Вспыхнет в хвойных сумерках голубыми огоньками скромная медуница — на солнечных склонах таежных грив распустится во всей своей красе сочная черемша. Называют ее в народе «медвежьим салом»: в весеннюю бескормицу черемша — большое подспорье для копытных и медведей. Издавна любят и заготавливают впрок черемшу сибиряки. Да и как не любить это целебное чудо!

На дворе чуть забрезжило, а в мое окошко уже барабанит закадычный друг Трошка. За плечами у него крапивный куль на широченных брезентовых лямках, на поясе столовый нож в берестяных ножнах, веснушчатое лицо лучится радостью.

— Эй, таежник, вставай! В тайге черемшу по колено выгнало, а ты дрыхнешь. — В избу заходит веселый, упругий. — Давай собирайся живее. Вечор на базаре купил пучок — вкуснятина!

— Куда такую диковину взял, — показываю на крапивный куль, — за неделю не натолкать.

— Ты поможешь. — И загибает пальцы. — Теща заказывала — раз, баушка Фекла — два, самому на зиму — три…

Черемшу на засолку мы не покупаем: продавцы, чтобы она не загорелась и не пожелтела, хранят ее в воде. Вода, ясно, угнетает витамины, омывает пыльцу на листьях, которая придает черемше особый аромат. Черемшу впрок заготавливаем сами. Стараемся брать молодую. Дома режем ее мелко, толчем, пересыпаем солью, пока не даст сока, после раскладываем в туески, перемежая каждый ряд черемши чистыми камешками — регулируют температурный режим при хранении. Некоторые любители «медвежьего сала» считают: для засолки оно тогда гоже, когда пойдет в волокно. Что ж, дело вкуса.

Ходим за «медвежьим салом» почти в самую вершину речки Крестовки. Раньше на нашем пути стояли два добротных и довольно просторных зимовья. В период черемшиной горячки в них постоянно обитал промысловый люд. Сначала первое зимовье сгорело, затем второе. Лишь кучи ржавых банок да россыпи стекла от бутылок напоминают о том, что здесь стояли жилища. А названия остались: Ближнее зимовье, Дальнее зимовье.

Хорошо в тайге! Вырвешься вот так на день-другой из душного города, окунешься в таежный мир запахов и звуков и почувствуешь себя обновленным. Вроде как заново родился. И ничего нет на сердце, кроме радости! Идешь по лесной дороге, идешь, внезапно остановишься и прислушаешься — изумительны, несказанны мелодии весны: вот на голубой пихте серебристо мурлычет снегирь, вот простонала над головой любопытная кукша, а у самых ног твоих клокочет и неистовствует, разбиваясь вдребезги о мшистые камни, солоноватый ключ, за спиной чудится топот таинственного зверя — ух, жутко! — но оглянешься и рассмеешься: это озорной ветерок перебежал через поляну и спрятался в остроухом ельничке.

— Благодать-то какая! — жмурится от солнца Трошка. — Рай, да и только! Сюда бы хворую баушку Феклу на недельку. Пожила бы тут — и вприсядку бы пошла, хоть сызнова замуж выдавай. Лечат врачи, да толку нет — колесом бедняжке ноги согнуло от ревматизма.

Трошка ростом невелик, а ходит хлестко. Шаг пружинистый, бесшумный. Вымотал он меня еще перед Ближним зимовьем.

Видя, что я отстаю, нарочно прибавлял шагу, оглядывался и покрикивал:

— Не буксовать, дружба! Тоже мне, таежник…

Я изо всех сил старался не отставать и отдышался лишь тогда, когда нам повстречались знакомые егерь и лесник.

— Откуда идете?

— С обхода, — ответил лесник. — Третий день в тайге. Попутно потайное зимовье подремонтировали. — Зло сверкнул глазами: — Раскопали его черемшатники, опять насвинячили: окошко выбили, дверь с петель сорвали, каменку разворотили. Что за народ пошел? В землю иголку закопай — найдут. Обнаглели вконец: то петлю около водопоя на изюбря насторожат, то заездок через Крестовку загородят. Раньше мы, сами знаете, в обход поодиночке отправлялись, сейчас вдвоем — опасно нынче одному. Вот вам и заповедник. Багульник ломают, хвойный подлесок рубят. Где хвойнолесье — там родники. Меньше их, родников-то, стало…

— Правильно говорит Терентий, — поддержал товарища егерь. — Взять, к примеру, новогодний праздник: в любой квартире елку ставят. Сколько деревьев вырубается ради одного дня? Где-то я читал: при Петре Первом рубка еловых лесов категорически запрещалась! Сосенки ставили в избах…

— Из синтетики надо елки делать, — перебил егеря лесник. — Как за границей.

— Они же смолой не пахнут, — вставил Трошка.

— Придумают, чтобы пахли, — утешил егерь. — Куда направились?

— К вершине, — махнул я в сторону речки: из года в год берем там «медвежье сало».

— Не суйтесь туда, ребята. Пожар был…

Кто-то из черемшатников поджег тайгу. Триста человек были сняты с производства на борьбу с огнем. А с виновного как с гуся вода — найди его. Сотни людей ходят в заповедник. Одни берут черемшу для себя, другие гребут на продажу, попутно копают и марьин корень — редок он стал.

— Идите-ка лучше, ребята, на старую лесосеку, — посоветовал лесник. — Там и ключ бежит. Только с огнем поосторожнее — бездождье.

Таежная гарь — скорбное место. Тихо и мертво. На обгоревших стволах черных деревьев выступили слезы — смола. Даже змеи и ящерицы не селятся на этом кладбище. Долго заживают раны у тайги. Не скоро вернутся сюда звери и птицы. Но вернутся! Робко и обещающе зеленеют кое-где редкие травинки осоки.

Трошка, как по струнке, вывел меня по тракторной дороге к черемше. У ключа уже стоял чей-то шалаш из елового лапника. Через ключ была сделана запруда; в образовавшемся озерке лежал придавленный камнями мешок с черемшой. На таборе никого не оказалось. Посоветовавшись, мы натянули целлофановую палатку рядом с шалашом и сели перекусить.

Хозяева шалаша заявились поздно вечером. Это были два здоровенных мужчины. Сбросив мешки с черемшой около запруды, они пошептались о чем-то, подошли к костру, подозрительно оглядели нас и поздоровались.

За ужином мы разговорились. Трошка поинтересовался у одного:

— Иркутянин?

— Мой адрес — Советский Союз.

Трошка рассмеялся и полюбопытничал у соседа:

— А ты?

Мужчина лукаво прищурился и ответил:

— А я у него на квартире состою. — И нахмурился: — Лишние вопросы задаете, гражданин.

Все-таки в конце беседы выяснилось: первый скрывается от алиментов — жена, дескать, виновата; второго уволили с работы за пьянку, и теперь нигде не может устроиться. Через день к ним приезжает из города на мотоцикле «барыжка» (так они окрестили своего благодетеля), привозит им выпивку и кое-какие продуктишки, взамен получает два мешка черемши, которую выгодно сбывает на базаре. «Барыжка» рассуждает так: весной организм человека требует витаминов, а редиски и лука на прилавках еще нет, поэтому человек мимо черемши никогда не пройдет — купит, сколько бы она ни стоила.

— Что дальше делать станете, когда черемша отойдет?

— На ягоды перейдем, на кедровые орехи.

— А зимой? — снова спросил Трошка.

— Метлы березовые продавать, пихтовую лапку.

— Нет, мужики, это не выход из положения. Надо вам как-то брать себя в руки, налаживать свою жизнь, на производстве работать — это надежнее.

— Не учи. Ученые…

— Не лезь не в свои сани, Троха, — шепнул я. — На лбу не написано, кто они такие. Залезешь в душу — и нож в бок воткнут. Пойдем спать.

Лежа в палатке, я слышал, как в ночной тишине из березовой морозобоины, словно отсчитывая время, капля за каплей падал в берестяную чепарушку скупой сок. В распадке рявкнул дикий козел.

— Медведь?! — встрепенулся Трошка. — Эх, винтовочки нет, всадил бы ему пульку между глаз, чтобы на человечинку не зарился.

— Спи, герой, — недовольно буркнул я. — А то наворожишь беду…

В обед к нам присоседилась целая орава свежих черемшатников. По-семейному, дружно набивают мешки витаминами. Черемшу вырывают вместе с луковицами.

Трошка, не выдержав, сделал одному вежливое замечание:

— Некультурно, земляк, с природой обращаетесь. После вас тут ничего не вырастет.

— На мой век хватит, — осклабился тот. И, выдернув очередную луковицу, постыдил Трошку: — Травы жаль? Ишь ты, защитник родных просторов выискался! Не тут жалеешь. На лесоразработки ступай, там оглядись. Сам, небось, тоже на продажу пластаешь. Вон мешок-то больше своего роста набил.

Кое-как я остудил своего друга. Он с кряком закинул за спину битком набитый куль и пошел напрямик по пенькам и валежнику на выход.

— Вот паразит, а? — плевался Трошка в адрес острого на язык черемшатника. — Такого и клещ энцефалитный не берет…

Вгорячах мой хваленый поводырь сбился с тракторной дороги и незаметно переметнулся на кольцевой зимник. Растерялся, заметался, как раненый зверь, то в одну, то в другую сторону. Вспотел, обессилел, но из куля черемши не убавлял. Определяя направление по реву коров и по лаю собак в Листвянке, кое-как вышли к Байкалу.

Через несколько дней, «оттаяв», Трошка снова соблазнил меня по черемшу за Большой Луг.

— Компас взял? — спросил я.

— Зачем? — вытаращил глаза бывалый таежник.

— Как — зачем? Тракторные дороги изучать.

— Чего их изучать, мне тайга и так — мать родная!

Поехали на электричке. Вышли на станции Рассоха. Хребты за речкой Олхой были окутаны дымом. Полезли по торной дороге в хребет. Вскоре догнали мужчину лет сорока, с полосатой матросовкой под мышкой. Трошка с завистью поглядывал на его объемистую тару и недовольно сопел. Одолев подъем, остановились отдышаться.

Вдруг попутчик испуганно уставился на обочину дороги:

— Никак мертвец?!

В кустах, лицом вниз, лежал человек. Одна рука была выброшена вперед, другая откинута назад. Черные, заскорузлые пятки торчали из травы, как две обугленных головешки. Рядом валялись обутки.

— Если мертвый, в милицию сообщим, — хладнокровно заключил Трошка и двинулся к лежавшему.

— Что ты! — зашипел ему вслед попутчик. — Сообщишь, не рад будешь — затаскают по следователям…

Трошка отважно пощупал пульс у мертвеца и улыбнулся:

— Разморило на солнышке бедолагу, вот и прикорнул.

Попутчик осторожно приблизился, внимательно оглядел соню.

— Ой, умора! Это же Ганька-шкипер! — Брезгливо поднял с земли пустой флакон из-под одеколона, швырнул в кусты. — Собрался пловец по черемшу, да шторм в пути попутал. На море качка, прощай, морячка!.. Кхе-кхе-кхе…

— Брось глумиться, — резко оборвал Трошка. — Не смеяться, плакать надо.

Перед вторым хребтом, на спуске нас догнал лесник верхом на лошади.

— За черемшой?

— Ага…

— Заворачивай, артель, оглобли назад. Вам по тайге шастать, нам пожары тушить?! Заворачивай, заворачивай! Иначе под суд пойдете. — И, обдав нас горячим запахом конского пота, поскакал дальше.

— Чего испугались? — стал уговаривать нас попутчик. — Тут кого до черемши-то осталось — на один перекур…

— Иди ты к черту на кулички, вот прилип! — разозлился Трошка и, взяв меня за локоть, тихо сказал: — Потопали, брат, на электричку.