Схвачен Рупрехт-разбойник, каналья и плут, —

В славном Кёльне, и скорым был суд,

Приговор оглашен, от петли не спасут

Бедолагу ни фарт, ни сноровка,

Ждут его два столба да веревка.

От возмездья за мзду все одно — не уйти,

Но заверил монах — есть иные пути,

Откуплю, — и обет не нарушу, —

Отмолю многогрешную душу.

Вторит братия хором, мол, это почет

Чистоганом Всевышнему дать под расчет, —

И добро твое будет на месте, —

А уж мы отпоем честь по чести!

За тебя все святые мольбу вознесут,

Чьи нетленные мощи покоятся тут,

Коли щедры твои воздаянья

На их нужды и благодеянья.

На Волхвов уповай, — молвят, руки воздев, —

На одиннадцать тысяч умученных дев,

Кёльн — хранитель священного праха,

И душа не изведает страха!

И обитель монашья помянет добром

Удальца, искупившего грех серебром,

Нас вниманьем своим не обидишь, —

Невредим, из Чистилища выйдешь.

Там бушует огонь — вавилонского злей,

Не щадит ни безродных он, ни королей,

Попечением рати Господней

Ты не тронут придешь к преисподней.

Будет все по-людски, — отдавая концы,

Уследишь, как читали святые отцы

Из Писанья, как в колокол били,

Как веревку украдкой кропили.

Но негоже предать твое тело земле,

Будет Рупрехт-разбойник болтаться в петле,

Чтоб прохожие, днем или ночью,

В том могли убедиться воочью.

В Дюссельдорфе, равно как и в рейнском краю

Лицезреть перекладину смогут твою,

Юг, и север, и запад равнинный

Насладятся приметной картиной.

Будет виселица отовсюду видна,

И для взора любого отрадна она:

Имя Рупрехта долгие годы

Означало беду и невзгоды.

К месту казни монахи явились чуть свет,

Дабы выполнить Рупрехту данный обет.

И с почтеньем, отнюдь не с проклятьем,

Совершилась расправа над татем.

В кандалах его вздернули, и поделом!

Но водой окропили, пропели псалом,

Умилялась вся братия долго

Исполненью последнего долга.

На закате толпа разбрелась по домам,

Возвратились зеваки к обычным делам,

Лишь, неверным охваченный светом,

Рупрехт темным висел силуэтом.

Любопытный порой озирался назад,

Дабы бросить на жертву решительный взгляд.

Но с восходом народ изумился:

Из петли Рупрехт-висельник смылся.

Нынче в Кельне иная царит суета

Озадаченный люд не поймет ни черта.

Нет висевшего головореза,

И куда подевались железа,

Лишь удавка цела, без надреза.

— Чудеса, мы таких не видали пройдох!

Ведь болтался в петле он, покуда не сдох!

И весь день провисел, как колода,

На глазах у честного народа.

И палач говорил, — мол, на то я и кат,

Чтобы службу исполнить свою в аккурат.

Я всю душу вложил, без боязни

В совершение праведной казни.

И соседи, и кровная даже родня

Убоялись бы, совесть грехом бременя,

Выкрасть Рупрехта бренные кости

Да еще схоронить на погосте.

Или был нечестивец по чести казнен,

И поэтому чуда сподобился он?

Или здравствует он и поныне?

Или прах его подле святыни?

Если впрямь в освященной земле его прах,

Диво дивное в наших случится краях;

Если жив — посвятит себя Богу,

На блаженную встанет дорогу,

Устремляясь к святому чертогу.

Без сомненья, чудесное просит чудес.

Отошедший столь дивно — достигнет небес!

Люд гадал, помирая со смеху, —

Кто устроил такую потеху?

Неужели Волхвы, Кёльна гордость и честь,

Осужденному славную подали весть?

Или девы Урсулы блаженной,

Те, что в кельнской земле погребенны,

Вняли мнихов молитве смиренной?

Утверждали одни — Короли мол, Цари

Волхвовали о нем от зари до зари,

А другие твердили — Урсула,

Видно, в сердце его помянула.

А кому-то казалось, что славный исход

Явлен был издалече, с прирейнских широт,

Ибо Рупрехт рожденьем оттуда, —

Из-за Рейна ниспослано чудо.

Но тогда Дюссельдорфу — почет и хвала?

Страстотерпцами вчуже вершатся дела?

Значит, Кёльн чудесам не причастен,

И над дивом кудесник не властен, —

Кто ж останется тут безучастен!

Возроптали монахи от оных докук,

Ибо чудо почли делом собственных рук,

Это всяк подтвердит без натуги,

Не такое творилось в округе

Кто посмел умалять их заслуги!

Пересуды о том не смолкали семь дней,

Горожане судачили все мудреней,

Вдруг застыли, не молвя ни слова:

Рупрехт в петле болтается снова!

Горожане глазеть повалили гурьбой,

Это Рупрехт, галдели они вразнобой,

Труп как труп, не подобен фантому,

Но свеженек, не сгнил по-земному,

Знать, заклятью подвержен дурному.

Как же так, — пронеслось над притихшей толпой, —

Был казнен в башмаках он, а я не слепой!

Поползли по толпе разговоры:

К башмакам приторочены шпоры!

Значит, Рупрехта где-то носило верхом,

После смерти скакал, одержимый грехом!

Этой вести народ поневоле

Удивлялся все боле и боле.

Рупрехт не был в жокейский наряд облачен,

В день, когда так исчез неожиданно он!

Вот и нынче в цепях, чин по чину,

Видно, тайна скрывает кончину.

Может, зря нам твердили святые отцы,

Что столь праведно Рупрехт откинул концы?

Может, чудо устроили не чернецы?

Стал от ужаса воздух кромешен:

Не иначе, здесь дьявол замешан.

Был нам Рупрехт проклятьем, — шептался народ, —

Нет, повешенный — проклят, лукавый не врет!

Окаянный стращал всю округу,

С мертвяком — сам помрешь с перепугу.

Спятишь, даже представив того скакуна,

И того, кто решился ступить в стремена.

Труп, на адской гарцующий кляче, —

Вся земля содрогнулась бы в плаче!

Надо в землю поглубже его закопать,

Камнем рожу прижать, пусть не шастает тать.

Препожалуют к нам экзорцисты,

Дабы сгинул навеки нечистый.

Впрочем, те, кто в познаниях был искушен,

Говорили, — могила — дрянной ухорон.

Одержимому силою ада

Гроб — не крепость, земля — не преграда,

Коль захочет — пойдет, куда надо.

Здесь, в святая святых трех библейских царей,

Отродясь не знавала земля упырей.

Рупрехт хуже вампира-злодея.

Экзорцисты — пустая затея!

Лишь огнем можно чертову выжечь алчбу,

Прах сожженный не будет вертеться в гробу,

Не посмеет идти на подначки

И устраивать адские скачки.

Но твердили иные, — а как же секрет?

Кто на тайну прольет очистительный свет?

Надо бдеть в этом месте мистичном!

Пособившую в зле неприличном, —

Ведьму надо ущучить с поличным.

Ибо как же без ведьмы в таких-то делах,

Это каждый поймет, невзирая на страх.

Раз такая случилась оказия,

Мы узнаем про все безобразия!

Так в догадках и спорах томился народ,

Но не двинулось дело ни взад, ни вперед.

О чудовищном столь произволе

В славном Кельне не знали дотоле!

Был известен в округе весьма Питер Сной,

Жил в окрестности Кёльна он с сыном, с женой.

И пока всех терзала забота,

Он вошел в городские ворота.

И пустился на поиски духовника,

Ибо тяжесть на сердце была велика.

Старый Кейф удивился изрядно,

Видно, с Питером что-то неладно.

Но узнав, что покаяться Питер решил,

Кейф вскричал: «Да когда ж это ты нагрешил?

О котором поведаешь деле?

Ты ведь был здесь на прошлой неделе».

Ты же чист перед Богом и перед людьми,

Ибо кроток, смиренен и честен вельми.

Будь вся паства столь твердого нрава,

Небу стал бы угоден я, право!

Раньше с легкостью каялся Питер в грехах,

Нынче в недоуменьи терялся монах.

Питер мямлил, и экал, и мекал.

Старый Кейф ничего не кумекал.

Только странным казался святому Отцу

Страх, по честному столь пробежавший лицу.

Прегрешенье, вестимо, поболе,

Чем монах заподозрил дотоле.

Питер с Рупрехтом в деле повязан одном,

Значит, Питер повинен в том деле дрянном!

Да минует нас грех чародейства,

Нет страшнее на свете злодейства.

Питер Сной ухмыльнулся, глаза опустив,

Он смущен был и хмур, но отнюдь не строптив, —

И с усмешкой взглянул на монаха,

Удрученно, хотя и без страха.

«Проживаю полвека я здесь, Питер Сной,

И у Церкви забот не бывало со мной.

Я исправный вполне прихожанин,

И с тобой разговор безобманен.

Даже дьявол, случись обоколь, не дай Бог,

Уличить меня в страшном грехе бы не смог!

Да и в ереси, думаю, тоже.

И посмей он — злодея устрожу,

Просто плюну в поганую рожу».

Тон подобный был Кейфу отраден и мил, —

Питер к Дьяволу явно не благоволил,

Ярость Питера старцу по нраву,

Радость в сердце за эту расправу, —

Словно выпили оба по чарке вина.

Чтобы боле на ум не пришел Сатана,

Сной добавил: «Я тайну раскрою,

Этим совесть свою успокою».

Ты же знаешь, я мирный вполне человек

Ни в раздоры, ни в ссоры не лезу вовек.

Получилось на деле другое,

Но намеренье было — благое!

Сам ты можешь разделать меня под орех.

Но прошу, отпусти мне неведенья грех,

Это будет спокойней и лучше для всех,

К новым бедам ведет промедленье,

Разрешить надо недоуменье.

Я поведаю все тебе как на духу,

Восприми как угодно сию чепуху,

Не вреди только сыну и мне, лопуху.

Мы дурного отнюдь не хотели,

Мы о благе всеобщем радели.

Я и сын мой возлюбленный, Пит Питерсон,

Возвращались, луною сиял небосклон,

И не лезли ни сын мой, ни я на рожон.

Это было в ту ночь после казни,

Мы катили себе без боязни.

Мимо виселицы проезжал наш фургон,

Мы расслышали стон, долетавший вдогон.

Сын и я помертвели от жути,

Но решили дознаться до сути.

Кто-то явно стонал, но не призрак, не дух.

И промолвил мой сын тут решительно, вслух:

«Это Рупрехт, прости меня, Боже,

Он не умер сегодня, похоже».

Так и есть, этот плут оказался живой, —

В том поклясться могу я своей головой!

Ибо из-за цепей и колодок

Был подвешен он за подбородок!

Оказалась веревка не в меру длинна,

В чем видна палача-неумехи вина.

Как посмели сего бракодела

Посылать на серьезное дело!

И покуда зеваки шумели кругом,

Рупрехт в петле болтался недвижным бревном.

Но закончилась эта морока,

И бедняга без всякого прока

Под луною стонал одиноко.

Мы в гостях засиделись в тот день допоздна,

На крестинах — как можно не выпить вина!

Были мы веселы, бестревожны, —

Разве капельку неосторожны.

Не по-божески мимо проехать тогда,

Коли с ближним твоим приключилась беда.

Пусть разбойник и был многогрешен,

Но… того…он же недоповешен!

Милосердно из петли его извлекли.

Ведь о славной кончине легенды пошли!

А чудесное это спасенье

Словно знаменье и наставленье.

Потому мы вдвоем, я и Пит Питерсон,

Втихаря положили беднягу в фургон,

Дома цепи заботливо сняли,

Чтобы нам ни на что не пеняли.

Знала тайну одна только Элит, жена,

Добродетельна и не болтлива она.

Не хвалясь, я мужчина изрядный,

Доверяю жене безоглядно.

Элит-умница лучший могла дать совет,

С ней и с сыном, втроем, мы хранили секрет.

Рупрехт пообещал, что исполнит завет!

Мы уверены были всецело,

Что благое содеяли дело!

Представляешь, как мы потешались тайком

Над молвою, что Рупрехт святыми влеком!

Что Волхвы помогали бедняге

В таковой уцелеть передряге.

Что святая Урсула и тысячи дев

За бандюгу молили, ладони воздев.

И волхвам, и святой, право слово,

Дел хватало без черта кривого.

Стоя в гуще зевак, я и Пит Питерсон,

Зубоскалили, можно сказать, в унисон,

Ибо знали секрет и держали фасон.

Мы народ дураками считали,

Впрочем, сами от них не отстали.

Отче Кейф, но когда рассказал я жене

Что народ говорит, та ответила мне,

Мол, те люди разумны бесспорно,

И восторг ее был непритворный.

«Уповал же разбойник на помощь святых!

И по вере пришло воздаянье от них.

Кто так ловко веревку накинул,

Кто столь славно кончину отринул?

Здесь никак не могло обойтись без чудес,

Это ж ясно, что помощь явилась с небес!

Вас же с Питом вело провиденье,

За усердное ваше раденье.

Благодарно и с трепетом должно понять,

Что нам выпало в чуде участье принять!

Три Волхва и Святые хранители, —

Столь нечаянные покровители!

Вот какая троим нам оказана честь —

Мы должны этот факт непреложно учесть,

Подозреньями душу свою не бесчесть».

Отче, так рассудила супруга,

Убедив в том и Сноя-супруга.

Святый Боже, как мог на святых я грешить, —

Что злодея мешали они порешить!

Коль висел бы он прочно, не худо, —

Тут святые явили бы чудо!

Тот, кто недоповешен, валяй, доповесь,

А иначе, палач, для чего же ты здесь,

Справь работу, — лишь только потом куролесь!

От повторного к петле визита

Ты меня бы избавил и Пита!

Кейф, мы Рупрехту пищу давали и кров,

Наконец-то откормлен он стал и здоров.

И, его отпуская из дома,

Знал я — жизнь его свыше ведома.

Не свершивши добра, не обрящешь и зла.

Так не мыслю, но скверные вышли дела:

Лиходею — и казнь не наука,

Да и петля ему — не порука.

Отче Кейф, как настала вчерашняя ночь,

Разбрелись мы по спальням с домашними прочь.

Рупрехт вывел из стойла лошадку,

Он и упряжь добавил вприкладку.

Но ворочалась Элит, не в силах уснуть,

Догадалась, что лошадь хотят умыкнуть.

Разбудила меня, растолкала,

И понудила сцапать нахала!

Моя славная Элит смекнула, меж тем,

Кто кобылу увел, и куда, и зачем.

Не успели курнуть мы, — по тропам

Кони рысью неслись и галопом.

Уверяю, что был это вовсе не сон, —

Как скакали мы, я и мой Пит Питерсон!

Без луны же окрестность безвидна.

Участь наша была незавидна.

Но мы знали округу, считай, назубок,

И нагнали мерзавца, проделав рывок,

Чуть ножом не был я отоварен!

Рассуди, отче Кейф, сколь коварен

Тот, кто должен быть мне благодарен!

Мы скрутили его, мы связали его, —

Все же были вдвоем супротив одного!

Удалось обратать нам детину, —

Мне и Питеру, славному сыну.

Мы опутали вора с макушки до пят,

Чтобы сверзиться подлый не смог супостат.

Оказалось веревок в достатке.

Приторочили вора к лошадке.

«Пит, с тобой мы нарушили Божий закон:

Ведь укравший спасения будет лишен.

Пусть возьмут нас с тобою под стражу,

Но должны возвратить мы покражу».

На бандюгу надели его кандалы,

Дабы не было нам за чужое хулы.

Как мы к виселице торопились,

Ведь на важное дело стремились:

Нам не надо, чтоб люди глумились.

Как и давеча, петля висела, цела,

Мы веревку отмеряли, что за дела!

Что палач недоделал почином,

Было кончено махом единым

Мной и Питером, доблестным сыном!