Округинская изба приметна издали, особенно вечером: белые ставенки напоминают мерцающий в полевых сумерках березняк.
Побурели, закостенели бревна избы, почернел в пазах мох, истерлись до ложбинок ступеньки крыльца. Помнит эта изба Гражданскую войну, помнит коммуну. Отсюда в грозные сороковые уходили на фронт мирные пахари. Кто вернулся в родное гнездовье, с остервенением брался за всякую крестьянскую работу, поднимал на ноги оголодавший колхоз; кто остался лежать в сырой земле, о тех и сейчас скорбит изба, денно и нощно смотрит задумчивыми окнами на ленский берег, чутко вслушиваясь в голоса живых.
Хозяева были дома.
Иван Федорович сидел у окна и шил охотничьи чирки. Увидев меня в дверях, радостно поднялся навстречу:
— Кого я вижу! Ну, проходи, проходи, мил-человек, разобалакайся.
Тетя Рита, жена хозяина, выглянула из кухни:
— Эвон кто приехал. Не забываешь нас, стариков. Это хорошо. Да не стой у порога-то, ступай в горницу.
Чисто и уютно. На крепком полу — домотканые дорожки. На подоконниках — герань. Знакомо и близко! Но, оглядывая горницу, я смутно чувствовал: чего-то не хватает здесь, что-то изменилось в обстановке. Ну да! Нет иконки в углу.
— Здорова ли бабушка? — спросил я тревожно.
— Хватился, мил-человек, — ответил печально Иван Федорович. — Давно маму похоронили. Еще бы пожила, не случись беда. Пошла со сверстницей на кладбище подружку навестить. Простудилась, а назавтра в баню отправилась. Упала с полка, бедняжка… Похворала и погасла. Все тебя ждала, про частушки поминала.
Постанывая, пожалобился:
— Скоро мой черед. Загибаюсь. Сводит поясницу колесом…
Тетя Рита, черпая ковшом из ушата воду, сердито прервала мужа:
— Сведет, как же!
И по-своему объяснила причину его хворобы:
— Небольшое семейное торжество справляли. Перебрал и зачал к сыну приставать: поборемся да поборемся. У Николая терпенье лопнуло, ну и свалил отца на диван, чтобы не вязался. Ночь напролет старый выдумщик выл от досады, что сына не одолел.
Иван Федорович, не замечая того сам, неожиданно выпрямился, запрокинул голову и взвился:
— Понеслась напраслину городить! Не по правилам Николай боролся. Я ему вчерась говорил и сегодня, при госте, скажу в глаза. — Морщась, схватился за поясницу. — Пожары, мил-человек, замотали. С весны до осени из тайги не вылазил. Ночевал последний раз у реки, простудился. — И тихо, чтобы не расслышала жена, признался: — Тает силенка, книзу годы тянут. На одном русском характере держусь.
Нарочно громко для тети Риты:
— Поломал я гольцов-то за свою жизнь, не дай господь! Люди думают, ремесло лесника — забава. Тут на одни обутки вся зарплата уходит. А ежели насчет охоты, не хуже других добываю — в аккурат половина Америки в моих соболях форсит.
Из кухни слышались тихие всплески смеха — так летней зоревой порой журчит, переливаясь с камешка на камешек, прозрачный ключик.
— Ей смешно?! — удивленно пожал плечами лесник. — Не бережешь ты меня, нисколечко не бережешь. Таких мужиков, как я, на руках носить надо.
— Сейчас разбегусь, ребятенка заверну в пеленку, — донеслось из кухни. — Смотри-ка, он только и старается, остальные поют да вприсядку пляшут.
Старики любят подтрунивать друг над другом. И горюшко видывали, и мурцовки хлебнули на своем веку, да не растеряли Округины человеческой доброты, не очерствели к людям. Все их богатство — родная земля, на которой живут.
Собравшись поить корову, хозяйка, как бы угадав мои мысли, остановилась с подойником у порога.
— Наверно, гостюшка, думаешь, что прожили мы со стариком век и богатства не накопили? Правда, нет у нас золота-серебра, зато детям в глаза не стыдно смотреть. Не хуже людей живем. Не в богатствах смысл жизни человека — в детях. Дети — совесть наша…
Попросила мужа:
— Ты, отец, растопил бы печку. — И построжилась: — Хватит шить-то впотьмах, и так слепой…
Иван Федорович, спрятав в деревянный сундук шитье, принялся за растопку. Ломая через колено звонкую лучину, беззлобно ругал неведомо кого:
— Печку без керосина растопить и то не могут. Тоже мне, охотнички…
За окном было празднично от солнца, свет его лился в горницу, и на стене металась огромная тень Ивана Федоровича, неуемная и зловещая, как потерявшее детеныша разъяренное неведомое существо.
В руках лесника с треском лопалась сухая лучина: вторя ей, от реки доносились ружейные выстрелы. Шла на улет последняя утка… Ее гоняли на моторных лодках по широким плесам, не давали сесть на воду. Взбудораженные выстрелами, взахлеб лаяли во дворах собаки.
— Птицу расстреливают, — огорченно произнес Иван Федорович. Сел возле печки на низенькую скамеечку и закурил.
— Договор примчался заключать? — внимательно осматривая меня, как будто видит в первый раз, спросил Иван Федорович. — Припозднился что-то нынче, мил-человек? Я, честно признаться, тоже волынку протянул. Не волнуйся, щей похлебаем и вместе пойдем.
— От Иннокентия Васильевича привет, — вспомнил я.
— Это не привет, а наглый вызов! — взъерепенился Округин. — Да я его одной левой завалю…
Я мысленно сравнил тихого и щуплого Иннокентия Васильевича с широченным в крыльцах Иваном Федоровичем, и стало не по себе. Ну, Разъиннокентий Васильевич, рысковый ты мужик!
— Он у меня опять выпросит, — бросив окурок на припечек, грозно пообещал Округин.
За обедом, горько вздыхая, хозяин жаловался на деревенскую жизнь:
— Одна в деревне работа — сенокос. Раньше за казенной скотиной ухаживали, заработок был мало-мало. Вывезли коров в Бодайбо, совсем худо людям стало. Хоть бы какую промартель открыли — ведь людям семьи кормить надо. На охотничий фарт что надеяться? Год на год не сходится. Опять же школу перевели. Оставили три класса. Разъедется народ, останется земля без хозяйского пригляда, а зимовья наши промысловые заезжий народишка позорит. Раньше землю в порядке содержали, и подсобное хозяйство вели — не ленились. На привозные продукты не надеялись. — Поднял многозначительно палец. — Сами государству помогали. А теперь молодые все заботы на сельпо свалили. Советуешь, советуешь им…
— Молчал бы, советчик. — Тетя Рита укоризненно посмотрела на мужа. — У самого ограда не прибрана, крыша на бане прогнила.
— Конечно, конечно, — торопливо закивал головой он, — плохой из меня хозяин. Корову, свиней держим, огород садим… Зачем только замуж за такого никудышного выходила…
— Ой, золото! Сто лет бы за тебя не выходила и другим заказала.
— А сама по мне сохла, света белого не видела.
— Я по тебе сохла?! Ахтимнешеньки! Вспомни, кто у тятиных ворот до петухов простаивал? Подчебретишься, бывало, мороз не мороз, ждешь, когда выйду и помелом прогоню.
— Боялся, чтобы тебя, царевну, какой-нибудь министр не украл, в Москву не увез…
Они поглядели друг на друга и дружно расхохотались…
О судьбе родной деревни Округины говорят с болью. Скорбно смотреть на осиротевшие поля, где каждый ком земли еще в недавнем прошлом был заботливо разрыхлен натруженными руками, каждый росток орошен потом. Поля! Не далекие ли предки Округиных упорно, клочок за клочком отвоевывали их у дикой тайги? Зарастают поля кустарником.
— При колхозе успевали и землю пахать, и на охоту ходить. Продавали государству овощи, зерно, мясо, сдавали пушнину, — вспоминает старик о минувшем.
Тетя Рита вторит ему:
— Едем, бывало, в луга колхозных коров доить — песни поем! Хлеба колосятся, жаворонки на все лады заливаются. Так на душе радостно и привольно! Я вот читала в газете о заготовке березовых веников для скота, а у нас ежегодно некошеные травы под снегом остаются. — Подперев подбородок рукой, пригорюнилась: — Истосковались пашни по хозяину, хлеб им рожать надо, а они пустуют… Давно ли чуть не в каждой ограде держали по три-четыре головы крупного рогатого скота. Сенокосы у нас богатые, а не используются. Невыгодно, дескать, стало. Как передали земли Бодайбинскому совхозу, и появились у Коршуновой два хозяина. Киренский коопзверпромхоз интересует пушнина, Бодайбинский совхоз — заготовка сена. Перевозка сена в Бодайбо в копеечку обходится.
Иван Федорович, сметая ребром ладони со стола хлебные крошки, огорченно качает головой:
— Эх, мил-человек, и то, что заготовят, не вывозится, гниет. Помер дед Семен. Верь не верь, а председатель сельсовета ходил по дворам — доски на гроб искал. Куда годится? Не могу уразуметь: как это земля, которая нас кормила и поила, стала вдруг не нужной…
— Ладно, не расстраивай себя, отец, — ласково сказала тетя Рита и включила телевизор.
Показывала Москва. Пела Зыкина. Тетя Рита лукаво посмотрела на мужа:
— Слышь, отец, твоя любовь поет!
Иван Федорович поднялся из-за стола, морщась, схватился за поясницу:
— Гнет проклятущая, колесом гнет, горемыку… На одном русском характере держусь…
Хозяйка принялась хлопотать по хозяйству, а мы вышли за ограду и пошагали на нижний конец деревни. У Ивана Федоровича был такой загадочный и опасный вид, как будто сейчас он предложит мне побороться. Я тайно улыбнулся озорной своей мысли, посмотрел на морщинистое лицо старика: в печальных глазах, отражаясь, всплескивало голубоватое пламя осеннего неба.
С пустых огородов веяло укропом и горьковатым духом увядшей картофельной ботвы. Подступившая к избам тайга замерла. Опавшие с берез листья мутно высвечивали ее хвойную глубину, рождая в душе необъяснимое чувство утраты.
В конторе у охотоведа было шумно. Охотники заключали договора.
— Привет, дети природы! — рявкнул Иван Федорович. — По какому поводу шумим, настроение населению портим?
— Вот спорим, кто лучше стреляет? — заулыбался Коля Плешь. — Я доказываю, мол, Иван Федорович, они в голос — начальник связи Свинкин.
— Все-таки, думаю, ты — лучший стрелок, — подхватил Округин, подмигнув охотникам. — Где меня ни встретишь, так дай закурить.
От взрыва хохота зазвенели оконные стекла. Даже хмурый охотовед выдавил улыбку и заключил с нами охотничьи договора вне очереди.
Иван Федорович проводил меня до шитика и, оттолкнув от берега, крикнул на прощание, нехорошо скалясь:
— Иннокентию Васильевичу передай: отверну ему головенку, как цыпушке.
Я помахал рукой озорному старику, включил мотор на полные обороты и полетел навстречу завтрашнему дню.
Только-только приткнулся к мутинскому косогору, как разыгралась непогода. Бросая в лицо горсти мокрого снега, выл ветер. Взлохмаченная река свирепо металась между берегами, ломала тяжелыми ударами яростных волн коварную кромку заберегов. Черневшие у ельника зароды сена, похожие на брошенные избы с заколоченными окнами, навевали думы о грядущих потрясениях, ожидающих этот благословенный край. Тайга трещала и стонала, стряхивала со своих мохнатых плеч мокрый снег и оттого, что не в силах была справиться с ним, еще больше гнулась и металась.
Иннокентий Васильевич первым делом спросил:
— Привет передал?
— Передал! Обещался, как цыпушке, головенку открутить. Еще ни разу его таким агрессивным не видел…
Старый охотник хмыкнул в ответ, а Пелагея Захаровна вызывающе рассмеялась.
Подумалось грешным делом: «Неужто она между ними стоит?»
Первый снег жил недолго, но шугу несло рясно. Струи солнечных лучей ударялись о плывущие по Лене тончайшие пластинки льдинок, они вспыхивали голубоватым пламенем и протяжно пели.
Настоящий снег выпал вечером на Покров. Выпал — рассыпчатый и сухой. Под утро ударил мороз — перехватил в кедровых урочищах шустрые ключи, опушил искристым инеем горбатые морды сохатым, выстудил до звона ленскую тайгу.
Снег и мороз деревня встретила суетой. Чуя близкую волю, всполошились на привязях собаки; ржут сытые кони, покорно ожидая вышины с харчами и боеприпасами. Охотники, возбужденно переговариваясь, готовятся в дальнюю дорогу. Чуть покачиваясь, стоят над сизыми избами белые столбы дыма. В избах пахнет свежим хлебом, дегтем, сыромятью. Скрипят и хлопают двери. Снуют по чуланам озабоченные хозяйки, собирая мужей на соболиный промысел.
Через неделю Мутина опустела. Из двенадцати дворов только в двух остались мужчины: дед Александр и дед Степан — да несколько зверовых собак для охраны деревни. Ушли мужья в тайгу, ушли надолго. Все работы, какие они выполняли по хозяйству, легли на плечи жен. Так ведется из года в год, но никогда не жалуются жены охотников на свою бабью долю. Дремучими зимними вечерами собираются в петровановской избе на посиделки: кто прядет, кто вяжет, кто овечью шерсть теребит. Постукивая на крыльце деревянной щеколдой, топчется на крыльце поземка, просится погреться в избу, где слышится старинная песня — доступный лишь русской душе мотив. Расходятся поздно. Спят чутко: ветер ли ударит веткой рябины в заиндевелое окно, ухнет ли филин за поскотиной — вздрагивают, просыпаются и долго прислушиваются к ночным звукам, затаив в себе до поры стыдливую радость встречи с мужем.
Шумит, шумит зимняя тайга, баюкая на мохнатых лапах тяжелые комья кухты. О чем она шумит — о счастье, о беде?
Выйди в такую ночь на речной бугор и крикни:
— Росси-и-и-я-я-я…
Как мерзлая ветка тальника, эхо переломится где-то в зените и упадет сверкающей звездой в глубокие снега.