Когда я смотрю на улетающих вдаль осенних журавлей, всегда вспоминаю августовское лето моего деревенского детства, ленскую тайгу, где впервые столкнулся с человеческой жестокостью.

Наша изба стояла у самого леса. Зимними, студеными ночами по огороду бесстрашно носились заполошные зайцы, а весной по пряслу бегали, звонко цыкая, бесшабашные бурундуки. В то лето построился около нас невесть откуда приехавший дядя Петя — заядлый рыбак и охотник.

Подружились мы с дядей Петей быстро. Окрестную тайгу я знал, как пять своих пальцев, водил его по кислицу, по грибы.

В начале августа мы отправились по чернику на Угольные болота. Дядя Петя прихватил с собой двустволку — на случай встречи с медведем. «Достаточно собаки, чтобы отпугнуть зверя, — любили повторять нам опытные таежники. — В крайнем случае, если заходишь на дальние ягодники, имей при себе кусочек бересты и спички». Но у дяди Пети было свое мнение.

Вышли мы из дому ранехонько. С нами увязалась моя собачонка Ветка. Привез ее мне отец щенком с дремучей реки Шурунды, взял у знакомого эвенка. На вид Ветка неказистая: на боках торчат клочья невылинявшей шерсти, одно ухо стоит, второе висит, хвост поленом. Но для меня она была — самая красивая!

Пока шли по улице, дядя Петя потешался над ней:

— И где ты отхватил такое чудо? На выставку ее надо, за красоту золотую медаль бы присудили.

До Угольных болот добрались к полудню. Остановились в зимовье лесорубов. Летом оно пустует, заготовка леса идет только зимой, когда замерзнут болота и установится лесовозная дорога.

Сварили чай, перекусили на скорую руку и отправились собирать чернику.

— Сроду такой ягоды не видел! — изумился дядя Петя, черпая деревянным совком чернику. — Сине! Ступить некуда. Вот только мошка ест, спасу нет…

В зимовье вернулись в сумерках.

Устраиваясь на ночлег, дядя Петя возбужденно говорил:

— Завтра наберемся, и домой потопаем. Через денек, пока ягоду не выхватили городские, снова придуем. А?

— Дождь, — говорю, — будет.

— Насмешил, бухта-барахта! Смотри, небушко-то звенит!

— Будет, — настаивал я. — Желна вон как протяжно на закате кричала.

И точно, пока мы растопили печку, пока поужинали — заморосило. Дядя Петя заманил Ветку в зимовье:

— Измокнет под дождем. — Закрыл дверь на крючок, поперек двери привязал веревкой жердь за скобку. — Теперя и отдохнуть можно. — Блаженно грохнулся на топчан и захрапел.

Дождь то затихнет, то застучит снова по крыше — шуршит по ветвям невидимых сосен, отчего кажется, что это дышит за стеной кто-то огромный и страшный. Сквозь сон я слышал, как в ночи ухал филин, тявкала лисица, скрипело дерево.

Разбудил нас злобный лай Ветки. Она неистово царапала дверь когтями и рвалась наружу.

— Уйми окаянную! — грозно прошептал дядя Петя. — Слышь, вроде поросенок хрюкнул?!

— Откуда здесь поросенку быть? Медведь, наверно, пришел. Давай собаку выпустим! — зашептал и я.

— Ты что, с ума спятил? Ворвется, сожрет нас вместе с собакой.

Схватил ружье.

Фыркая и принюхиваясь, медведь обошел вокруг зимовья и опять остановился у двери — поцарапал ее лапой, рявкнул.

Не успели мы опомниться, как юркая Ветка змеей проскользнула в небольшое окно, которое мы с вечера заткнули травой. Меня обуял страх, дядя Петя тоже брякал зубами.

— Господи, пронеси. Господи, пронеси. Век на Тебя молиться буду, — крестился он в темноте.

У зимовья стояли рев и визготня. К еще большему нашему ужасу, Ветка посадила медведя к стене зимовья и не давала ему ходу.

Дядя Петя не выдержал и выстрелил в потолок. Медведь сорвался с места и с ревом потопал к болоту. Где-то за болотом Ветка посадила его еще раз. Вскоре и рев, и лай затихли в глубине тайги.

— Ну, молодец! Ну, молодец! — хвалил дядя Петя Ветку — Придем домой, я ей, красавице, целый килограмм шоколадных конфет в сельпо куплю. Вот одно худо: завтра в ручье штаны полоскать придется. А ты? — и рассмеялся нервным мелким смехом.

Я промолчал.

К утру дождь прекратился. Небо прояснилось. Уже было совсем светло, а мы сидели в зимовье и ждали Ветку. Дядя Петя даже высказал предположение, что ее задрал медведь, а сам затаился за углом зимовья и караулит нас.

— Поторопился я с конфетами, поторопился, — горевал он, держа ружье наизготовку.

Собачонка прибежала на восходе солнца. Заглянула в окно: как вы, дескать, — живы тут? И с укором посмотрела на своих друзей.

За завтраком дядя Петя намазал ей на кусок хлеба толстый слой масла:

— Ешь, красота. Ешь, защитница наша, — вытер тыльной стороной ладони выступившие на глазах слезы благодарности. — А ягодку все одно собирать будем. Постараемся, оставим городских с носом. Ух ты, моя дорогулечка… — Нежно расцеловал Ветку.

К ягоднику шли осторожно. При каждом шорохе останавливались и замирали. Но собачонка вела себя спокойно, и мы доверились ей.

Только принялись собирать чернику, Ветка азартно залаяла в стороне.

— Пойдем, посмотрим, — предложил дядя Петя, снимая с плеча ружье. — Вроде весело лает, не на зверя.

Ступая на цыпочках по мокрому ягоднику, мы стали подкрадываться на лай. Не успел я и увидеть, кого облаивает Ветка, как дядя Петя выстрелил и бросился вперед. Оказалось, он убил журавленка. Второй журавленок, прижавшись к сосне, шипел и отбивался от наседавшей Ветки длинным клювом. Дядя Петя мигом содрал с себя пиджак, накрыл им птицу, достал из кармана веревочку и связал жертве ноги.

— Ну, голубчик, теперя не уйдешь. — Отогнал пинком Ветку: — Цыть!

Над нами, чуть не задевая крыльями верхушки деревьев, с воплем металась пара журавлей. Дядя Петя вскинул ружье.

— Не надо! Не надо! — закричал я. Но он уже выстрелил.

Одна из птиц вздрогнула, зависла на мгновение неподвижно в небе и, теряя высоту, потянула на болото; другая со стоном спланировала к раненой.

Чернику я больше не собирал. Сидел под деревом и гладил Ветку.

Собираясь домой, дядя Петя приладил убитого журавленка поверх горбовика, а живого взял под мышку.

До самого дома он шел и молчал. И только около своей избы остановился и огорченно произнес:

— К чему убил, сам не знаю. Дурак, да еще какой! Черт меня попутал по эту ягоду… На! — сунул мне живую птицу в руки. — Встанет на крыло и улетит на свободу. — Мотнул головой на убитого журавленка: — А этого ощипаю, да борову сварю. — Сутулясь, шагнул в калитку.

Дома я рассказал о случившемся. Бабушка Борчиха, любившая ходить к нам в гости, бранилась:

— Ой убивец! Ой убивец! Разве можно божью тварь стрелять? Грех на душу взял, не будет ему покоя на том свете, а на этом несчастья изведут. Помяните-от мои слова…

— Назад отнеси птицу! — сердито сказала моя мать, встретившись утром с соседом у колодца.

— Куда теперя? Погибнет…

После этого случая дружбе нашей пришел конец. Я старался всячески избегать соседа. Да и он не особенно напрашивался в компанию. Правда, при встрече с ним я здоровался, но никогда не снимал шапку, как перед другими взрослыми.

Журавленок к домашним привык быстро. Уже не клевался, не закатывал от злости глаза, когда его гладили, а только довольно попискивал и посвистывал, переступая с ноги на ногу. Съедал он зараз сельповскую буханку хлеба, размоченную в молоке. С младшим братом мы ставили корчагу в озере, ловили журавленку гольянов и копали в огороде дождевых червей.

Как и у всех деревенских мальчишек, у меня была обязанность гонять по утрам корову на выгон.

Подоит мать рано утром корову и будит меня:

— Вставай, Толяшка, вставай! Люди своих уже прогнали.

Гоню я корову, а журавленок рядом со мной идет, попискивает. В руках у меня всегда была палка — отбиваться от деревенских собак. Они так и старались подкараулить где-нибудь журавленка. Но скоро поняли, что трогать его запрещается, и оставили в покое. А Ветка в нем души не чаяла.

Однажды собаки спасли журавленка, может быть, даже от смерти.

Познакомившись близко с обитателями деревни, он осмелел и стал ходить с Веткой на выгон, где она присматривала за нашей коровой. Растянувшись на траве, собачонка грелась на солнышке, а журавленок учился летать. Было забавно смотреть, как он разбегался по выгону, стараясь взлететь, подпрыгивал и, смешно дрыгая длинными ногами, падал. Проделывал он это до тех пор, пока не уставал.

Как-то раз ехали городские парни на мотоцикле в деревню, увидели журавленка и давай гонять его по выгону. Возмущенная Ветка подняла тревогу: что за невиданный зверь позарился на хозяйское добро? Мотоциклы-то в те годы в деревне были редкостью. Заслышав истошный лай Ветки, деревенские собаки стаей бросились на помощь. Городские парни кинулись наутек, а журавленок — домой.

Дядя Петя, узнав про случившееся, съездил в город и дал в местной газете объявление о ручном журавле, где убедительно просил всех жителей района быть внимательными при встрече с редкой птицей.

Незаметно подкралась осень. Ударили утренники. Покраснели осины, пожелтела трава. Все чаще и чаще проносились в небе стайки уток и табунки разных пташек. Журавленок грустно смотрел им вслед, но уже не попискивал и не посвистывал, а курлыкал. Он повзрослел, а летать не мог. И это нас огорчало.

— Кормили бы его поменьше, — посоветовал нам отец. — Видите, зажирел.

И правда, через неделю журавленок встал на крыло. Утром он улетал куда-то, вечером возвращался. Ночевал вместе с курами в сарае.

Однажды на заре нас разбудила мать:

— Ребятишки, вставайте! Журавленок улетает!

Мы выскочили на улицу.

Мне навсегда врезалось в память это утро. Было оно ясным и тихим. Высоко в небе, оглашая окрестность серебряными рыданиями, летела вереница журавлей, а позади догоняющий ее наш журавленок. Вот он догнал птиц. Строй журавлей расступился и снова сомкнулся.

— Колесом дорога! Колесом дорога! — радостно кричали мы улетающему журавленку.

Мать стояла у тына, махала вслед седым птицам старенькой косынкой и плакала.

Тогда я еще совсем не знал, что это плачет Россия…