Мы долго не решались войти в опустевшую комнату деда. Прочная, добротная его трость с незамысловатым, но, несмотря на то, изящным орнаментом, всё ещё стояла у входной двери, прислонившись к углу, в напрасном ожидании тёплого пожатия натруженной сухой ладони. Отсутствие фаланги указательного пальца не смущало даже окружающих, что говорить о трости, она принимала это, как данность и ни разу не подвела, не выскользнула из руки.

Трость терпеливо и верно поджидала хозяина, будто не заметила ни предшествующей долгому безделию суматохи, ни занавешенных чёрным зеркал, ни тихих суетных слёз. Предвкушая нарочитое шарканье деда по коридору, трость с улыбкой вспоминала, как иногда он брал её подмышку, и легко бежал к трамваю, где, у самых ступенек, выхватывал с ловкостью фокусника, и с её помощью, отдуваясь, ровно морж, пеня воду, да взбирался в вагон, где ему тут же уступали место. Дед ухмылялся в усы, и поглаживая ручку трости, принимался жадно глядеть в окошко, с любопытством нашкодившего, но любимого всей роднёй дитяти.

Дед всегда находил себе занятие, праздности не терпел, уважал умелых, рукастых, благоволил им, прощал недостатки, ибо владение каким-либо ремеслом было для него главным в человеке, и перевешивало всё прочее. К тому же, тонкости работы не даются людям нечистоплотным во всех смыслах, в этом тоже была некая жизненная правда, которую дед не умел не замечать.

Кстати же, привычка трудится стала частью его характера, так что любой променад дед незаметно для себя превращал в дело, занимаясь дыхательной гимнастикой или чем-то ещё, бессмысленным со стороны, но, тем не менее, наполняющим жизнь ощущением причастности к ней.

На рассвете дед делал зарядку у открытой «фортки» и обтирался холодной водой, а по шуму в его комнате можно было догадаться, — закусывает ли он, пишет ведомый одному только старшему внуку конспект, очищает варёный картофель для винегрета или штопает.

И вот теперь, в комнате деда тихо и душно. Из-под двери ни света от настольной лампы, ни теней, ни сквозняка, что, бывало, хватал за босые ноги холодными ладонями. На этажерке лежат тетради, закрытые в последний раз его рукой, и лекарства, для каждого из которых, принятых в нужный час, делалась пометка про то на отдельном листочке… На подоконнике скучали три трёхлитровые банки мёду, проверенного чернильным карандашом7. Прижавшись испуганно друг к другу, они глядели на ту самую дорогу, по которой прошёл последний путь деда.

Наследство поделили тихо, без ссор и упрёков. Мне достался мёд и круглая картонная коробочка зубного порошку. Зачем я принял его? Не знаю. Рассудил, что пусть будет, коли уж решилось именно так. Верно, пригодится зачем-нибудь… Сладкий мёд ел долго, как водится в таких случаях, напополам с горькими слезами, а ту коробочку спрятал поглубже в шкап, да и позабыл об ней.

Спустя жизнь или годы, — как кому милей, — белокурый малыш, звавший меня дедом, со вкусом и знанием дела хозяйничал в комнате, когда отыскал ту круглую коробочку.

— Ой, а это что? — спросил внук.

— Зубной порошок.

— Да? И как с ним быть? Жевать?

— Всё б тебе жевать. — хохотнул я и притянув мальчишку за тонкую шею к себе, усадил на колени.

Я нарочно неторопливо рассказывал внуку, что к чему, вдыхая его сладкое сопение у своей щеки, а он внимал, с широко распахнутыми глазами, и не позабыл спросить: ни откуда берётся мел, ни как перетирают его, и почему никто не догадался вложить в коробочку какую-нибудь самую маленькую ракушку, специально для него.

Ночью, прежде чем лечь спать, я по обыкновению зашёл в комнату внука, поглядеть на него, и поправляя одеяло, заметил под подушкой коробочку. Я переставил её на стол, дабы малыш, разметавшись, не надышался ненароком мела, а заодно вспомнил добрым словом деда.

Хорошее наследство оставил мне он. Мёд — для того, чтобы в самом глубоком горе я не забывал о сладости и вкусе жизни. А зубной порошок… Чтобы было о чём поговорить с внуком. Разве отыщется что-то более ценное, дороже того, что есть?..