Приземистый и широкий в крыльцах бобыль Василий Борцов копал в огороде картошку. Кидая в цинковое ведро крупные золотые слитки, дивился обильному урожаю и строил планы на будущее. Запоздалыш — кабанчик июльского опороса, сыто похрюкивая, терся о ноги хозяина, радовался солнышку.

Шоркая ичигами по жухлой щетине ощипанной домашними утками травки-муравки, к пряслу подошел пьяненький дед Кудряш.

— Васюха, подь-ка сюды!

Тот разогнулся и недовольно буркнул:

— Чего тебе?

Дед Кудряш пристально уставился на соседа и как обухом по голове ударил:

— Знаешь чё, Васюха? Ты ведь скоро умрешь. Никаки врачи не спасут. Верно говорю.

Руки у Борцова задрожали, из разжавшихся от страха пальцев выскользнула золотая картофелина.

— От-т-ткуда в-в-взял, что пом-м-мру?

Дед Кудряш лег усохшей грудью на прясло, объяснил:

— На лбу написано. Помрешь, сам увидишь.

Что вверх, что вниз по реке Лене бывший лоцман дед Кудряш пользовался нехорошей славой колдуна. Мог, например, на расстоянии заставить у кого-либо в курятнике петь кур, а это, все знают, не к добру, или, не выходя из дома, у заречного мужика понудить буренку доиться кровью…

Обреченный Василий, заикаясь, пригласил вещуна в гости. Напластал соленой таймешатины, достал из погреба маринованных огуречных зародышей. После первой же чарки стал пытать:

— Скажи честно, когда помру-то?

— Через пятнадцать ден, Васюха, скрутит, — зловеще прошептал дед Кудряш, жадно поглядывая на стеклянную самускалку.

Бобыль ахнул:

— Двадцатого сентября?

— Так выходит, — печально вздохнул дед Кудряш. — Родню бы известить, гроб заране по мерке выстругать…

У Василия запрыгали губы.

— Родных у меня нет… А доски на гроб… пож-ж-жалуй, найдутся…

— Седня и начнем стругать, — решил дед Кудряш. — Чё волынку тянуть?

— Погоди, сивый шаман, — запаниковал приговоренный. — Дай опомниться!

Где там опомниться… За добавкой в сельпо дед Кудряш на кривом посошке в один скок обернулся.

Бобыль достал с полки голосистую хромку — помирать, так с музыкой! Задорно растянул меха. Дед Кудряш задал трепака — половицы ходуном заходили.

Уже пропели первые петухи, а в доме у Борцова пыль стоит столбом. В стайке пронзительно визжит оставленный без ужина Запоздалыш, помогая выводить плясуну заполошные частушки. Наконец, умаявшись, гулеваны вывалились на крыльцо — охолонуть. В бездонном озере неба гоготали пролетные гуси, на реке раздавались тоскливые гудки, от которых у хозяина дома защемило сердце: беднягу, оказывается, уже провожают в последний путь…

В обед Борцова разбудил громкий стук. Это дед Кудряш барабанит посошком в дверь. Василий, охая от головной боли, откинул крючок. Гость принес мешок сухого мха, хвастливо вывалил на середку горницы.

— Лебяжий пух! Настелим в гроб, мякко будет лежать.

Вытащил из кармана затравку — четушку, гордо поставил на неряшливый стол.

У бобыля опять запрыгали губы. На улице светит солнышко, чирикают воробышки, картошка вон уродилась крупная, а его скоро не будет. И некому сироту пожалеть, окромя доброго деда Кудряша, на которого злые посельчане столько сплетней навешали — на кривой кобыле за неделю не обскачешь. А добрый дед Кудряш уже распоряжается по дому, где и что лежит. Достал рыжиков из погреба, нарезал красненьких помидорчиков, тянет хлебосольно налитую до краев чарку опечаленному хозяину:

— На-ка, сват — голубые кокушки, дерябни! Лекше будет думацца о смерти.

Пошли под завозню, где стоит в углу столярный верстак. Выбрали сколько надо смолистых досок. Одну из них дед Кудряш примерил к Василию и, довольный, прищелкнул языком:

— Самый раз!

Остругивать их не хватило запала: четушки было явно маловато, даже на старые дрожжи. Столярных дел мастера выдохлись на первой доске. Борцов сердито швырнул рубанок под верстак, отправился на почту и снял все свои сбережения. «К чему они? Скоро помру. Хоть погуляю напоследок!» — рассудил он. Купил ящик самускалки. Несет на плече по улице, собаки шарахаются в стороны, а подозрительно похожие на него ребятишки бегут рядом и дразнятся:

— Бобыль, бобыль! В штанах костыль!

Поселковые вдовушки лукаво гадают:

— Жениться Василий собрался?

— Куда там, жениться! У него, говорят, женилка не работает.

— Не работает, ага… — прыснула рыженькая бабенка. — Ведро воды унесет.

Вот уже проплыли на юг дружные гуси, со свистом тянут над рекой последние горсточки каменной утки. Картошка у бобыля не копана. Ботва полегла, почернела и ослизла — побили утренники. Некормленый Запоздалыш, жалобно похрюкивая, роется в огороде, взламывая рылом блескучую от инея корку земли. В доме у рассупонившегося Борцова все так же справляет праздник смерти голосистая хромка. Вскорости к траурной компании примазался сын деда Кудряша — Федя, подхватистый и жоркий на зелье. У отца гора с плеч — есть кому летать в сельпо.

С появлением Феди дела с гробом пошли в гору. В принципе он был готов, осталось смастерить крышку. Гроб покрыли лаком, выстлали мхом. Пьяный в стельку Василий примерил и остался доволен: в самую пору и мяконько.

— Жаль, крышки нет, а то бы сразу живьем заколотили, — посетовал дед Кудряш. — Деньжонки-то, Васюха, ишшо остались? — Закатил хитрющие глазки, шепча, стал загибать на руке пальцы, подсчитывая оставшиеся до похорон денечки. — Неохота с тобой, горемыка, расставацца, да чё поделашь — судьба! Девять ден отведем в рабочей столовой, а сороковик и полугодовик — у нас. Дом свой, пропашша душа, срочно продай, иначе плакали поминки. Давай шевелись, время поджимат.

— Не вздумай, Василий, продавать! — остерег настырный Федя. — Может, Бог даст, не помрешь. Если все будем в гроб ложиться да избы пропивать, от государства одни могилки останутся.

— Молчи, оголыш! — взъярился отец, хватаясь за посошок. — У него на лбу написано — умрет. Довякашь, лужена глотка, напушшу порчу — покатисся по ожёнкам до самого Алдана…

Борцов, на всякий случай, внимательно посмотрелся в осколок зеркала, приткнутый за доску над верстаком. Пощупал вспотевший от страха лоб, но зловещих знаков не обнаружил. И растерялся.

— Чё пялисся, как баба? — пристыдил окончательно рассердившийся дед Кудряш. — Не каждому дана колдовска влась. Это у меня зрение тако — сквозь землю вижу…

Снятые сбережения таяли как дым. Спевшаяся троица спешила, и крышка на гроб получилась коротковатой и косой.

Дед Кудряш в гневе оттаскал Федю за вихры.

— Ты, оголыш, опильвал доски, тебе и скоблить новые…

В наказание вечером сыну выпить не поднес. Федя от досады хлопнул дверью.

Василию стало жаль обнесенного. Смахнул рукавом набежавшую слезу с небритой щеки и сказал с укором:

— Зачем же так? Родная кровь все-таки.

В глубине души он был рад, что Федя отпилил доски короче. А то и вправду бы проворный дед Кудряш живьем заколотил в гроб.

— Так-то оно так, родна кров, — согласился дед Кудряш. — Но зачем он сроки срыват? Шутошно ли дело хоронить без крышки? Погоди, я этого рыбака ишшо вздую!

— Ни разу Федю с удочкой не видел, — икая, удивился бобыль. — Ин-те-рес-но…

— Рыбак, да ишшо какой! — хвастливо приосанился дед Кудряш. — Летось ездил Федька на заработки и поймал в Алдане золоту сорожку. Она попросила: «Отпусти, три желания исполню». Лужена глотка и говорит: «Дай селедки хвое, граненый стакан да бочку спирта». Исполнила. «Спасибо, золота сорожка!» — поклонился Федька. Она отвечат: «Я не золота сорожка…»

— А кто? — привстал с табуретки пораженный Василий.

— Бела горячка! — выпалил дед Кудряш и заблеял, затряс сивой бороденкой.

А Федя — легок на помине. Сопя, протянул покорно отцу бутылку самогона. У рыженькой бабенки раздобыл — для Василия.

Дед Кудряш подобрел:

— Не переживай, сынок, ишшо краше крышу замастырим. Правильно я говорю, Васюха, а?

Бобыль в ответ почесался и промямлил:

— Баньку истопить бы.

— На хрена попу гармонь? Помрешь — и вымоют. Дом, паря, продавай, пока не поздно, — опять взялся за свое дед Кудряш, выковыривая желтым ногтем затычку из горлышка бутылки. — Не тяни волынку. Чем завтра поправляцца будем? Средства профукали и дело не сделали…

— М-да… — с завистью глядя на таракана, припавшего к вонючей капле самогона, робко произнес Федя. — С бухты-барахты избу не продашь. Покупатели на дороге не валяются.

Думали-гадали и решили продать Запоздалыша, пока окончательно не потерял вес. Накормили соленой рыбой, напоили водой, чтобы потяжелее был, и сплавили соседу-речнику почти за бесценок.

В поисках покупателя на дом, за поделкой крыши на гроб не заметили, как промелькнуло роковое число. Деньги, вырученные за кабанчика, кончились. Голосистая хромка умолкла.

Утром на общий совет мудрый дед Кудряш не явился, сказался больным.

Василий кое-как разлепил запекшиеся от затяжной пьяни губы:

— Федор, какое сегодня число?

— Двадцать второе.

— Какое?! — резко приподнялся с постели бобыль — его била лихорадка.

— Двадцать второе! — прорычал Федя: голова у мужика тряслась, из вывернутых наружу волосатых норок сломанного носа синим пламенем полыхал перегар. — Похмелиться бы…

— Может, гроб продашь? — улыбнувшись украдкой, предложил Василий.

— Попробую. — Федя, сутулясь, вышел на улицу.

А в это время дед Кудряш достал из-за шкапа припрятанную на пожарный случай заначку, поглядел в окно — не идет ли кто? — набулькал граненый, выпил и сказал сам себе:

— Однако, паря, с Васюхой перестарался. Чо за гниль така пошла?! Скажи: бейся о стенку башкой — бьюцца. Прикажи: ложись и помирай — ложацца.

Походил-помурлыкал по горнице и серьезно спросил у стоящего в углу кривого посошка:

— Ну чё, жеребец, куды нонче поскачем? Знашь, поди, где ишшо дураки водятся. Постой-ка, постой! Тебе подкову, гляжу, менять пора — до гвоздей износилась.

Федя вернулся на грузовике с радостной вестью. В поселке скончалась старушка, и он договорился уступить гроб с недоделанной крышкой за приличную цену. Ничего, что великоват для покойной — из большого не выпадешь. В эту осеннюю ночь голосистая хромка играла дольше обычного — провожала Федю на заработки в далекие алданские места, где водятся золотые сорожки.

Василий Борцов точно бы загнулся, не отпои его рыженькая бабенка горьким отваром тысячелистника.

Оклемался бобыль и отправился в отгостье к деду Кудряшу.

— Обманул, сивый шаман! Сказал — помру, а я живу?!

— Живи на здоровье… — усмехнулся проноженный насквозь дед Кудряш и захлопнул перед Василием дверь.

А картошку рыженькая бабенка выкопала. И когда успела?!