Вечером того же дня Анч проявил фотоплёнку, просушил её, пристроил в чулане у Ковальчука портативный увеличитель и на следующее утро, как только проснулся, начал печатать первые свои фотографии на Лебедином острове.

Ковальчук по поручению Анча отправился в Зелёный Камень. Там изготавливали байдарки, славившиеся своей лёгкостью и скоростью. Анч поручил Ковальчуку купить самую лучшую, не жалея денег, и немедленно доставить ему.

Найдёнка приготовила Анчу завтрак, убрала комнату и вышла за водой. Он приказал принести в чулан ведро воды, таз, несколько тарелок и свечу для красного фонаря. Оставшись один в комнате, фотограф начал копаться в своём чемодане. Вытащил оттуда несколько патронов с фотохимическими реактивами, достал коробку с сигаретными гильзами, пачку табака и прибор для набивания папирос. Будто для пробы набил две гильзы табаком. Делал он это мастерски: папиросы получались, как фабричные. Затем он открыл один патрон с надписью «металогидрохинон» и очень осторожно высыпал на бумажку немного рыжего порошка. Перед этим он засунул в свои ноздри по кусочку ваты, стараясь не дышать на порошок, и губы всё время держал крепко сжатыми. В закрутке из пергаментной бумаги он смешал порцию табака с крошечкой рыжего порошка и набил две папиросы. На мундштуке этих папирос сделал карандашом едва заметные отметки, спрятал свой «металогидрохинон», пергаментную бумажку смял в клочок, положил три изготовленные папиросы в одну половинку портсигара, — из них одна была с порошком, — вторую же половину набил готовыми папиросами из фабричной коробки «Экстра». Завершив эту операцию, взял в руку скомканную пергаментную бумажку и, улыбаясь, произнёс вполголоса:

— Трифенилометрин, трифенилометрин, интересно… Двадцать — двадцать пять минут — никаких признаков… И вдруг сильная головная боль… синеют губы, ногти, движения ног и рук становятся неконтролируемыми. Через десять минут паралич, через три-четыре часа — конец… Хм… Хм… Где же наша дефективная? Надо руки помыть.

Анч прошёл через комнату, толкнул ногой дверь в сени и вышел из дома. Найдёнка приближалась к нему с полным ведром в руке.

— A-а, подожди-ка… Вначале слей мне на руки, — фотограф выбросил скомканную бумажку через забор и подставил ладони. Девочка начала поливать их водой. Анч мыл руки долго и старательно. Найдёнка взглянула на него удивлённо и спросила:

— Зачем вы чистые руки так моете?

— Как это чистые?

— Вы же недавно умывались.

— А я же сейчас буду печатать фотографии. Для этого нужно, чтобы руки были абсолютно чистые. Кстати, хочешь, я тебя сфотографирую?

— Как это?

— Портрет твой на бумаге сделаю. Карточку фотографическую, понимаешь?

— Снимете на карточку?

— Вот сейчас, хочешь?

В глазах Найдёнки заблестели огоньки, на лице отразилась какая-то растерянность. Казалось, в ней боролись противоположные желания.

— Нет, не хочу, — хмуро ответила она и снова превратилась в неуклюжую, неприветливую девочку, у которой с трудом шевелится что-то под черепной коробкой.

— Вот дефективная, — буркнул Анч, но, желая завоевать симпатию девочки, громко сказал, обращаясь к ней: — Пусть будет по-твоему, ты молодец… Яков Степанович не понимает, какое счастье ему выпало — тебя воспитывать… Ну, а если я покажу тебе, какие я карточки сделал, то ты тогда захочешь сфотографироваться?

— Не надо, — буркнула Найдёнка.

Анч ничего не сказал, взял ведро с водой и пошёл в чулан, где накануне оборудовал фотолабораторию. Девочка осталась во дворе. У неё было много работы. Ведь она должна была готовить не только для Ковальчука и его гостя и присматривать за огородом, но и кормить двух подсвинков, кур и уток, которых охранял злюка Разбой.

Найдёнка выпустила подсвинков пастись за калитку. Позвала туда Разбоя присматривать за ними. Несколько минут смотрела на подсвинков: один из них был чёрный, а второй рябой.

Чёрный прошёлся по траве, приблизился к выброшенной фотографом бумажке, ткнул её рылом, хрюкая, потёр несколько раз, долго нюхал, потом наконец оставил это и начал щипать траву.

Найдёнка вернулась во двор. Управившись с живым «населением» участка Ковальчука, девочка вооружилась сапкой и пошла на огород к свёкле. Увлеклась работой так, что прошло с полчаса, когда она разогнулась, поправила шляпу и стёрла пот со лба. В это время с моря ей послышалось пение:

Вдоль берега медленно шёл под парусами «Колумб». На палубе стояли Люда, Лёвка и Марк. Они пели. Андрей Камбала, склонившись на корме у руля, подпевал. Шхуна почти подошла к доске, у которой стоял на привязи каик Ковальчука, и Марк бросил якорь. Лёвка прыгнул на доску, а потом канатом подтянул туда «Колумба». Вслед за мотористом на берег сошли Люда и Марк. Андрей перебросил им какой-то узелок и остался на шхуне.

Найдёнка, опершись на сапку, внимательно следила за шхуной. Сомнений не было: эти трое, которых она знала, правда, очень мало, приехали к инспектору. Наверное, по важному делу, но его нет, и ей придётся с ними говорить. Заволновалась. Все трое шли к их подворью. Впереди Лёвка с узелком в руке, за ним Люда, а позади всех Марк с маленьким пакетом на плече. Найдёнке показалось, что её заметили. И это было так. В это время послышался лай Разбоя. Найдёнка бросила взгляд в сторону, но Разбоя не увидела — наверное, кто-то одновременно подошёл к подворью с острова. Боясь, чтобы пёс не покусал незнакомого, девочка побежала туда.

— Начинается концерт, — сказал Марк своим спутникам. — Это ж проклятый пёс заметил. Нет бы догадаться весло взять.

Но Разбоя они не увидели, пока не вошли во двор. Отсюда через раскрытую калитку увидели Найдёнку, склонившуюся над чем-то, и молча стоявшего рядом пса. Но в эту минуту Разбой заметил во дворе чужих и с громким лаем помчался туда. Марк бросил свой пакет, схватил длинный шест, лежавший у дома, и приготовился к защите. Люда спряталась за спиной Марка и, улыбаясь, искала глазами какое-нибудь оружие. Лёвка, невозмутимый, как бревно, мерял собаку презрительным взглядом. Неизвестно, на кого в первую очередь напал бы Разбой, но тут послышался взволнованный и резкий девчоночий голос:

— Назад, Разбой. Назад. Стой! Стой! — Найдёнка вскочила на ноги, отозвала собаку и заперла её в маленьком хлеву. Гости заметили, что девочка чем-то взволнована. Она всё поглядывала в сторону открытой калитки.

— Здравствуй, Ясочка, — сказал Лёвка, положив руку ей на плечо.

Найдёнка вздрогнула. Ясочкой её называла умершая жена Ковальчука, и она считала это своим настоящим именем, но инспектор, да и все на острове всегда называли её Найдёнкой. Девочка не знала, что когда-то давно, когда она только начинала оправляться после болезни, жена Ковальчука выдумала для неё это имя. Лёвка помнил его и поэтому так её и называл.

— Якова Степановича нет дома, — смущённо прошептала девочка.

— А мы к тебе, а не к нему. Ты ведь сегодня именинница… Не знаешь? Сегодня ровно восемь лет, как ты появилась на Лебедином острове. Да, да… Это случилось именно в этот день.

— Вот, поэтому мы и приехали тебя проведать, — сказала Люда, взяла Найдёнкину руку и пожала.

— Чтоб сбылись все твои желания и чтобы росла, крепла, жила тысячу лет! — пожелал Лёвка.

Найдёнка снова взглянула на калитку.

— Да что там такое? — спросил Лёвка, тоже поворачивая туда голову.

— Что-то со свиньёй случилось, — тихо произнесла Найдёнка.

Рябой подсвинок спокойно пасся в лопухах, а чёрный лежал на земле и жалобно, чуть слышно хрюкал. Полузакрытые глаза смотрели мутно, изо рта выступала пена. Подсвинок часто и тяжело дышал. Найдёнка широко раскрытыми глазами смотрела на подсвинка. Заметив её испуг, Лёвка шепнул Люде: «Боится инспектора», — и, склонившись над подсвинком, стал его рассматривать.

— Чума, — безапелляционно констатировал Лёвка; он слышал, что свиньи болеют этой болезнью.

Девочка молча недоверчиво посмотрела на него.

— Отгони своего рябого, чтобы близко не подходил, а то заразится, — посоветовала Люда.

Найдёнка отогнала рябого. В это время из дома вышел Анч. Он слышал лай Разбоя и крики нескольких людей во дворе, а потому оставил лабораторные дела и поспешил взглянуть, что там происходит. Из присутствующих фотокорреспондент знал только Люду. Он радостно поздоровался с ней. Девушка представила ему своих спутников и рассказала о подохшем подсвинке. Анч внимательно посмотрел на подсвинка, пробежался глазами по траве, заметил бумажку, которую перед тем выбросил, и согласился с Лёвкой, что это, наверное, чума.

— Знаете, — обратился он к Люде, — я только что печатал вчерашние снимки… Уже могу кое-что показать.

— Сейчас же показывайте, — потребовала девушка.

Найдёнка обернулась к ним. Лёвка взял её за руку и сказал:

— Ну, приглашай нас в дом. — И сам повёл девочку к двери.

В доме Лёвка положил на стол узелок и, развязывая его, обратился к Найдёнке:

— Вот тебе мои подарки, Ясочка.

Он вытащил из узелка и положил перед Найдёнкой платье, бельё и плащ.

— А это от меня, — Люда вытащила из пакета сандалии, похожие на её собственные.

— И от меня тоже, — торжественно провозгласил Марк. В его пакете оказалась простенькая соломенная шляпка с голубой ленточкой.

Найдёнка потрясённо смотрела на всё это. Анч тоже ничего не понимал.

— Это всё мне? — спросила девочка.

— Всё твоё, Ясочка, — подтвердил Лёвка.

— А ну, выйдите-ка отсюда, — обратилась Люда к мужчинам. — Мы на несколько минут останемся одни.

Марк и Лёвка вышли из комнаты вместе с Анчем, объясняя ему, какой сегодня у Найдёнки праздник.

Анч вынес из чулана несколько мокрых ещё фотографий, жалуясь, что нет спирта, чтобы их быстро высушить. Потом он навёл свою «лейку» на собеседников и несколько раз щёлкнул.

Он рассказал, зачем приехал на Лебединый остров, сообщил, что раздобыл в рыбной инспекции письмо к Ковальчуку, но здесь ему не нравится. Он хотел бы поселиться у рыбаков в Соколином, даже более того — он охотно поплавал бы с ними на шхуне по морю.

Вскоре во двор вышли Люда и Найдёнка. Но Найдёнка ли? Вместо лохмотьев одета в платье с короткими рукавами, на ногах сандалии, на голове новенькая шляпка. Платье было на неё немного широко, но в целом переодевание изменило её необычайно. Куда-то исчезли те острые угловатые очертания фигуры, которые ассоциировались с представлениями о дефективности.

— Вот так Ясочка! — залюбовался Лёвка, делая шаг ей навстречу.

Анч, казалось, был поражён больше всех. Смутная тень тревоги промелькнула на его лице, когда он взглянул на девочку. У него появилась мысль: действительно ли эта девочка такая уж дефективная, чтобы её можно было совершенно не бояться?

Но Найдёнка взглянула на Анча таким запуганным и отупевшим взглядом, что он успокоился, улыбнулся и тотчас же сфотографировал её. Девочка разговаривала мало — она явно была чем-то смущена.

Компания собралась уезжать; Анч спросил, не возьмут ли они его до Соколиного.

— Охотно, — ответил Лёвка.

Фотограф быстро собрался и вместе со всеми пошёл на берег, где Андрей Камбала, дожидаясь их, дремал на корме шхуны.

Прощаясь с Найдёнкой, Люда попросила девочку обязательно прийти в Соколиный, а Лёвка обещал вскоре приехать к ней и советовал не отчаиваться из-за того поросёнка, ведь не виновата же она в том, что на него напала чума. От этого ни одна свинья не застрахована. Пусть так и скажет своему Якову Степановичу.

Шхуна отплыла от берега. Люда помахала Найдёнке рукой. Девочка ответила ей тем же, повернулась и пошла домой. С моря доносилось пение: