теряя расположения духа, хотя сперва делаются прозрачными, приникая к небу, а после и вовсе сливаясь с ним.

И тут уж сразу — кому какой кусок, которому поменьше, хотя не нами выдумано про невольную радость навстречу тому, что поболе. Да не жалует солнце-то простаков, хмурится, оставляя пироги, да пряники крыш изломанными, будто везли их с сытых краёв в голодные долго в мешке на крыше вагона, да порастрясли до крошек…

Налюбовавшись, бегу за аппаратом, дабы запечатлеть то, что впечаталось крепко в сердце. И мерцание неба, и ровное свечение сосулек, и тех, всегда на виду, воробьёв, чья неприметная краса заслуживает быть воспетой, но пренебрегает ей всяк и по все времена.

— Что ж снимки-то такие… Мне казалось, всё будет видно.

— Надо было встать спиной к свету.

— Так разве можно к нему… и спиной?..