О внезапной болезни и выходе Каупервуда из строя сначала прочли читатели нью-йоркских газет, и это быстро стало международной сенсацией. Потому что это затрагивало и включало интересы и вложения тысяч, не говоря уже об их банках и банкирах. Что говорить, в день, когда с ним случился приступ, репортеры главных газет Англии, Франции и Европы в целом посредством Юнайтед и Ассошиейтед Пресс проинтервьюировали не только Джеймисона и доктора Джеймса, но еще и связались с виднейшими финансистами в Штатах и попросили их дать прогноз ситуации в случае смерти Каупервуда.

И эти тревожные прогнозы и опасения в связи с возможным непредсказуемым поведением инвесторов были столь многочисленны, что большинство остающихся менеджеров лондонской подземки были вынуждены высказать свое мнение о том, какое влияние на проект может оказать болезнь Каупервуда. Например, мистер Ликс, действующий на то время председатель совета директоров линии «Дистрикт», о котором говорили, что он близок к Каупервуду, цитировался как автор следующих слов: «необходимые механизмы для решения любой возможной ситуации, которая может возникнуть в случае болезни мистера Каупервуда в любой момент времени, уже давно были предусмотрены. Директорат всей подземной системы, – добавил мистер Ликс, – существует и действует в полной гармонии. Что же касается будущей политики этой огромной системы, то я хочу сказать, что в ней нет ни малейшего замешательства или беспорядка». Кроме того, некто Уилльям Эдмундс, директор лондонской компании «Путевое оборудование и строительство», заявил: «Все в идеальном рабочем порядке. Организация работ настолько хороша, что болезнь мистера Каупервуда или его временное отсутствие никак не скажутся на производстве».

Лорд Стейн сделал следующий комментарий: «Подземка в идеальном состоянии, и ее дела с самого начала администрировались таким образом – притом самим мистером Каупервудом, – что его неизбежное отсутствие не может нанести никакого серьезного ущерба системе. Мистер Каупервуд слишком великий организатор, он не мог организовать дела таким образом, чтобы столь гигантское предприятие функционировало на основе незаменимости одного лица. Мы, естественно, все надеемся на его скорое выздоровление и возвращение, потому что ему здесь рады».

Хотя доктор Джеймс пытался избавить Каупервуда от публичности, были персоны, которых невозможно было не допустить к больному. К этой категории принадлежали дочь Каупервуда Анна и его сын Фрэнк-младший, которых Каупервуд не видел много лет. Из своих разговоров с ними Каупервуд мог судить о реакции публики на его болезнь, а реакция эта как минимум не была лишена симпатий.

Следом за ними пришла Эйлин, и физическое состояние Каупервуда сильно ее встревожило – настолько плохи были его вид и самочувствие. Доктор Джеймс настоял на том, чтобы она отложила разговор обо всех важнейших делах на потом, и она с готовностью согласилась на его предложение и благоразумно не стала затягивать свой визит.

После ухода Эйлин Каупервуд мысленно сосредоточился на разных общественных и финансовых проблемах, ставших следствием его неожиданной болезни, проблемах, которые он должен был решить, насколько это в его силах. Одна из этих проблем состояла в выборе человека, который ввиду его, Каупервуда, неизбежного отсутствия временно исполнял бы его обязанности. Естественно, первым делом ему в голову пришел лорд Стейн, но, учитывая его многочисленные и агрессивные интересы, он решил, что Стейн не подойдет. Потом он вспомнил Горация Альбертсона, президента «Электрических транспортных систем» из Сент-Луиса, который, насколько знал Каупервуд по прежним совместным делам, был одним из способнейших специалистов Америки по рельсовому транспорту. В такой кризисной ситуации Альбертсон был вполне подходящей для этой роли кандидатурой. Не успела это мысль родиться, как он попросил Джеймисона встретиться с мистером Альбертсоном из Сент-Луиса и изложить ему суть проблемы, а его вознаграждением пусть будет та сумма, которую, по его мнению, он заслуживает.

Но мистер Альбертсон отклонил предложение, сказав, что для него это большая честь, но его собственные проекты отнимают у него все больше времени, и он не может себе позволить уйти с американской площадки. Это разочаровало Каупервуда, но отказ Альбертсона он вполне мог понять и оправдать. Хотя некоторое время эта проблема доставляла ему беспокойство, он испытал облегчение, получив телеграмму от Стейна и директоров «Вселондонской подземной дороги», в которой говорилось, что сегодня временно исполняющим обязанности главы системы они назначили хорошо известного ему сэра Хамфри Бэббса. Пришли и несколько других телеграмм, включая и телеграмму от Элверсона Джонсона, которой тот сообщал, что все в Лондоне переживают за Каупервуда и желают ему скорейшего выздоровления и возвращения в Лондон.

И все же, невзирая на все дифирамбы, Каупервуда посещали беспокойные мысли в связи со складывающейся сложной и зловещей ситуацией во всех его делах. С одной стороны, он волновался за Бернис, его преданную любовь, которая многим рисковала, используя редкую возможность тайно посещать его вечерами или на рассвете с помощью и с согласия доктора Джеймса. И опять же Эйлин – с ее отсутствием понимания жизни в целом, а также необъяснимых жизненных поворотов и превратностей – тоже время от времени посещала его, не ведая о том, что в этом же отеле остановилась Бернис. Он чувствовал, что должен попытаться выжить, но, несмотря на все его усилия, жизненные силы покидали его. Слабость его дошла до такой точки, что как-то раз, когда в комнате с ним находился только доктор Джеймс, Каупервуд заговорил с ним об этом.

– Джефф, я болею уже почти четыре недели, и у меня такое чувство, что лучше мне уже не станет.

– Послушай меня, Фрэнк, – тут же сказал Джеймс, – ты занимаешь неверную позицию. Ты должен стараться выздороветь, и шансы на твое выздоровление есть. Другие больные в таком же состоянии, как ты сейчас, выздоравливали.

– Да, я знаю, – сказал Каупервуд своему другу, – и ты, естественно, хочешь меня подбодрить. Но меня одолевает предчувствие, что мне уже не подняться. И поэтому я тебя прошу, вызови Эйлин, я хочу обсудить с ней кое-какие имущественные вопросы. Я думал об этом какое-то время, но теперь мне кажется, что откладывать на потом уже нельзя.

– Как скажешь, Фрэнк, – сказал Джеймс. – Но я бы не хотел, чтобы ты ставил точку на своем выздоровлении. Это не идет тебе на пользу. К тому же я вовсе не считаю, что ты безнадежен. Окажи мне такую услугу и постарайся еще немного.

– Я постараюсь, Джефф, но ты, пожалуйста, вызови Эйлин. Хорошо?

– Конечно, Фрэнк, только не затягивай разговора, пожалуйста!

И Джеймс удалился в свою комнату, откуда позвонил Эйлин и попросил ее прийти к мужу.

– Могли бы вы быть здесь сегодня, если возможно, около трех часов? – спросил он.

Она задумалась на секунду, потом ответила:

– Да, конечно, доктор Джеймс.

И она пришла приблизительно в названное время, встревоженная, недоумевающая и немало расстроенная.

Когда Каупервуд увидел ее, на него накатила усталость, та самая усталость, которую он испытывал по отношению к ней, не столько физическая, сколько эстетическая. Ей так печально не хватало той внутренней утонченности, которой владели женщины вроде Бернис. И вот она была перед ним, все еще считалась его женой, и по этой причине он чувствовал, что должен уделить ей толику внимания в ответ на ее доброту и любовь, которые она демонстрировала в те времена, когда он более всего в этом нуждался. И при этой мысли его отношение к ней смягчилось, он пожал ее руку, протянутую для приветствия.

– Как твои дела, Фрэнк? – спросила она.

– Понимаешь, Эйлин, я лежу здесь уже четыре недели, и хотя доктор полагает, что я поправляюсь, я чувствую, что с каждым днем слабею. И поскольку я наметил несколько дел, которые хочу с тобой обсудить, то я решил, что этим пора заняться. Но сначала ты ничего не хочешь рассказать мне о доме?

– Да, хочу, кое-что, – неуверенно ответила она. – Но все эти дела могут и подождать, пока ты не встанешь на ноги, разве нет?

– Понимаешь, Эйлин, я уже не думаю, что встану на ноги, поэтому-то я и хотел поговорить с тобой сегодня, – тихим голосом сказал Каупервуд.

Эйлин хотела было что-то сказать, но промолчала.

– Понимаешь, Эйлин, – продолжил он, – основная часть моего состояния отходит к тебе, хотя я в завещании упомянул и других, например, моего сына и дочь. Но главная ответственность по управлению состоянием переходит к тебе. Это существенная сумма, и я хочу знать, чувствуешь ли ты себя адекватной этой задаче. И если да, выполнишь ли ты все те распоряжения, которые я сделал в завещании.

– Да, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь.

Он внутренне вздохнул и продолжил:

– Хотя согласно моему завещанию ты получаешь мое состояние в полное свое распоряжение, тем не менее именно по этой причине я чувствую необходимость предупредить тебя о недопустимости чрезмерного доверия к кому бы то ни было. Потому что, как только меня не станет, наверняка найдется немало людей, которые придут к тебе с теми или иными планами, предложат сделать что-то для такого-то начинания, для другого, для такого-то института. Я попытался защитить тебя от таких опасностей, дав распоряжение душеприказчикам любой план, который может у них появиться, подавать тебе на одобрение. Ты будешь судьей, ты будешь решать, достоин этот план воплощения или нет. Одним из душеприказчиков будет доктор Джеймс, и это человек, на суждения которого я могу полагаться. Он не только превосходный доктор, он еще и человек с добрым сердцем и намерениями. Я ему сказал, что тебе может потребоваться его совет, и он обещал мне добросовестно давать тебе советы по мере своих знаний и способностей. Я хочу сказать тебе, что он настолько честный человек, что, когда я сказал ему о деньгах, которые завещаю ему за его услуги мне, он отказался принять эти деньги, хотя и готов выступать твоим советником. Так что если ты вдруг обнаружишь, что попала в трудную ситуацию и не знаешь, как тебе поступать, пожалуйста, обратись сначала к нему, узнай, что он думает на сей счет.

– Хорошо, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь. Если ты ему доверяешь, то и я, конечно, тоже.

– Конечно, – продолжил он, – в моем завещании есть конкретные пункты, которые нужно выполнить, когда все бенефициарии получат свое. И один из этих пунктов – завершение и сохранение моей галереи. Я хочу, чтобы особняк сохранился в своем сегодняшнем виде, то есть в виде музея для посещения публикой. И поскольку у меня хватает денег для поддержания его в рабочем состоянии, то в твои обязанности входит наблюдать, чтобы он в таком состоянии и оставался.

Я не знаю, Эйлин, понимаешь ли ты, как много это место значит для меня. Оно помогало мне пережить бесконечные проблемы, которые мне приходилось решать. Строя этот дом, покупая вещи для него, я пытался привнести в мою и твою жизни красоту, которая чужда городу и бизнесу.

Каупервуд говорил, и Эйлин только теперь, по крайней мере хоть отчасти и, вероятно, впервые в жизни понимала, что этот дом значит для него, и опять она пообещала ему сделать все так, как он скажет.

– Есть и еще кое-что, – продолжал он. – Я говорю о больнице. Ты ведь знаешь, я давно собирался построить больницу. Она не обязательно должна располагаться на каком-то дорогостоящем месте. В моем завещании указано довольно удобное место в Бронксе. Далее, больница предназначается для бедных – не для людей с деньгами, не для людей, которые могут позволить себе лечиться в платных клиниках – и ни раса, ни вероисповедание, ни цвет кожи не должны быть препятствием для принятия на лечение того или иного человека.

Она сидела молча, пока он собирался с мыслями.

– И есть еще одно, Эйлин. Я не говорил тебе об этом прежде, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. На Гринвудском кладбище по моему заказу строят гробницу, она уже близка к завершению, это прекрасная копия древнегреческого надгробья. В нем два бронзовых саркофага, один для меня, другой для тебя, если захочешь, чтобы тебя похоронили там.

Услышав эти слова, она неловко поежилась, потому что он относился к своей смерти практически, как относился к задачам, стоявшим перед ним в бизнесе.

– Ты говоришь, на Гринвудском? – спросила она.

– Да, – печально ответил Каупервуд.

– И она уже почти завершена?

– Она завершена настолько, что, если я умру в ближайшее время, меня уже можно будет там похоронить.

– Нет, Фрэнк, ты все же такой странный человек! Эта идея построить себе гробницу – и мне, – когда ты вовсе не уверен, что умрешь от этой…

– Эта гробница, Эйлин, простоит тысячу лет, – сказал он, чуть повысив голос. – И к тому же придет время – и ты тоже умрешь, и ты сможешь упокоиться там рядом со мной. Конечно, если будет на то твое желание.

Она на это промолчала.

– Ну вот, – закончил он, – я думаю, она должна быть для нас двоих, поскольку так она и задумывалась. Но если ты считаешь, что тебе там не место…

Но тут она оборвала его:

– Ах, Фрэнк, давай не будем об этом сейчас. Если ты хочешь, чтобы я там лежала, так тому и быть. Ты это знаешь. – И подавленное рыдание прозвучало в ее голосе.

Но в этот момент дверь открылась, вошел доктор Джеймс и сказал, что Каупервуду не следует говорить так долго, она сможет прийти и в другой день, если позвонит предварительно. Она поднялась со стула рядом с кроватью, взяла его за руку и сказала:

– Я приду завтра, Фрэнк, ненадолго, и если я чем-то могу помочь, доктор Джеймс, пожалуйста, звоните мне. Но ты должен поправиться, Фрэнк. Ты сам должен в это верить. Ты еще столько всего хочешь сделать. Постарайся…

– Хорошо, дорогая, я буду стараться, – сказал он, махнул рукой и добавил: – До завтра.

Она развернулась и вышла в коридор, направилась к лифтам, печально размышляя об их разговоре, вдруг увидела женщину, выходящую из лифта. Эйлин уставилась на нее и, к своему удивлению, поняла, что эта женщина – Бернис. Они обе замерли на несколько секунд друг перед другом, словно остолбенев, потом Бернис пересекла коридор, открыла дверь и исчезла на лестнице, ведущей на нижний этаж. Эйлин, все еще остолбеневшая, повернулась явно с намерением возвратиться в номер Каупервуда, но потом вдруг резким движением двинулась в противоположном направлении – к лифтам. Но, сделав несколько шагов, остановилась, замерла. Бернис! Значит, она здесь, в Нью-Йорке, и явно по просьбе Каупервуда. Конечно, по его просьбе! А он и сейчас делает вид, будто умирает! Неужели нет предела вероломству этого человека? И представить только – он еще просил ее прийти завтра! И говорил о гробнице, в которой она должна лежать рядом с ним! С ним! Ну это предел всего. Она ни за что в жизни больше не встретится с ним, пусть хоть тысячу раз в день ей звонят! Она скажет своим слугам, чтобы игнорировали все звонки от ее мужа или его сообщника доктора Джеймса. Или любого другого человека, который будет делать вид, что говорит от его имени!

Когда она вошла в лифт, ее разум превратился в центр мысленного шторма, циклона, ревущего под буйные волны ярости. Она расскажет прессе об этом негодяе, о его злоупотреблениях и унижениях в отношениях жены, которая столько сделала для него! Она ему отплатит сполна!

Выйдя из отеля, она села в такси и со всей яростью потребовала, чтобы водитель ехал, ехал скорей куда-нибудь, а она повторяла про себя, словно перебирала невероятно длинные четки, все возможные несчастья, какие могла выдумать, которые можно обрушить и которые будут непременно обрушены, если ей удастся, на голову Каупервуда. Она ехала, а ярость ее гнева снова обратилась на Бернис.