Младший брат Саня раньше таксистом работал. Приехал однажды ночью, а сам седой как лунь. Трясет всего, и гачи мокрые…

— Ограбили?! — всполошился я, и в сборы — бандитов ловить.

— Притормози, Ваня, — остудил тот. — Лучше выпить налей.

Достал я из кирзового сапога спрятанную от глазастой жены подальше уже изрядно початую бутылку. Саня проворно выхватил ее из рук, раскрутил и выпил залпом из горлышка.

— Отчего седой-то весь? — стал я пытать. — Пешехода сбил?

— Если бы пешехода… — мрачно буркнул он. Метнулся к зеркалу и погляделся. Вздохнул тяжело, поворошил на голове седые волосы и, трусливо косясь на мутное кухонное окошко, за которым огромной желтой картофелиной повисла осенняя луна, поведал о своем несчастье…

…Высадил я на Большой пассажиров и покатил в таксопарк на пересменку. У ремесленного училища машет старушка. Остановился.

— Свози, — просит, — на Старое кладбище, заплачу хорошо.

— Какое кладбище, мать?! Ночь на дворе, — отвечаю.

— Свози, — протягивает пачку денег. Я и позарился.

Привез, развернулся и мотор выключил, чтобы зря бензин не жрал.

— Жди тут, — приказала и ушла.

Час жду, два жду. Не век же здесь вековать, да и страшновато. Решил поторопить старушку. Смотрю, вроде огонек вдали мерцает. Подкрался поближе, выглянул из-за дерева: старушка на могильном холмике сидит, а на коленях у ней девочка лет шести — сияет как льдинка, лунным светом облита. Замер я и прислушался.

— Мамочка, ты еще придешь? — спросила печально девочка.

— Не знаю, — рыдая, ответила старушка. — Полвека навещала тебя, и никто козни не строил. Чую сердцем, последний раз видимся. Разлучат злые люди, зачахнут на твоей могилке цветочки…

Такая тоска, брат, нахлынула, хоть волком вой. К горлу подкатил комок, того и гляди, задохнусь от жалости. Стою, слушаю, а слезы ручьем по лицу текут.

Долго бы еще они горевали и переговаривались, если бы у меня под ногой не хрустнула сухая веточка.

Девочка испуганно вскрикнула, закружилась вихрем и ушла винтом в землю. Я бросился, как ошпаренный, к такси. Только захлопнул за собой дверцу и включил мотор — старушка тут как тут. Раскосмачена. Глаза безумные. Схватила булыжник — трах по стеклу. Дал я по газам от беды подальше, вот к тебе прямо с кладбища и прикатил…

Саня через силу улыбнулся:

— Интересно сколько рубликов она отвалила? На стекло, поди, хватит?

И вместо пачки денег вытащил из кармана грязные бумажки.

— Слава богу, жив остался, — успокоил я брата. Уложил бедолагу спать и отогнал такси на соседнюю стоянку.

Через неделю на Старом кладбище началось строительство кооперативных гаражей. Могилы вместе с крестами и памятниками сровняли бульдозером. Окрестная шпана, забавляясь, играла человеческими черепами в футбол, подкладывала их, потехи ради, под двери православным. Говорят, всех, кто надругался над прахом усопших, покарал Бог.

Превратилось тихое Старое кладбище в проклятое место для живых: месяца не проходит, чтобы в чьем-то гараже, построенном на человеческих костях, ни с того ни с сего не сгорел синим пламенем дорогой автомобиль.

После той жуткой ночи Саня из таксопарка уволился, заболел и высох, как щепка. Из больницы не вылазил, пока я не посоветовал ему окреститься. Послушался — и на поправку пошел. Сейчас лесником на Байкале работает. Женился. Ребятишек — полная горница. И что удивительно — все седые! Видно, так напугался бедняга, что даже детям седина передалась!

Старушку ту часто люди видят на бывшем Старом кладбище, особенно в полнолуние. Бродит вокруг бетонного забора, слезы льет. Может, могилку доченьки разыскивает?

Эх, Саня, Саня… И зачем только ты их тогда потревожил, побыть подольше вместе помешал? Живет себе в лесу и в ус не дует, а я вечерами на улицу боюсь выйти: вдруг старушка перепутает меня с братом и отомстит? Ведь мы с ним обличьем схожи, как два цинковых ведра на коромысле.

Поделился вчера своими опасениями с женой, а она все на кирзовые сапоги свалила: мол, они виноваты…