Смотрю на плавающего в небе коршуна и улыбаюсь. Перед глазами встает детство.

Рыбачили мы с дружком Шуркой на Лене, чуть пониже деревни. Рыбы в те годы кишмя кишело в реке. Пароходов было мало, и вода была чистой.

Стоял июнь. Отцветала черемуха. Ерши, красноглазая сорога, окуни жадно хватали наживу. Особенно гольяны. Мы не успевали закидывать удочки и проверять закидушки.

Пойманную рыбу нанизывали через жабры деревянной иглой на прочную конопляную нить и спускали в воду, а иглу втыкали в грунт и придавливали камнем. В чистой проточной воде пойманная рыба почти до самого вечера остается живой. В туесе-то или ведерке поплещется, поплещется — да кверху брюхом.

Над нашими головами неподвижно висел в знойном небе коршун. Озорства ради мы кидали в него камешками, орали, свистели — со стороны можно было, вероятно, предположить, что на берегу Лены остановилось племя дикарей. Коршун не обращал на нас внимания, но на всякий случай поднялся все-таки повыше. В конце концов потеряли к нему интерес. И стали искать другие забавы, проверяя изредка рыболовные снасти.

Мы удивлялись, когда рыба, выскользнув из рук, падала на берег и прыгала к воде. Шурка рассуждал, что у нее тоже есть ум, и в доказательство относил живого гольяна подальше от воды. Гольян прыгал по берегу к реке и проворно удирал в глубину.

Наш насдевок уже наполовину огруз от пойманной рыбы, мы решили отправиться домой и стали сматывать закидушки. На одну из закидушек попался жигаленок — так называют на Лене небольшого тайменя. Кое-как мы выволокли его на берег: килограммов пять был! По рыбачьему закону добычу надо было разделить пополам, но Шурка схватил жигаленка и задал стрекача домой. Я вдогонку. Только пятки сверкали, и ветер свистел в ушах. Почти настиг приятеля, но Шурка успел юркнуть в свою ограду. Преследовать его дальше я не осмелился: у крыльца привязана злая Жучка, не раз меня за гачи хватала.

Прихрамывая на разбитые во время погони босые ноги, подался я обратно и вдруг вижу: коршун камнем упал на наше уловистое место и, тяжело поднимаясь, полетел через реку. В когтях у него был насдевок с рыбой.

Вечером в нашу избу наведалась Шуркина мать, принесла половину жигаленка. Шурка прокричал с повети Тарзаном, я вышел, и мы помирились. Обида на коршуна тоже забылась.

Летними погожими вечерами мы, босоногая деревенская вольница, любили собираться на сельповском крыльце около сторожа Огаркова. Звали его в деревне Дед Сто Лет. Сторож из него был никудышный — глухой и подслеповатый. А рассказчик замечательный, но с причудами. Умышленно останавливался на самых захватывающих моментах, заставлял нас терзаться неизвестностью дальнейшего и хором упрашивать: «Ну а дальше-то, Дед Сто Лет, дальше-то что было?»

Он хитро улыбался, расстилал на крыльце ветхий полушубок, сбрасывал с ног ичиги, клал в изголовье ржавое ружье без бойка, на ружье — ичиги, ложился и, почесывая ступню о ступню, говорил:

— Марш, команда, по домам, вон матери с крапивой идут. — И обещал: — Завтрева доскажу…

По домам мы не расходились. Привязывали на шест белую тряпку и бегали по деревне, надеясь поймать летучую мышь.

В деревне жило предание: если привязать к шесту белую материю и выйти ночью на улицу, летучая мышь непременно вцепится в нее. Сколько мы ни охотились, поймать летучую мышь не удавалось. Для чего она была нужна? Мы и сами не знали.

Как-то Шурка изловил на гумне совенка и принес на сельповское крыльцо. Старик Огарков поморщился и сказал:

— Зря, оголец, божью тварь мучишь. Любая божья тварь полезна. Даже комары. — И прихлопнул ладонью у себя на плешине напившегося крови комара.

— Ха-ха-ха! Комары пользу приносят!

— Не верите? — Сторож, укоризненно покачав головой, стал объяснять: — Комаров не будет — птахи помрут; птахи помрут — разведутся гусеницы; гусеницы разведутся — хлеб в поле пожрут; хлеба не будет — мы помрем. Так-то!

Он помолчал и обратился к Шурке:

— Молочко пить любишь? Любишь. Пореши-ка всех филинов и сов, про молочко забудешь. Кроты да полевки луга перекопают — где твой тятька корове сено на зиму накосит? С искони завещано стариками — сов да филинов не истреблять. Лупоглазые, — кивнул на совенка, — завсегда парами живут: женка и мужичок. Убьешь — беда приключится.

Мы слушали сторожа, разинув рты. В глазах у Шурки был испуг.

А рассказчик нагонял страху пуще прежнего.

— Живал в нашей деревне мужик. Охотник — так себе. Что под руку подвернется — стрелял. Однажды, потехи ради, убил филинку, да принес в деревню. И зачал филин каждую ночь ему под окна летать да плакать. Мужики говорят: «Ну, Серафим, держи теперь ухо востро, жди беду». И точно! Собрался он белковать — собаки околели. Серафим — к мужикам. Разве добрую собаку найдешь в деревне, когда пороша на целую ладонь выпала? От мала до велика белковать ударились, лишнюю копейку приобрести. Ну, выменял Серафим у одной вдовы щенка-первоосенка за мешок ячменя и в тайгу отправился счастья пытать. Первоосенок и есть первоосенок, что с него толку? Со старой, опытной собакой пустить — глядишь, и натаскался бы… К тому же щенок трусливым и ленивым оказался: белку не ищет, каждого шороха боится. Серафим от досады давай щенка пинать. Тот и удрал в деревню. Задумался мужик: что делать? Думай не думай, выбегать домой надо. До Игнатьевского зимовья дошел, почаевал и дальше засобирался. Игнат ему: «Куда ты, Серафим, снег-то, гляди, валом валит. Убродно, сгинешь. Ночуй. Утречком уйдешь». «Ерунда, — говорит Серафим, — не впервой». И ушел. Пока мало-мало светленько было, по затесам шел. А стемнело — заблудился. Стрельбу открыл, авось Игнат услышит. Да разве услышишь в такой снег! Остался у Серафима один патрон на всякий случай. Начал охотник кричать: может, кто отзовется? Тихо кругом, только снег валом валит. Кричал, кричал, вдруг слышит, вроде недалеко откликнулись. Идет Серафим на голос, перекликается, а дойти не может. Так и не вернулся он домой. В апреле мужики сохатить пошли, собаки наткнулись на Серафима. Сидит под елью на корточках. Замерз. Рядом филин убитый. Это, оказывается, филин ему откликался. Откликнется и отлетит, откликнется и отлетит. Завел мужика в трущобу. Отомстил, значит, за то, что Серафим убил его лупоглазую подружку.

Шурка в этот же вечер отнес совенка обратно. А назавтра упал с конной водовозки и порвал новые штаны. Мать его отдула крапивой, а затем принялась сводить Шурке с ног цыпки. Сводить с ног цыпки для каждого из нас было пострашнее любой кары.

Когда мы сообщили Огаркову о Шуркиных несчастьях, он ухмыльнулся в бороду, многозначительно поднял палец вверх и произнес:

— Так-то!

Некоторые сельские жители считают вредным козодоя — небольшую, пеструю, с плосковатой головой и широким ртом ночную птицу. Называют его в народе «ведьмин глаз» и приписывают разную чушь. Вроде сосет он коз, а если сядет на спину корове, у той пропадет молоко. Но коз он не сосет и коров не портит. Держится возле домашнего скота в поисках насекомых, которых поедает в огромном количестве. Основная его пища — ночные бабочки, майские жуки, гусеницы, личинки. Козодой — перелетная птица. Гнезда не вьет. Прямо на земле откладывает два голубоватых яйца и выводит птенцов. Исключительно полезное существо.

Если говорить о вредных птицах, то прежде всего надо сказать о воронах. С одной стороны, они приносят пользу — поедают отбросы, падаль. С другой — разносят по лесам заразу, уничтожают кладки яиц и выводки певчих и промысловых птиц. Действуют крылатые разбойники коллективно. Три-четыре вороны создают в птичьем царстве шумиху, остальные в это время грабят и разоряют гнезда.

Из-за неряшливого отношения человека к окружающей среде за последние годы ворон развелось столько, что впору их отстреливать. А ястребы, соколы, которые стали редкостью, безжалостно уничтожаются. Некоторые охотники считают, что причиной резкого сокращения промысловых птиц являются именно эти пернатые хищники. И при любом благоприятном случае расправляются с ними. Но ястребы выслеживают и нападают только на неполноценную жертву. У коршуна, например, мала скорость полета, слабо развиты когтистые лапы, и поэтому он охотится на грызунов или, плавно кружа над рекой, выслеживает снулую рыбу.

Грубо вмешиваясь в природу, мы нарушаем незримые ее взаимосвязи, ставим под угрозу вымирания тот или иной вид животных. Не гуманность невежды, а естественный отбор определяет равновесие жизни. Когда человек в совершенстве постигнет тайны природы, тончайшим образом научится предугадывать последствия своих мероприятий, лишь тогда, вероятно, он сам будет определять это равновесие.

Дурное отношение к живому прививают детям и сами взрослые. За массовый отлов и продажу лесных животных никто не несет никакой ответственности. Равнодушие, в свою очередь, порождает жестокость и недоверие.

Отловом и продажей певчих птиц занимаются от мала до велика. Как правило, в большинстве случаев руководит этим промыслом опять-таки жажда наживы. Заглянул я зимним днем на птичий рынок и ужаснулся. Грязные и растрепанные сидят в тесных клетках вольные птицы, замерзают на глазах. Вот клетка со снегирями.

— Сколько стоит снегирь? — спросил я у солидного мужчины.

— Десять «колов» штука, — ответил он. Залез рукой в клетку, вынул оттуда мертвую птаху, бросил к забору. — Поют — закачаешься!

— Чечета купи, чечета, — предлагает другой птицелов в ондатровой шапке. — Всего двадцать копеек, а трели выдает — заслушаешься!

Достал я двадцать копеек, выкупил чечета из неволи и выпустил. Стоявший около меня парень сказал:

— Напрасно отпустил. Погибнет теперь. В тепле побывала — всё. Надо до весны держать, если купил птицу.

Рядом подросток продает щура. Сидит щур в клетке на брюшке, нахохлился. Подошла женщина с малышом.

— Какая цена?

— Восемь рублей с клеткой.

— Дорого.

— Семь.

— Нет.

— За пять отдам, — сдался подросток.

Женщина расплатилась, взяла клетку с птицей и поинтересовалась:

— Чем кормить?

— Подсолнухом, коноплей… — начал объяснять подросток.

— Ух и врать мастак! — вмешался парень. — Ты его в прошлое воскресенье купил, а посмотри, на кого стала походить птица? — Повернулся к женщине: — Щур питается семенами хвойных деревьев, ягодой. Любит муравьиные яйца, насекомых. Подсолнух давать в меру, а коноплю вообще нельзя. Кстати, у вашего щура явно обморожены ноги.

— Ой! — испуганно вскрикнула женщина и обернулась к подростку, а того и след простыл.

— Каких только птиц я не держал, — стал рассказывать парень, — коноплянок, щеглов, крапивников.

Остановил девочку с клеткой — в клетке сидели овсянка и синица.

— Много заплатила?

— За овсяночку два рубля, за синицу — три, за клетку — пять.

— Чем птичек будешь кормить?

— Крупой, наверное? — вопросительно глянула на парня девочка и, смутившись, покраснела. — Я их выпущу, когда тепло настанет.

— Хорошо сделаешь. Но птичек в одной клетке держать нельзя. Синица заклюет овсянку. Давай лучше вернем их. У кого покупала?

— Вот у того дяди.

Мы подошли к продавцу.

— Прошу товар принять обратно, а деньги вернуть, — заявил парень тоном, не допускающим возражения.

— Казенная печать: назад не ворочать, — запротестовал было дядя, но отсчитал деньги и зло сунул в руки парню: — На!

Тот отдал девочке деньги и пожурил:

— Никогда не покупай лесных птичек. Хочешь послушать, как они поют, — скажи папе и маме, пусть тебя сводят в лес на прогулку.

— Папа и мама всегда заняты.

— Купи тогда в зоомагазине канарейку, — посоветовал ей парень и продолжил свой рассказ: — Так вот, держал я всяких птиц. Раз поймал белокрылого клеста. Клест, сам знаешь, вольная птица — вечный кочевник тайги. Принес я его домой, посадил в клетку. Другие птицы привыкают все же к неволе, а этот объявил голодовку. Вроде как вызов бросил. Пригляделся к нему: плачет?! Все у меня внутри перевернулось. С тех пор не держу птиц. Говорят: птицы — души умерших людей. Может, и правда.

— А ходишь сюда?

— Привычка, — грустно признался парень и, попрощавшись, направился к автобусной остановке.

Один знакомый мальчишка поведал мне жуткую историю о ловле чечетов:

— Пошли мы, дядя Толя, с одноклассником Семой в рощу на лыжах кататься. Папа его тоже с нами пошел. Сема посадил в западенку чечетуху и с собой взял. В роще насторожил и повесил на березу. Чечетуха свистит, а чечеты услышат и к ней летят, в западенку попадаются. У западенки прутики из железной проволоки сделаны, накалились на морозе. Попавший чечет сует между прутиков головку, рвется на свободу — глаза у него прилипают к железу. Сема вытащит из западенки чечета, а птичьи глаза на прутиках остаются. Таких птичек Сема выбрасывал: безглазых, говорит, никто не купит. Его папа с горы катался. Я ему пожаловался, а он махнул рукой: «Да ну вас с вашими птичками…»

— Надо было об этом в школе рассказать.

— Я говорил. Никто не поверил. Все считают Сему воспитанным.

Станет ли Сема — Семен добрым человеком? Сомнительно. Здесь и школа не поможет, если родитель сам не пресекает дурные наклонности сына. Конечно, Семен вырастет, получит образование, может быть, даже станет руководить производством. Много горя принесет людям его жестокое сердце.

Чувство природы — это чувство прекрасного! Им наделяется далеко не каждый человек. Это чувство, как и любое другое, надо развивать, особенно у детей, живущих в городе, не имеющих постоянного тесного контакта с природой. Было бы полезно чаще проводить в городских школах встречи с работниками леса — егерями, лесниками, охотниками, которые доходчиво и увлекательно могут рассказать детям о жизни диких животных, о пользе, какую приносят людям «меньшие братья».

Многие ли из нас знают, что горихвостка, например, выкармливая птенцов, прилетает к гнезду до четырехсот раз в день, а ласточка — до трехсот пятидесяти! Сколько вредных насекомых уничтожают они!

А черная красавица наших лесов — желна? Найдет подгнившую ель и выстукивает мощным клювом — из множества ходов выбегают головастые муравьи, уничтожит их птица — и дерево спасено. В голодную зиму желна подкармливает своих маленьких сестренок — синичек. Раздолбит старый пень, позавтракает короедами и улетит, а синички тут как тут. Подбирают на снегу то, что их кормилица недосмотрела.

В парках, рощах, окрестных селах, особенно весной, вырубаются сухостои. Почти на каждом сухом дереве есть дупло, в котором живут птицы. Срубил такое дерево — погибла кладка яиц или выводок птенцов, а птицы улетают искать себе новое пристанище. Насекомым-вредителям в таких чистых лесах и рощах — приволье.

При обработке лесов химикатами гибнут перепелки, жаворонки, овсянки, страдают обитатели соседних лесов: рябчики, тетерева, витютни.

За всю свою жизнь я не убил ни одной хищной и певчей птицы. Уверен, что уважение к пернатым друзьям во мне заложено еще с детства. Спасибо тебе, Дед Сто Лет!