Хотя Бернис и сомневалась в правильности решения развивать эту неожиданную дружбу, задержка Каупервуда отчасти создавала благоприятную почву для ее отношений со Стейном. Он уже написал, что до президентских выборов не сможет вернуться в Лондон, хотя истинной причиной была Лорна. Кроме того, проницательно добавил он, если он не сможет вернуться в ближайшем будущем, он пошлет за ней, чтобы они встретились в Нью-Йорке или Чикаго.

Его письмо заставило ее задуматься, но никаких подозрений оно не вызвало. И ничего бы в этом смысле не случилось, если бы не газетная вырезка, отправленная Эйлин и доставленная Бернис через неделю после ее разговора со Стейном. Как-то утром она, перебирая почту в восточной спальне коттеджа, обнаружила безликий конверт, отправленный на ее нью-йоркский адрес, а оттуда пересланный в Англию. В конверте она обнаружила фотографии и описания Лорны Мэрис, а также статью, вырезанную из «Городских новостей», в которой она прочла:

Слухи о пикантной новости, передающиеся теперь из уст в уста, касаются международно известного мультимиллионера и его новой протеже – танцовщицы и его нынешней фаворитки. Новость в том виде, как ее пересказывают, романтична до крайности. Утверждается, что этот джентльмен, знаменитый своими финансовыми победами в одном городе на Среднем Западе, а также пристрастием к молоденьким и хорошеньким девицам, познакомился в одном из далеких городов с самой прекрасной и самой знаменитой звездой Терпсихоры в этом сезоне и, видимо, мгновенно одержал над ней победу. Как бы велико ни было богатство этого мецената, как бы ни был он знаменит своими экстравагантными расходами, ей не было предложено оставить сцену и поехать с ним в Европу – откуда он недавно приехал в поисках капитала для своего последнего предприятия – а скорее его влюбленность стала причиной того, что его, видимо, уговорили остаться здесь. Европа ждет, но главное финансовое предприятие его жизни приостановлено для того, чтобы он мог купаться в лучах славы этой последней звезды сцены. Почитатели в шелковых шляпах напрасно ждут у служебного выхода, потому что частная машина увозит ее навстречу таким утехам, о каких мы можем только догадываться. Атмосфера клубов, ресторанов, баров накалена разговорами об этом романтическом приключении. Потому что никто не знает, чем оно завершится, и уж конечно, Европу нельзя заставлять ждать вечно. Veni, vidi, vici![30]

Поначалу Бернис испытала скорее удивление, чем потрясение. Любовь к ней Каупервуда, а также его казавшаяся безусловной удовлетворенность ее обществом и его работой заставила ее поверить, что она в безопасности, по крайней мере на какое-то время. И в то же время, разглядывая фотографии Лорны, она сразу же обратила внимание на чувственный огонь, который заметно оживлял личность этой фаворитки. Правда ли это? Неужели он нашел другую и так скоро? Она несколько мгновений не могла простить ему этой замены. Всего два месяца прошло с того дня, когда он называл ее квинтэссенцией утонченной женственности, говорил, что она одна может не бояться непостоянства или конкуренции. И все же он был в Нью-Йорке, и никакой убедительной причины, кроме Лорны, его там не держало. А он писал ей всякую ерунду про президентские выборы.

Она постепенно раскалялась все сильнее и сильнее. Ее серо-голубые глаза стали холодными. Но в конечном счете ей на помощь пришел здравый смысл. Разве сама она не владела собственным убийственным оружием? Был Тэвисток, пусть он и пустышка, щеголь, но его с матерью часто включают в список приглашенных на прием в королевский дворец. Были другие: косые взгляды, оценивающие глаза десятков весьма важных в этом новом для нее мире и в то же время привлекательных персон, словно говоривших: «Подумай обо мне!» И, наконец, был еще и Стейн.

Но какими бы ненавистными по отношению к Каупервуду ни казались эти ее мысли, в них не чувствовалось отчаяния. Потому что он был ей небезразличен. Они оба понимали, сколько истинных ценностей стало доступно им благодаря друг другу. Она была ошеломлена, уязвлена, испугана, очень зла, но не безоговорочно. Разве она сама не задавала себе вопроса, сможет ли она с ее привязанностью и темпераментом заставить его отказаться от прежних привычек и настроений? И она признавалась себе или верила отчасти, что нет, не сможет. В лучшем случае она надеялась на то, что сочетания их качеств и интересов будет достаточно, чтобы удержать обоих в рамках установившихся отношений, которые будут соблазнительными и уж как минимум выгодными обоим. И что же – неужели теперь она готова сказать себе и так скоро сказать, что все это рухнуло? Думая о своем и о его будущем, она не готова была согласиться с этим. То, что происходило с ней до сего дня, было слишком прекрасным.

Она уже отправила Каупервуду письмо, в котором писала о приглашении от Стейна, и собиралась дождаться его ответа. Но теперь, имея перед глазами это свидетельство его измены и независимо от того, каким будет ее окончательное решение по Каупервуду, она решила принять приглашение его светлости, поощрить его интерес к ней. А потом уж она решит, что ей делать с Каупервудом. Особенно ее интересовало, какое впечатление произведет на него нескрываемый интерес к ней Стейна.

И потому она написала Стейну, что, поскольку ее матери стало значительно лучше и теперь ей было бы полезно сменить обстановку, она будет рада принять его второе приглашение, которое прибыло несколько дней назад.

Что же касается Каупервуда, она решила перестать писать ему. И поскольку она никоим образом не собиралась компрометировать себя со Стейном, не имела она намерений и делать что-либо такое, что привело бы к разрыву ее отношений с Каупервудом. Лучше подождать – посмотреть, какое впечатление на него произведет ее молчание.